Память

С тех пор Аллен остался жить у Неа с Маной. Он перевёз к ним свои многочисленные книги, которые, конечно же, не помещались на более скромные, чем его собственные, полки, отчего стали обитать в каждом углу квартиры, поджидая невнимательную жертву. Перевёз одежду, что едва ли потеснила вещи Маны, а вот в шкафу Неа для неё не оказалось места, и даже прихватил с собой историко-филологические исследования, которыми занимался в университете, однако всё ещё ни разу не прикоснулся к ним, бросив их пылиться на столе Неа. Медленно он привыкал к их сумасбродному распорядку дня, который каждый раз чем-то отличался. То Неа вставал раньше всех, готовил завтрак и заваливался дальше спать, пока Мана в это время поднимался, собираясь на практику в детский сад. То, наоборот, первым просыпался Мана и разделял завтрак вместе с Алленом, потому что Неа ворча убегал на подработку. Бывали также дни, когда они все с трудом разлепляли глаза и направлялись в ближайшую пекарню, чтобы подкрепиться кофе и какой-нибудь булочкой. Дни протекали слишком размеренно, отчего иной раз думалось, что все страхи беспочвенны, однако именно эти манящие заблуждения лишь сильнее укореняли их. Аллен боялся каждого момента, когда чужие воспоминания вытесняли его собственные и в голове беспорядочно начинали оживать незнакомые сцены, незнакомые люди и незнакомые чувства, приводящие сердце в смятение. Иной раз даже обыкновенная забывчивость, свойственная всем и каждому, путала его утомлённое сознание и ему казалось, что память всё сильнее увядает. — Помнишь, мы как-то завтракали, — начал Неа, рассказывая очередную историю, которую они вместе пережили, чтобы хоть немного замедлить это забвение, и Аллен внимательно слушал. Иногда это были истории, которые успели поблекнуть в его памяти, и тогда он вбирал каждое слово, наливая воспоминание о них новым цветом, а иногда те, что ещё цвели и оживали, стоило лишь упомянуть их. — И ты попросил меня научить тебя играть… — Стой-стой-стой, — прервал его Аллен, лукаво улыбнувшись. — Всё было не так. Ты сам предложил мне это. Мы тогда как раз сидели в ресторане, в который ты потом устроился. Ты посмотрел на пианино, а потом спросил таким соблазнительным тоном, хочу ли я научиться играть. Неа нахмурил брови и задумчиво склонил голову набок. — Всё было так? — Именно! Ты ещё потом проворчал, мол, я всё не прошу, не прошу, так что ты решил предложить сам. — Конечно, ведь в этот раз ты и правда ни словом не обмолвился об этом, когда обычно просил сразу, — проговорил парень, сложив на груди руки. — Погоди, в этот раз? — Аллен внимательно посмотрел на него, но тот лишь сконфуженно молчал, отчего он рассмеялся. — Так вот откуда было это вечное чувство дежавю. Мы действительно… Он не договорил и Неа крепче сжал его руку, продолжая рассказывать истории, сплетая воедино всё множество жизней, которые он успел прожить, казалось, только ради этого момента. Иногда к ним заходил Кросс и они все вместе проводили вечер за вином, которым тот поначалу не хотел делиться. Как, например, в этот раз, он пришёл и вновь затеял ссору с Неа, не несущую, впрочем, в себе ничего серьёзного, пока Мана и Аллен подготавливали закуски и доставали настольную игру, которую они взяли в прокате недалеко от дома. Глядя на неё, Аллена не покидало смутное ощущение того, что когда-то они уже собирались именно так. Мана нежно улыбнулся, заметив его выражение лица, и сказал: — Помнишь, недавно, после того, как Неа напился, он предложил нам сыграть в монополию? Аллен посмотрел на него со слабой улыбкой. — Не сомневаюсь, что это было кошмарно. — О, да. Я, конечно, знал, что во время неё все забывают всё хорошее и становятся врагами, но не представлял, что всё может зайти