Снег на пляже

Фуюми не двигается. Она чувствует, как мамины пальцы медленно стискивают ткань её пижамы — так, будто ищут опору, но не находят. — Всё в порядке, — шепчет мать. Фуюми закрывает глаза. Она не знает, с кем мама сейчас разговаривает. Тепло между ними должно было согреть, но холод не уходит. Он прячется где-то внутри, там, где дыхание замирает перед словами, которые так и не были сказаны. — Ты ведь не хочешь, чтобы я оставалась такой, какая есть, правда? Мама напрягается. Совсем чуть-чуть. Незаметно. — Что ты… — Мам, ты мне сказала, что так хочет отец, — перебивает Фуюми. Она поднимает голову, но не смотрит в глаза. Боится, что увидит там то, что нельзя будет развидеть. — Но ты не хочешь. Молчание. Потом — мягкое касание губ к макушке. — Я хочу, чтобы ты была счастливой. Фуюми моргает. Хорошие слова. Но почему-то они напоминают лёд, который растекается тонкой коркой по воде, а потом трескается. — Тогда почему ты плачешь? Воздух в комнате становится плотнее. Тихий скрип — мама чуть сжимает её в объятиях. — Иногда люди просто устают. Фуюми молчит. Иногда люди просто устают. Иногда лёд не тает. Иногда мама плачет по ночам, но никто этого не видит. Она не спрашивает больше. Просто закрывает глаза и слушает дыхание матери. Оно снова ровное. Почти. И всё-таки что-то внутри не даёт ей уснуть.

***

На следующий день Фуюми выбегает во двор, где в углу начал таять тонкий ледяной слой, оставшийся после ночных морозов. Она вспоминает движения фигуристки, раскидывает руки, пытаясь кружиться, но тут же падает. Коленки больно ударяются, и лёд трескается под её ладонями. Губы поджимаются упрямо. Фуюми поднимается. И пробует снова. Её ладошки холодят, но теперь это её личное, маленькое чудо. Верит: если она будет стараться, лёд станет таким же послушным, как у той фигуристки с экрана. Она кружится, раскидывая руки, но её ноги ещё не знают, как правильно двигаться по скользкой поверхности. В следующий миг лёд вновь предательски трещит, и Фуюми падает — на этот раз больнее, ладошки саднят от холода, но она не плачет. Потому что за её спиной раздаётся голос. — Что делаешь? Она оборачивается и встречается с взглядом Тоей. Её старший брат стоит, скрестив руки, и смотрит на неё с любопытством, но без той насмешки, что была раньше. Фуюми поджимает губы. — Тренируюсь, — отвечает она гордо. Тоя хмыкает. Подходит ближе. — Получается? Фуюми вспоминает, как уже дважды упала, и мрачнеет. Тоя вдруг приседает рядом. Он протягивает руку к её ладоням, чуть хмурится. — Покажи. Фуюми упрямо сжимает кулачки, но Тоя не двигается, просто ждет. Тогда она нехотя разжимает пальцы. На коже — покраснения, мелкие царапины от крошек льда. — Дурашка, — тихо говорит он, но не зло. Фуюми фыркает: — Не дурашка! Я тренируюсь. — Тренируешься падать? — Нет! — возмущается она и тут же зажмуривается, когда Тоя вдруг касается её ладони. Но он не дразнится, не жмёт сильно — просто смахивает с кожи ледяную крошку. — Ты неправильно крутишься, — говорит он. Фуюми моргает. — Ты что, умеешь? Тоя отводит взгляд. — Когда-то пробовал. — Покажи! Он хмыкает, поднимается и делает шаг на тонкий слой льда. Ноги его остаются твёрдо на месте. Ещё шаг — и он неожиданно легко скользит вперёд. Тоя делает разворот, чуть не теряет равновесие, но ловко восстанавливается. Удовлетворённо цокает. — Вот так. Если хочешь крутиться, сначала научись скользить. Он оборачивается и видит, как Фуюми смотрит на него широко распахнутыми глазами. — Научи меня! Тоя закатывает глаза, но в уголке губ мелькает едва заметная улыбка. — Ладно, давай руку. Только не врежься в меня, как в тот раз в гостиной. Фуюми загорается. Она забывает о ноющих ладонях, о холоде. Она тянет руку к брату, а Тоя крепко берёт её за запястье. И вместе они делают первый скользящий шаг. После, мама впервые приводит её на общественный каток. Фуюми