Культя

На сыром полу — как на земле. А в подвале — как в гробу.

Мокро, холодит из под щелей, задувает заунывно. Не ощущается ничего: нет дальше этого подвала, дальше этого отрезка пространства, ни вверху, ни внизу, ни справа, ни слева. Нигде ничего нет и будто и не было никогда. Подстилка, что ему любезно постелили, не греет и Серёже даже кажется, что он заболевает. Но потом думает вновь: это всё самовнушение, не буду думать об этом и пройдёт... Как и всё другое в его жизни. Но не проходит. Он также «за глаза» относился к Птице, Кутху и даже к... да и к нему также. И что теперь? Пустота окутала, душит сильной рукой, не даёт вздохнуть. Глаза слезятся и смотрят на всех на кого не было времени, к кому относились как к чему-то неважному. И теперь он один во всём этом болоте. *** Разумовский вымученно простонал и всё же перевернулся на спину, гулко вздохнув. Кадык дёрнулся, а горло закололо. Стоило бы выпить воды, чуть облегчить свою участь. Руку вновь прошибло болью. Он перевёл взгляд, с еле заметно выступившими слезами, на правую руку. Где-то дальше неё, из самой тёмной и густой тьмы, тянулись длинные, худые и чёрные пальцы. Когти, острые, будто специально заточенные, блестели в этой тьме, отсвечивали и опасно переминались, стуча по плитке. Тук-тук. Они отмеряли каждый «шаг» неизбежно приближаясь. Ближе и ближе. Сергей зажмурил глаза и стал шептать, хотя со стороны это больше походило на молитву. Но молитву не «богу», после всего что с ним случилось молиться богу как-то совсем странно. — Нет-нет, этого нет... Её нет, она не может болеть. — и потом добавил, совсем неуверенно — Его нет. Но пальцы продолжили свой путь не слушая его, будто насмехаясь. Они не были человеческими. Тощие, чёрные, покрытые опереньем, больше похожие на просто кости или палки, руки тянулись слишком далеко для обычных рук. Слишком длинные, у человека не может быть таких, лишь у монстра. И наконец — доползли. Когти сначала лишь огладили его пальцы. Аккуратно так, вызвав лишь мелкий тремор и новый возглас, вновь тихий и уже почти неразборчивый даже в этой звенящей тишине. Но потом, выждав когда парнишка чуть отпустит хватку, вжались в ладонь, переплелись с пальцами, стали царапать, если уж не совсем — резать. — Мхм... — Разумовский больно ударился головой о пол, подушка, или скорее её подобие, отлетела в сторону, а подстилка задралась, оголяя холодный пол об который тот и приложился. Холод на висках чуть помог, глаза открылись. Грудь вздымалась от страха, уголки рта дрожали, струйка слюны стекала по ним, марая и без того грязный пол. Разумовский сжался, прижал коленки к груди и начал поглаживать рукой себя по голове, изредка надавливая, когда боль становилась вовсе не выносимой. Хотелось обнять себя обеими руками, сжать посильнее, но... О, но! Его правой руки уже нет. Кутх был слишком злым и даже когда умирал смог насолить. Серёжа был, пожалуй, рад когда он сожрал Птицу. Но потом... Потом пришёл Гром и всё полетело в тартарары. В конце этого парада безумия Кутх ранил их. Гром лишился... Глаза, кажется. А ему оторвали руку. Он почти не помнит как это было, даже к лучшему. Но «добрый» Кутх решил оставить подарок «злого» близнеца, или просто не смог восстановить их. Хотя, что из него за бог если он не может восстановить простую руку? Возродить — пожалуйста, но рука... Возможно это был ему урок, лично ему — напоминание, которое всегда будет с ним, куда бы он не делся. Слезы всё же крупными каплями застучали по полу. Он беспомощно шмыгнул носом и сжал культю. Но она-то не болела, болит что-то чего нет, что-то ниже, то что так режет. Когти царапали, даже терзали, его ладонь ещё пару минут. Для Сергея всё смешалось в непонятную кашу, всё смазалось и съехало. Но ладонь разодрали, казалось, до мяса и теперь стали крутить пальцы. Тихо так, обстоятельно и долго. Каждый сначала мелко брали во всю огромную и бездонную, слегка шершавую, ладонь, а