настолько далеко, — посмеялся Мана. — Вот, кто бы мог подумать, что в монополии так же можно мухлевать? Аллен взглянул на Неа и тот сразу же возмутился, направив указательный палец в сторону Кросса: — Не смотри на меня так! Это вообще всё этот патлатый засранец начал. — Кому-то стоит быть осторожнее со своими выражениями, — проговорил Кросс с широкой улыбкой и, схватив Неа за палец, начал его заламывать, после чего каждый получил по подзатыльнику от Маны. — Хоть один вечер вы можете провести без этих детских препирательств? Мы собрались здесь ради Аллена, так что, будьте добры, подумайте о нём и прекратите! — его грозный голос лёгким эхом отлетел от стен и он посмотрел на Аллена, ожидая поддержки, но тот лишь заливался смехом. Тогда Мана с улыбкой вздохнул и они, наконец, все вместе уселись играть. За окном бушевал сильный ветер, опуская деревья к земле, забирая остатки листвы и разнося её далеко за пределы серого города, но подобная непогода их совсем не волновала. Неа включил заводную пластинку, заглушающую звуки остального мира, Аллен зажёг лампу, чей тёплый свет приветливо выглядывал из вязаного абажура, и Мана зачитывал правила игры, пока Кросс разливал вино в бокалы. Они сидели так до тех пор, пока последняя капля не была выпита, а после задержались ещё ненадолго, чтобы Неа и Мана вновь смогли исполнить свою завораживающую мелодию, одну на двоих. Аллен внимательно её слушал, вбирая в себя каждую ноту, каждое их движение, стараясь навсегда отпечатать этот момент в своей памяти. — Знаешь, — внезапно начал Кросс, прочищая горло, отчего Аллен невольно вздрогнул и перевёл на него взгляд, — в том Аллене, которым ты станешь, есть отголоски влияния Неа, так что нельзя сказать, что ты забыл прям всё. Что-то осталось. Какое-то время он недоумённо смотрел на Кросса, после чего улыбнулся. — Это такое утешение? Нда, — проговорил Аллен, поправляя очки, — не повезло же другому мне заиметь такого учителя. — Все жалобы к нему, — сказал Кросс и кивнул в сторону Неа. Они вместе с Маной уже закончили играть и вставали с банкетки, когда Кросс широко зевнул, изъявляя своё желание отправиться домой и лечь спать. Мана вызвался его проводить и, под улыбчивое пожелание Кроссу от Неа споткнуться на лестнице, они покинули квартиру. Аллен мельком глянул в окно, отмечая, что погода, казалось, и не собиралась униматься, а после с улыбкой посмотрел на Неа, который быстро понял, что он хотел сказать. — Не смей, — предупредил парень, а Аллен лишь сильнее улыбнулся. — Тебе не кажется, что между ними что-то есть? — шутливо произнёс он и Неа взровался. — Упаси господь! Боже, Аллен, как ты мог о таком подумать. Это несмешно, — говорил он, пока Аллен продолжал смеяться. — В этом доме даже шутить о таком запрещено. — Ладно, ладно. Прости, — тихо проговорил Аллен, в попытках остановить смех, а когда это наконец получилось, утёр слёзы и поправил очки. — Больше не буду. Он посмотрел на Неа, который всё ещё хмурил брови, и сердце с болью сжалось. Ему так не хотелось забывать: ни солнечный блеск в его глазах, что затмевал любой источник света, ни его недовольную морщинку, которая временами являла себя всему миру, ни его улыбку, то игриво лукавую, то невероятно детскую, то безмятежно счастливую, ни движение его рук, когда он играл на пианино. Не хотелось забывать дрожь его ресниц, когда он с трепетной любовью смотрел на Ману, или нежный взгляд, направленный на самого Аллена. Ему не хотелось забывать ничего. Он сжал его руку и посмотрел в окно, где к бушующему ветру присоединился дождь, который с каждой секундой становился всё сильнее и сильнее. Листья метались туда-сюда, подгоняемые ими, и мир за окном всё больше напоминал помехи на экране старого