мнёт в руках варежки, разглядывает лёд — гладкий, блестящий, будто хрупкое стекло. Вокруг люди: кто-то катается уверенно, скользя по льду плавными, точными движениями, кто-то цепляется за бортик, смеётся, кто-то падает и тут же вскакивает, отряхивая снег с перчаток. Мама рядом, поправляет ей шарф. — Хочешь попробовать? Фуюми молчит. Она не уверена. Она смотрит, как мама на секунду поджимает губы, потом улыбается, но улыбка у неё чуть натянутая. — Ничего страшного, — говорит мама. — Я буду рядом. Они заходят в прокат, и вот уже на ногах у Фуюми тяжёлые коньки, шнуровка чуть тугая, чужая. Когда она делает шаг, то ощущает, как под ней непривычно покачиваются лезвия. — Давай руку. Мама берёт её ладонь, ведёт к бортику. Лёд под ногами твёрдый, холодный, чужой. Фуюми осторожно ставит одну ногу, потом другую. Чувствует, как внутри всё сжимается от напряжения. — Ты справишься, — шепчет мама. Но потом убирает руку. Фуюми широко раскрывает глаза. — Попробуй сама, — мягко говорит она. Фуюми судорожно взмахивает руками, удерживая равновесие. У неё ничего не получается. Но мама не вмешивается. Фуюми стискивает зубы, бросает быстрый взгляд на неё, потом смотрит перед собой. Вдох. Выдох. Один шаг. Второй. Лёд скользкий. Коньки слушаются плохо. Но она старается. А мама стоит у бортика и смотрит. Смотрит так, как будто что-то важное должно случиться. Фуюми сжимает губы. Один шаг. Ещё один. Лёд предательски ускользает из-под ног, но она цепляется за равновесие, чуть расставляя руки в стороны. По катку проносится чей-то смех, мелькают силуэты. Она чувствует, как внутри что-то скручивается: ей хочется сделать всё правильно. Хочется, чтобы мама улыбнулась — не той вежливой, тонкой улыбкой, а по-настоящему. Но тело не слушается. Она снова делает шаг, и вдруг – лёд резко подскакивает к ней навстречу. Фуюми падает. Холод пронзает ладони, дыхание сбивается, коньки со скрипом скользят по льду. Где-то рядом слышен детский смех. Фуюми поджимает губы. Она медленно поднимает голову, ожидая… чего? Что мама подойдёт, возьмёт её за руку, скажет, что ничего страшного? Но мама не двигается. Всё так же стоит у бортика. Глаза её мягкие, но она не спешит. Фуюми резко выдыхает. Самостоятельно опирается на ладони, на колени. Пальцы зябко дрожат, но она упрямо цепляется за лёд. Она встаёт. Не с первого раза, но встаёт. Выпрямляет спину, морщит лоб. И тогда мама чуть склоняет голову, а в уголках её губ появляется та самая улыбка — спокойная, но почему-то от неё тепло. Фуюми выдыхает. Делает ещё шаг. И медленно, осторожно скользит по льду. Это её первый урок. Первый шаг к мечте. С этого дня мама старается водить Фуюми на каток по выходным, но ей этого мало. Мама выкраивает время, водит уже четыре раза в неделю, беря с собой Нацуо. Ему очень интересно и он почти не плачет, а радостно угукает. Смеется. Вскоре, Фуюми выучивает дорогу до катка сама. Она не хочет, чтобы братишка Нацуо простудился. На льду ей весело, пусть она и не катается так, как та фигуристка «Индиго» на экране. Фуюми быстро вливается в компанию мальчишек на катке. Они гоняют наперегонки, пробуют новые трюки, падают и смеются. Она носится по льду, ловко лавируя между катающимися, и почти забывает о том, что ещё недавно только училась держать равновесие. — Давай, кто быстрее до конца катка и обратно! — выкрикивает один из мальчишек. Фуюми тут же подаётся вперёд: — Я с вами! Они стартуют одновременно, лёд шуршит под коньками. Ветер играет в волосах, пальцы сжимают варежки, а сердце колотится от азарта. Фуюми ещё не самая быстрая, но упрямая. Даже когда отстаёт, всё равно продолжает мчаться, изо всех сил отталкиваясь ногами. — Да ты ничего! — смеётся кто-то из мальчишек, когда она, запыхавшись, останавливается рядом. Фуюми гордо вскидывает голову: — Конечно! Я ещё быстрее смогу! Скоро она перестаёт замечать разницу