потом загибали назад будто пытаясь «помочь», разминая. И вновь выкручивали, до хруста, до вскрика. Разумовский опустил руку на пол, чуть подтянувшись, он повёл культёй по смявшейся подстилке, от неприятных ощущений парень зашипел. Даже сквозь бинты всё ощущалось слишком чётко, слишком реально. Он нервно сглотнул и кадык вновь дёрнулся. Стакан воды был схвачен неаккуратно, вода быстро разлилась, но какие-то капли всё же остались. Пошарив рукой вновь он смог найти белый кругляшок. Обезболивающее. Его спасение. Большой палец, самый последний, вновь повернули, на этот раз до конца. Разумовский подавился водой, таблетка предательски застряла поперёк горла. В агонии Сергей вывернулся настолько сильно, что что-то в пояснице, кажется, хрустнуло. Больше он не мог терпеть, потому завыл в открытую: громко, заунывно, как подстреленный зверь, ждущий смерти. Парень прерывался, рвано вздыхал в промежутках, пытаясь нащупать руку, но новый приступ боли заставлял вновь вывернуться, заметаться на «кровати», маша головой так, что она должно быть могла отвалиться. Постепенно всё начало заплывать дымкой, когти стали отходить всё ещё медленно вытаскивая себя, по сантиметру, из его плоти. Веки потяжелели и упали, наконец закончив эту ночную тираду. *** То, что Олег выжил после «игры» — было будто аксиомой. Где-то внутри, в самом начале своей души, если таковая вообще имелась, Разумовский знал — Олег не умрёт без него. Просто не сможет. Выберется из могилы если узнает, что Сергей ещё дышит. Выберется, украдёт его и посадит в подвал, показушно обидевшись. Конечно, ведь как должен вести себя человек перед собственным убийцей? Правильно! От счастья скакать и кричать: ой, как иронично, что вы меня не добили! Волков появлялся редко: через два дня. Чётко в одно и тоже время. Он приносил еду, ставил подносы не смотря на него и заставлял пить таблетки. Это были какие-то таблетки «от» или «для» головы. Что-то наподобие не сильных антидепрессантов, вроде того. Примерно такие давал Рубинштейн, только в бóльших дозировках. Ещё он оставлял обезболивающее. Возможно, где-то была камера и Олег знал о его мучениях, может ему сказал об этом врач, который тайно оперировал Разумовского. Факт оставался фактом, в этом плане Серёжа был ему благодарен... Он часто был ему «благодарен». Но Олег эту благодарность не принимал вовсе. Перевязку Волков делал ночью, когда Серёжа засыпал после ударной дозы таблеток. С этого Разумовский нервно смеялся. Если уж я ему так противен, что он не может сделать мне перевязку пока я в сознании, зачем держит меня? Любит смотреть за моими страданиями? Как бы то ни было, а их... Отношения? Или как это можно назвать после того как один расстрелял другого? В общем-то их отношения не складывались до поры до времени, каждый будто сидел по углам, даже Олег, имевший полную свободу перемещения, жался в дальние комнаты дома, скрывался за дверьми, за одеждой, за всем. И никто не хотел сближаться. Или обоим это лишь казалось. *** — Сука! — в этот раз было больнее и дольше. Этому существу, что мучило его которую ночь, ужас как нравилось то чем оно занимается. Так нравилось по долгу гладить, крутить пальцы, давить на костяшки, почти кроша из своей словно свинцовой ладонью. Часов в подвале нет, но по ощущениям длится всё это намного дольше обычного. Нельзя было привыкать к обезболивающему! Нельзя! — но раньше казалось, что без заветной таблеточки он просто не доживёт до утра. А теперь таблетки не было. Олега тоже не было: он принёс еду ночью, но таблетки обезболивающего на подносе не оказалось. Если днём это не напрягало, то сейчас Разумовский проклинал сам себя за такую-то оплошность. Сергей перевернулся на живот, футболка натянулась и несколько больно свернула кожу. Но не до такой боли ему было. Он сжал культю весом своего тела, это был последний способ, что хоть как-то мог ему помочь. Перекрыть одну боль другой. Серёжа сильно