телевизора. Белый шум звучал в ушах и смазанный глитч застилал глаза. — Как думаешь, можно ли считать угасание нашей памяти о самих себе нашей кончиной? — спросил Аллен, не решаясь взглянуть на Неа. — Что вообще есть наша память? Почему она слаба настолько же, насколько велика? Я уже не помню, как мы впервые встретились, — он вновь посильнее сжал его руку, — но всё ещё помню, что всегда любил тебя. На секунду воцарилась ужасающая тишина, словно весь мир поставили на паузу. Неа повернул Аллена к себе и, взявшись за его лицо руками, начал утирать ему слёзы. — Неа… — начал было Аллен, но тот перебил его. В тёплом свете лампы его жёлтые глаза сияли невероятно ярко. — В этот раз я сделаю это. Я буду помнить тебя. Я буду жить, неся твою память, чтобы когда-нибудь, оставив все навязанные роли, мы смогли встретиться вновь и начать нашу новую жизнь вместе, — сказал Неа и поцеловал его. Столь нежно, но жадно, словно желал забрать все остатки его воспоминаний и в конечном итоге увековечить его бессмертие в самом себе. Аллен закрыл глаза, чувствуя, как память всё сильнее ускользает, уносясь куда-то вперёд. Он попытался за неё ухватиться, задержать ещё хоть на мгновение, но ничего не получилось и лишь смутное ощущение чьих-то губ на его собственных задержалось ненадолго, прежде чем его веки дрогнули, раздражённые солнечным светом, и раскрылись. Он присел на кровати, потянулся, зевнул, прикрывая рот рукой, и лишь тогда почувствовал мокрый след на своих щеках. — Что за? — удивлённо спросил Аллен, а после тут же побежал в ванную и посмотрел в зеркало, где отражались его серые, ещё полные слёз, глаза. — Почему я плакал?! — воскликнул он и дверь в комнату тут же с грохотом отворилась, слегка покосившись вбок. На пороге стоял недовольный Канда, который, судя по всему, открыл дверь хорошим пинком. — Эй, гороховый стручок, какого чёрта ты только встал? Поторапливайся! Мы не можем торчать на одном месте так долго, — проговорил он и начал уходить. — Придурок! Научись хотя бы дверь нормально открывать, прежде чем что-то предъявлять! — крикнул ему вслед Аллен, а после чуть тише добавил, глядя на дверь: — Чтоб его. Надеюсь, нас не заставят платить за это. Он вздохнул, а после умылся и принялся собираться, пытаясь вспомнить, что же за сон ему снился, но совершенно ничего не шло в голову. Конечно, такое бывало, сны во все времена забывались удивительно быстро, но ему отчего-то казалось, что именно этот был слишком важным, чтобы можно было так легко выкинуть его из памяти. Однако, стоило его животу громко заурчать, как он позабыл все мысли, кроме одной. — Я хочу есть, — сообщил Аллен Канде, когда окончательно собрался и, всё ещё зевая, вышел к нему. — В дороге поешь, — проворчал тот в ответ и покинул таверну, а после пошёл вперёд. — Этого будет мало-о-о, — протянул он, следуя за ним. На ходу Аллен продолжал потягиваться и разминаться, чувствуя непонятно откуда взявшуюся усталость, словно в один момент на его плечи свалился груз многолетних жизней, но с каждым новым шагом она всё больше сходила на нет. Они шли, не обращая внимания ни на яркое солнце, которое, казалось, разыгралось не на шутку, несмотря на то, что осень уже давно наступила, ни на толпу торговцев, которая сладкими речами и аккуратными движениями затаскивала к себе клиентов под ненавязчивую музыку, ни на простых прохожих, которые заполоняли улицы, оставляя свои душные дома, и мешали проходу. Вальяжные джентльмены, уставшие работяги, одинокий юноша в золотых очках и все остальные — кроме, пожалуй, маленькой девочки, продававшей цветы, которой Аллен подкинул гиней под недовольное ворчание Канды, — оставались позади, пока они продолжали идти вперёд, к дому, к которому его направил Мариан Кросс.