между собой и мальчишками. Они зовут её в команду, подшучивают, но беззлобно, а если кто-то из новых пытается её задеть, остальные тут же одёргивают: — Она с нами, не трожь. Фуюми не боится упасть, не боится ошибиться. На льду она чувствует себя свободной. Как-то раз она даже сталкивается плечом с высоким мальчишкой, который катается лучше всех. Он удерживает равновесие, а вот Фуюми от удара падает прямо на лед. — Ай, чёрт, ты как? — он тянет руку. Фуюми морщится, но хватает его за ладонь и резко вскакивает. — Всё нормально, — бросает она, отряхиваясь. Мальчишка усмехается: — Ты бы хоть юбку не надевала, раз носишься, как угорелая. Фуюми опускает глаза на свою форму — аккуратная юбка и куртка, которые мама выбирала с такой заботой. Она чувствует лёгкое смущение, но лишь пожимает плечами: — Зато красиво. Он хмыкает: — Красиво. Но ты всё равно как пацан. И, подмигнув, уносится вперёд. С каждым днём Фуюми всё больше привыкает к новой компании. Они учат её финтам, смеются, когда она падает, но не насмехаются, а помогают встать. В какой-то момент она чувствует себя своей среди них — будто всегда была здесь.

***

В злосчастный из дней, мама идёт (чуть-ли не бежит) к отцу, когда тот возвращается домой поздно. Фуюми стоит в дверном проёме, босыми ногами касаясь прохладных досок. Сонная, потому что снова заснула рядом с Нацуо (или это он рядом с ней засыпает скоротечно?). Брат всё также посапывает во сне, свернувшись клубочком, а она слышит — как хлопает дверь, как тяжко дышит отец. Фуюми не двигается. Лишь смотрит — как мама идёт к нему. Как глаза у неё становятся другими — не печальными, не сильными, какими она была днём, а... просящими. Мягкими, как у кого-то, кто всё ещё надеется. Отец молчит. Он просто стоит, уставший, в сером, помятом пальто. Влажные следы на полу от его ботинок. Фуюми видит: мама будто забывает, как дышать. Она касается его руки. И тогда он, не глядя на неё, делает короткий, ленивый жест — взмах ладони, как будто отгоняет назойливую муху. И тогда — скрипит дверь спальни. Звук задвижки. Фуюми стоит за дверью, и не дышит. Слушает. Полу-вздохи и часы — тик-так, тик-так — как будто отмеряют ей проигрыш. — Почему? — шепчет она в темноту. — Почему ты идёшь за ним? Медленно отступает в тень. Возвращается в комнату. Ложится рядом с Нацуо. Малыш шевелится, его ладошка касается её плеча. Она прижимается к нему и закрывает глаза. Но внутри всё клокочет — обида, отчаяние, что-то едкое, что не хочет быть понятым. Что она делает не так? Разве она не лучше? Разве не больше старается? Не нежнее, не внимательнее? Фуюми сжимает кулаки, ногти впиваются в ладони. В груди медленно растёт злое солнце. Тёмное, плотное, тяжёлое — не сияющее, а выжигающее изнутри. Она вспоминает, как мама смеялась, когда она принесла тот венок из одуванчиков. А теперь в тишине дома слышен отдалённый звук — мама смеётся. Не громко, не счастливо, но — смеётся. И всё внутри Фуюми скручивается в узел. Значит, не хватает. Её, её стараний, её тепла — всё равно не хватает. Она знала, что мама всё равно выберет его. Но втайне надеялась. Что-то внутри кричит: несправедливо. Неужели все старания — просто пыль? Ради мамы она остаётся ребёнком, только чтобы мама почаще улыбалась, играет в догонялки с ребятами в парке и на катке. Фуюми несётся, легко огибая других, уверенно ставя ноги. Мальчишки гонятся за ней, но она ловко ускользает. — Эй, давай быстрее! — выкрикивает кто-то, пытаясь её настигнуть. Фуюми резко поворачивает, но тут же чувствует, как под ногами что-то скользит. Теряет равновесие, а в следующее мгновение — глухо падает. — Ух ты! — один из друзей подбегает, заглядывает в лицо. — Жива? Фуюми морщится, но быстро поднимается. На колготках тёмные пятна от льда, ладони саднят от падения. — Конечно, — фыркает она, хлопая варежками по коленям. — Ты вообще ненормальная, — смеётся