закусил губу, чтобы хоть как-то перевести внимание на что-то кроме фантома руки. Пару секунд и с нижней губы струйкой посочилась кровь, ранка заблестела. Сильно прикусил, прямо на клык насадил, почти разорвал в мясо. Но боль не проходила, словно нарастала вновь и вновь, всё сильнее. Будто волнами: вроде пройдёт на секунду и опять накроет да так, что дышать не получится. Он уже не знал, что делать. Перепробывал вообще всё: даже массаж, но он не помогал. Болит ниже! — кричали ощущения. На это разум лишь отвечал: там ничего нет, там нечему болеть. Но болит ведь! Уши заложило и он даже не сразу заметил щёлку света, что падала куда-то ему на спину, будто деля его пополам. В подвале всегда было темно и свет должен был быть дискомфортным для него, но, похоже, сейчас это последнее что он почувствует. На спину опустилась широкая ладонь, другая поддела его под живот и резко перевернула на спину. Серёжа, наконец, вздохнул полной грудью. На секунду боль отпустила, но будто насмехаясь когти вновь погнали пальцы, все разом, загнули из в обратную сторону. — Что болит? — Волков говорил, старался говорить, отстранённо, но через эту призму не преступности всё равно чувствовалось явное, и очень сильное, беспокойство. — Р-рука... — еле выговорил Разумовский, ошарашенный появлением Олега. Даже не верилось. Может всё же глюк?.. Неужели он настолько громко кричал, что Волков проснулся среди ночи и прибежал к нему? Олег осторожно взял культю в руки и стал мелко и мягко массировать её. Серёжа прикусил распухшую губу и откинул голову. </i>Не то! Не то! Ниже! Там, там, болит!</i> — Нет! Сводит не культю, а то что... Ниже — неожиданно для себя, громко выпалил Разумовский. Даже голос не дрогнул, настолько твёрдым и громким он не был давно. — Говори где болит и сводит — Олег опустил его руку и посмотрел на парня. Взгляд был беззлобным и в действительности чуть беспокойным. Хотя, холодность и некая «механика» движений всё ещё оставалась. Скованность и контроль — вот, что характеризует Олега Волкова. — Я ведь сказал! — Конкретней. — твёрдо остановил его порыв Волков. Серёжа сглотнул — Локоть? — предположил он и действительно повёл рукой ниже, как бы оглаживая его локоть. Самое страшное и одновременно прекрасное — Серый почувствовал его прикосновения. Ощутил их каждой клеткой тела. Внизу теперь ощущалось терзания Птицы и поглаживания Олега. О, как мягко он массировал. Как... Нежно и с каким трепетом он это делал. На глазах выступили слезы. Раньше ведь каждое движение по отношению к нему было таким: нежным, трепетным и желанным... — Мммх, н-нет... Ниже — он сказал это совсем тихо, почти не надеясь, что Олег услышит. — Понял —... но он, как водится, услышал. — ладонь?.. — Волков неопределённо повёл рукой ниже, посмотрел на руку Разумовского и определив, где примерно его ладонь, нажал в самую середину, чуть помял с пару секунд и вновь посмотрел, ожидая реакции. Это и вправду помогало: был ли Олег волшебником или нет, не важно. Боль чуть отходила, а когти отползали, будто пугаясь олеговых рук. Но в последний моменты они всё же зацепились за его, сломанные по несколько раз, пальцы, впились прямо в подушечки и продырявили насквозь так, что ногти раскололись. — Нет... Пальцы. И Олег переплетает их пальцы. Он осторожно двигает их вверх-вниз. Мелко задевает костяшки, будто чувствует его руку. Он делает всё, словно там что-то есть. Словно там нет страшной, перевязанной культи. Словно он может держать его за эту руку, будто знает, что она есть, будто ощущает также как он. Серёжа беспомощно раскрывает глаза и застывает. Он не может вздохнуть, но сейчас ему это, кажется, и не нужно. Он, кажется, умер и отчего-то попал в рай, где всё можно почувствовать и где не надо дышать. Птичья рука шипит и расплывается, растворяется в тьме и уходит. Серёжа думал, что его организм уже не может плакать. После «игры», а потом и Кутха он утратил это умение. Плакать