кто-то, но в голосе слышится восхищение. — Зато быстрая, — с гордостью отвечает Фуюми. Она замечает, что чуть поодаль к бортику подошли две девочки. Одна из них в красивом платье, другая — в аккуратных лосинах и лёгком свитере. Они смотрят на Фуюми с интересом. — Ты с ними катаешься? — спрашивает одна, та, что в платье. Фуюми приподнимает брови. — Ну да. — Я думала, девочки так не играют. — А вот и играют, — бросает Фуюми, поднимая голову. Девочка смотрит на неё чуть дольше, а потом вдруг улыбается: — А покажешь, как быстро ты ездишь? Фуюми ловит взгляд мальчишек, тех самых, с кем она привыкла носиться по льду. Они молчат, будто тоже ждут её ответа. Фуюми чувствует, как внутри разливается что-то горячее. Как будто она стоит между двумя мирами — и ей предлагают выбор. Она делает шаг к девочкам, но тут же отступает назад. — Я играю с ними, — решительно говорит она, кивая на мальчишек. — Ладно, — девочка пожимает плечами. — Может, как-нибудь потом. Она отворачивается, а Фуюми ощущает странное напряжение внутри. Но стоит одному из друзей хлопнуть её по плечу: — Ну что, продолжаем? Как всё лишнее исчезает. — Конечно! — смеётся она и мчится вперёд, ощущая, как ветер подхватывает её смех. Каток становится её вторым домом. Здесь она — самая быстрая, самая ловкая. Здесь у неё есть друзья, с которыми не нужно следить за каждым словом, не нужно быть слишком правильной или осторожной. Фуюми привыкает к шуму, к ледяным брызгам, что разлетаются из-под коньков, к азартным крикам. Ей нравится быть частью этой стихии, этой гонки. Однажды вечером, когда солнце уже садится, окрашивая лёд в золотисто-розовые оттенки, она снова играет с друзьями. В этот раз они решают устроить гонку — до конца катка и обратно. — Готова? — спрашивает один из мальчишек, подтягивая шнурки на коньках. Фуюми ухмыляется. — А ты? Кто-то смеётся, кто-то хлопает её по плечу. — Раз, два… три! Она срывается с места первой. Ветер бьёт в лицо, волосы выбиваются из-под шапки. Фуюми чувствует, как сердце стучит в такт каждому толчку. Лёд скользит под ногами, но она уже знает, как двигаться, как управлять этим бегом. В какой-то момент она оглядывается и видит, что один из мальчишек начинает догонять её. Он уже почти рядом. Фуюми поджимает губы, ускоряется. Но тут конёк задевает неровный участок льда. Она не успевает выровняться — падает. Лёд встречает её грубо, выбивает воздух из лёгких. Больно. Очень больно. На секунду всё словно замирает. Потом слышатся шаги. — Эй, ты в порядке? Она чувствует, как кто-то трогает её за плечо. Открывает глаза — перед ней стоит тот самый мальчишка. Фуюми прикусывает губу. Её ладони саднят, колени, наверное, тоже в синяках, но она не хочет показывать, что больно. — Конечно, — выдыхает она, цепляясь за протянутую руку и вставая. — Ты крутая, — вдруг говорит он. — Другие девчонки после такого сразу плачут. Фуюми бросает на него короткий взгляд. — Ну, я — не другие, — отвечает она. Она слышит, как за спиной кто-то перешёптывается. — Да, она вообще как пацан. — Да ну, она крутая. Фуюми делает вид, что не слышит. Но дома, когда она сидит на кровати, разглядывая новые ссадины, слова эхом отдаются в голове. «Как пацан». Она уверенная, она сильная, она своя среди мальчишек. Но почему тогда в груди что-то сжимается? Да и мама замечает постоянно пятна на ее колготках, ладони в мелких царапинах, то, как Фуюми перестала брать с собой на каток юбку, как рассказывает постоянно о мальчишках. и скорости. и хоккее. она не хочет брать кукол, что приносит ей мама, а берет машинки Тои, с которыми старший уже не играет. — Фуюми, а тебе не хочется поиграть с куклами? — однажды спрашивает мама, когда дочка уже в который раз проходит мимо полки, даже не глядя на новых нарядных кукол, которых мама принесла для неё. Фуюми пожимает плечами. — Не хочу. — Почему? — мама откладывает