навзрыд он умел в детстве, но не сейчас. Но он как всегда был не прав. Горячие дорожки потекли по грязным щекам, закапали на плечи. На губах, дрожа и прерываясь, неуверенно расплылась улыбка. Жалобная, совсем не великая, какую строил Птиц или Кутх, эта была его — Сергея Разумовского. Она была дрожащей и изредка прервалась, была неширокой, лишь чуть приподнятой уголками губ. — Ш-ш-ш... — Олег чуть согнул его пальцы и огладил уже кулак парня. Он посмотрел на его лицо и второй рукой утёр с одной щеки мокроту от слёз. Волков больше не казался неприступным, чужим, далёким и холодным. Он был таким как раньше: лучистым, ярким, горячим и родным. Серёже даже казалось, что от него исходит мнимый свет. Он был весь в чёрным, с головы до пят, но он был самым ярким здесь. Даже сам Разумовский давно таким не был. Глаза потухли, волосы потемнели, а душа... А была ли она вообще? Чего ей лучится, как олеговой душе. — Я... — Разумовский сглотнул и моргнул пару раз, смотря на свою «руку» медленно переведя взгляд на культю. Но пока Олег держал его ощущение реальности этой руки не уходило. Она была и есть... Всегда, видимо будет. — Ты... — ответил ему Олег. Он посмотрел на свою руку, мелко, точно исподтишка, посмотрел на Сергея и поднёс его ладонь к губам. — Ол-лег... Прости... Прости меня! — с перерывами, громко вдыхая и выдыхая произнёс Серёжа, тут же подскочив и обняв Волкова одной, реальной, рукой. Вторую Олег всё ещё не отпускал. Держал ровно, не больно, нежно, но стойко, словно охраняя. — Давно простил, дурень. Он опустил его эфемерную руку, вернув ему контроль над реальностью. Мягко отстранил и посмотрел в глаза. Свет из открытой нараспашку, наспех, двери озарил Серёжу, заставив чуть сощуриться. С почти жёлтыми на свету и темно рыжими, почти чёрными, во тьме, уже короткими волосами он выглядел прекрасно. Всё ещё было в нём всё, за что можно и нужно любить. Абсурд ли любить его? Абсурд. Но абсурд лично для Олега, только он может продолжить любить его после всего этого рандеву, грязного, кровавого грозного, того, за которое его готов убить каждый. И Олег бы мог. Он беззащитен. Выстрел в голову и быстрая смерть ему и так обеспеченна. И Волков хотел, искренне хотел, в начале сделать так, как все, как Гром, как остальные его выжившие жертвы. Но не смог. Не смог заморить его голодом: вечно делал две порции, клал вторую вилку по привычке, иногда окрикивал его, забыв где он и где сам. Не смог оставить, просто уйдя, забыв. Пытался уйти, но не смог. Не с-м-о-г. И не сможет уже никогда. Серёжа был прав, пожалуй, в одном. В том, что Олег не умрёт без него. Вылезет из могилы и придёт к нему, украдёт, затащит на край света, поклянётся, что убьёт, что замучает, что сделает всё, что сделал Разумовский. Но потом придёт к нему вновь. Сядет рядом, заглянет в глаза, мутные, давно выцветшие и потухшие, а те, в которых даже сам Серёжа не видит былой искорки. Но Олег увидит там надежду, увидит веру, увидит любовь. Увидит все эмоции и в конце — себя самого. Поймёт, что не сможет убить того, кто любит его больше жизни. Того, кто готов был умирать за него с тысячу раз, терпеть пытки, унижения, всё с одной лишь мыслью — Олег. Он один всегда в голове, всегда перед глазами, во снах, в рисунках — везде. Они окутались в друг друге, слишком многое оставили в себе. Потому то умрёт один — с ним его частичка в другом. Но без этой частички жизнь хуже пытки, долгой и мучительной. А никто из них не хочет позволить страдать другому. — Я люблю тебя. — наконец произнёс Серёжа и посмотрел в тёмные, такие глубокие, а главное живые, глаза. Олег улыбнулся, на его щеках выступили милые и поистине родные, знакомые, ямочки. — Я люблю тебя — он взял его за культю, посмотрел любовно, нежно и мягко как никогда раньше. Повёл рукой дальше, по спине и сильнее придвинул к себе, прижал, уткнувшись в шею — И всегда буду рядом. Разумовский был прав в одном — в Олеге.