на стол вышивание и смотрит на неё с лёгкой улыбкой. Фуюми не сразу отвечает. Ей кажется, что в этом вопросе кроется что-то большее, чем просто интерес. — Мне скучно с ними, — наконец говорит она. — А с машинками не скучно? Фуюми поджимает губы. — Нет. Мама ничего не говорит. Но когда в следующий раз зашивает порванную коленку на её колготках, делает это с чуть более глубоким вдохом, чем обычно. — Ты опять вся в синяках, — мама смотрит на её локти, потёртые в песочнице во дворе, на разбитую коленку. — Это ерунда, — отмахивается Фуюми. Мама прижимает к её ране ватный диск с антисептиком. — Ай! — дёргается Фуюми. — Потерпи, — мама говорит мягко, но её голос слишком ровный, слишком лёгкий, будто она что-то недоговаривает. Фуюми замечает, как её пальцы чуть сильнее сжимают флакон. — Девочки так не лазят по подворотням, — наконец говорит мама. Фуюми отворачивается. Мама молчит. Затем откладывает вату и вдруг проводит рукой по её волосам, чуть взъерошивая. Фуюми не нравится, что мама всё чаще остаётся недовольной. — Не веди себя как пацан, — говорит она, убирая очередную порванную рубашку в стирку. — Ты же девочка, Фуюми. "Ты же девочка, Фуюми." Она морщит нос. Раньше это не имело значения. На льду, с мальчишками, в играх. Там не было разницы, девочка она или нет. Было важно только, насколько быстро она катается, насколько ловко уворачивается от соперников, насколько сильно бьёт по шайбе. Но мама… Мама любит отца. А любит ли отец маму?

***

Ты же девочка, Фуюми. Девочка. Так сказала мама. Но что это значит? Быть как мама? Мама каждый день готовит, стирает, укачивает Нацуо, моет за ним, разбирается в капризах и грязных подгузниках. Она не хочет, чтобы Фуюми шла по этому пути. Но тогда чего мама хочет? Точно не того, чтобы Фуюми бегала, дралась, смеялась громко, как мальчишка. «Не будь как пацан», — говорила мама. Но и «будь как я» — не говорила тоже. Противоречие. И Фуюми от этого хочется кричать. Может, она хочет, чтобы Фуюми была… чем-то посередине? Чем-то другим? И тогда в памяти всплывает тот августовский вечер — наполненный ощущением... Любви. К морю. К маме. К отцу. И к себе. Это было чем-то невесомым, как дыхание ветра, невидимым, как дух — но для Фуюми он был отчётливо видимым. Руки касаются воды, и она покрывается льдом. Легко, радостно на сердце. Из этого проснулась сила. Она представляет солнце — его темноту разрывает ослепительный белый свет. Но сразу же появляется образ отца. Как отец отвернулся. Как даже не посмотрел. Просто сказал: «Я не буду учить тебя. Иди к матери.» Будто вычеркнул. Мама любит отца. Фуюми тоже любит отца. Просто она где-то потеряла это чувство, как старые мамины бусы, что рассыпались по полу. Один шарик укатился под кровать и Фуюми не стала его искать. Но всё равно случайно нашла вновь. Просто она забыла, потому что отец сам — потерялся. А мама всегда остаётся дома. Солнце всегда двигается. Даже, когда кажется, что нет. Она знает, куда солнце пропадает ночью, и знает, куда пропадает отец днём. Он всегда напряжён, говорит коротко, но больше молчит. Никто не просит солнце остаться дольше. Но Фуюми просит. Вернись домой. Вернись светить домой. Как раньше, пускать огоньки с рук. Как раньше, брать её на руки, и летать. И касаться, как жемчужины. И улыбаться… Фуюми пробирается в спальню матери. Выдвигает ящик комода и вытаскивает помаду — тёплого ягодного оттенка, как отпечаток на фарфоровой чашке после утреннего кофе. Вытягивает губы трубочкой — помада ложится неровно, ускользает за контур. В зеркале лицо кажется иным, но она продолжает, стараясь вести аккуратнее. Поднимает подбородок, улыбается, потом подкалывает волосы невидимками, оставляя спереди две пряди, как у актрисы из рекламы духов. Краем глаза замечает мамины бусы на комоде. Пластмассовые, красные, холодные. Берёт их, примеряет. Теперь на каток она берёт платье. Не просто спортивное — лёгкое, воздушное, с пайетками, которое сверкает в свете прожекторов. Оно неудобное, оно мешает, но она терпит. Теперь она не просто разгоняется и врезается в игру. Она кружится, изгибается, вытягивает носки, как видела в тех самых передачах про фигурное катание. Теперь она улыбается на льду, даже если падает. Теперь она осторожнее играет с мальчишками, стараясь двигаться грациознее. Теперь... В самом красивом из своих платьев — бирюзовом, под цвет её глаз. Застегивает белые босоножки. И вот выбегает в гостиную. Леди. Пританцовывает. Сначала перед зеркалом. Потом перед отцом. Вздымает руки, кружится на цыпочках, а отец сидит в кресле. Шуршит бумага, которую он от себя убирает. Фуюми цепляется за него взглядом. Уставший. (Солнце тоже устаёт, как мама?) Его рубашка чуть расстёгнута, а на столике чашка с недопитым чаем. Он не сразу поднимает глаза. И когда поднимает, хмурится. Фуюми старается улыбнуться так широко, как только может. — Пап, — зовет она мягко. — А я красивая? Она ждёт. Ждёт, когда он улыбнётся. Отец всматривается долго, внимательно. Будто не сразу узнаёт в этой маленькой фигурке с размазанной помадой свою дочь. Молчание. Но отец не улыбается. Не говорит, что она красивая. — Пап, я скучаю. Можно мне тебя обнять? Он не отвечает сразу. Может, не слышит. Может, делает вид. Фуюми замирает, боится, что он отвернётся — как тогда. Боится, что снова скажет: «Иди к матери». Но он не говорит. Его глаза — тусклые. Как будто за день в нём выгорело всё, даже свет. Но, может быть, что-то осталось? Отец медленно кивает. Она делает шаг — один. Потом ещё. Отец не двигается. Не зовёт. Не отталкивает. Тогда Фуюми подходит вплотную. Аккуратно. Становится рядом. Слишком маленькая для объятий. Приходится забраться коленями к нему на колени, как раньше. Она обнимает его — неловко, неуверенно. Руками за шею. Лицом — в плечо. Его рубашка пахнет чаем и дымом. Сначала он сидит, как будто окаменел. Но потом — не сразу, но потом — обнимает в ответ. Осторожно. Рукой по спине — коротко, тяжело. Но это всё же прикосновение. Фуюми замирает. Не плачет. Не смеётся. Просто чувствует: тело отца, его тепло. Вес его руки. Словно всё это — настоящая, редкая магия, которая может исчезнуть, если пошевелишься. — Я скучаю, — повторяет она уже тише. Как будто внутри лопнула тонкая ниточка. — Я знаю, — говорит отец. Просто. Ровно. Без пафоса. Но Фуюми держится крепче. В этом моменте нет идеального понимания. Но есть тишина. И свет. Еле-еле, но он снова есть. — Такая красивая у меня дочь... Фуюми сильнее утыкается в его плечо так, что помада размазывается об ткань. — Ты не должна так наряжаться, — в его голосе слышится резкость. Она вскидывает голову, будто вынырнула из теплой воды в ванной. — Это не для тебя. Ты ещё ребёнок. Фуюми поджимает губы. Слёзы подходят к горлу, но она не позволяет им выйти. Не сейчас. Не перед ним. — А маме — можно? — Мама — взрослая. Это другое. Фуюми не отводит взгляда. — Но мама плачет. Мама ждёт тебя. А я... я делаю всё, чтобы она улыбалась. Глаза его опускаются. Руки — крепко сомкнуты на подлокотниках. Как будто отгородился. — Тебе этого не понять, — говорит глухо отец. — Иди сними это. Сейчас же. В груди — как будто опрокинулось что-то тёплое. Превратилось в воду. И всё холоднее. Холоднее. Фуюми стирает помаду тыльной стороной ладони. Отвернувшись, выдыхает. — Я хочу заниматься фигурным катанием. Она сползает с его коленей. Бусы давят на шею. — Фигурное катание? Ладно, — отец отмахивается от Фуюми рукой. Не сердито. Не грубо. Но — окончательно. Так, как закрывают дверь. Но Фуюми все равно любит. Любит, потому что это ее отец. Потому что в её памяти ещё живы мягкие прикосновения к волосам, теплый голос, ласковый смех. Любовь в её сердце — это щит, защищающий от жара. Но со временем даже этот щит трескается.

***

Каток — другой мир. Почти как море в конце сентября, когда пляж пустует, и становится тихой гаванью. Спокойный, свежий, прохладный. В воздухе — звук разрезаемого лезвиями льда, мягкого эха голосов и скрипа коньков. Ей нравится этот звук. Этот мир… Неимоверно мягкий, светлый, добрый. И учитель такой же, как мир. Он не кричит, не давит, не требует невозможного. Он играет с ней, вводит в ритм движения, учит ловить баланс, ощущать лёд. Каждое занятие — маленькое приключение, и Фуюми погружается в него с головой. Каток помогает понять, как двигаться вместе со льдом, а не против него. Как доверять ему. Лёд под коньками — не просто поверхность. Он живой. Она чувствует его. Он отвечает ей. С каждым шагом всё больше. И Фуюми учится верить — шаг за шагом, круг за кругом, мягкими скользящими движениями. Тянет руки вперёд, будто хочет ухватиться за невидимые нити мороза. Её тело отвечает, послушно настраиваясь на тонкий зов стихии. Иногда под ногами вспыхивает лёгкий иней. Иногда воздух становится чуть холоднее. Летом мама впервые спрашивает: — Не хочешь поехать к бабушке? Фуюми сначала не отвечает. Но потом кивает. В её голосе звучит что-то тихое: — Можно я немного там побуду? В поместье семьи Химура пахнет пихтами, а еще воздух разряжённый, потому что они живут среди гор. Совсем не как дома... В этом поместье царит порядок, да время здесь течёт по-другому: размеренно, по кругу, как стрелка старинных часов. Бабушка говорит негромко, но властно, словно её слова — приказ, даже когда она просто спрашивает, как прошёл день. Во дворе много цветов. Уже распустились синие лилии. Бабушка даже называет их "мамиными". Фуюми касается лепестков, но они... не привлекают. Цветы красивые — такие же, как на акварелях в маминой спальне. Но всё равно не её. Взгляд Фуюми цепляется за пруд. Старый, глубокий. Тёмная вода едва колышется, будто дышит. И там, среди тихой глади, покачиваются широкие листья. Пробивается ещё один росток. — Это кувшинка, — говорит бабушка, заметив её интерес. — По листьям вижу. Пока не зацвела. Фуюми молчит. Смотрит долго. Возвращается к пруду каждый день. И как-то вечером, лёжа на животе с телефоном, ищет в интернете фотографии кувшинок. Цветок — нежный, светлый, парящий над водой, почти невесомый. Вот что ей нравится. — Бабушка, когда она зацветёт… — М? — Пожалуйста, передай мне её семена. Или ростки. Я хочу посадить кувшинку в нашем пруду. Бабушка улыбается краешком губ. — Хорошо, Фуюми. Обещаю. Когда расцветёт — она станет твоей. Фуюми закрывает глаза. Её дыхание ровное. Это будет её цветок. Кувшинка — упрямо пробившаяся сквозь тень. Ожидающая света. Ждущая своего часа. А дома… Дома, как в стоячей воде, всё по-прежнему. Ничего не происходит и кажется, что изменений нет. Но на дне уже прорастают семена кувшинок.