Снег на пляже

Кабинет врача пахнет спиртом. Здесь, в целом тихо, только слышно, как Тоя дышит — неровно, часто. А еще гул машин и скорых. Эта весна — ветряная, совсем не тёплая. Энджи поправляет рукава водолазки. Рей кутается в кардиган, как обычно, и в её лице он отмечает ту же бледность, что у сына. Не уходит даже под синим светом лампы. Врач проделывает манипуляции, потом — шелест причуды — залечивает часть ожогов Тои. Спокойствие Энджи обманчиво. Мысленно прокручивает: голос Тои, сияющие глаза, просьба «ещё чуть-чуть», пламя, которое он не удержал. Он же сам хотел. Я не давил. Он уговаривал меня. Он… — У него нет термостойкости, — говорит врач, наконец. — По крайней мере такой, как у вас. Энджи не отвечает. Его взгляд становится ещё жёстче, и врач, не дождавшись реакции, продолжает: — Причуда усиливается, это верно. Ваш сын унаследовал ещё более мощную форму фактора огненной причуды... И огненный фактор у него выше, чем у большинства. Возможно, даже выше, чем у вас, когда вы были в его возрасте. Но тело… не адаптируется. Не успевает. Оно слишком слабо для той температуры, что он сейчас вызывает. — Насколько это опасно? — голос звучит глухо. В горле Энджи пересохло. — Уже опасно. Если продолжит в том же духе — ожоги станут необратимыми. Смертельными. Физически он пошёл в свою мать. Это значит, он не создан выдерживать огонь, а скорее приспособлен справляться с низкими температурами. Вы же понимаете, господин Тодороки, — врач чуть смягчает голос, — Иногда не каждая сила — благословение. Особенно в детском теле. Энджи кивает. Как только Тоя приходит в себя, он берет его на руки, несёт до автомобиля. Мальчик притих. Бинты пахнут йодом, и от ребенка до сих пор ощущает запах горелого. Все трое молча садятся в машину. Молча входят в поместье. — Прости, папа, — шепчет Тоя. — Я правда думал, что смогу. — Ты… — Энджи запинается, а потом говорит ровно: — Ты не виноват. Ты старался. И сделал больше, чем мог. Слова — правильные. Но в них нет ни тепла, ни облегчения. Лишь сдержанность. И что-то ещё, что Энджи сам боится распознать. Вину? Он ведь всегда верил, что сила — это главное. Сила — это путь. Он создал семью, чтобы родить героя. Героя, который выдержит. Преодолеет. Поглотит стихию и станет ею. Но теперь этот ребёнок горит. А у него нет способа это остановить. Нет силы, чтобы спасти. Что же делать дальше?

***

Энджи стоит у окна, пока на столе остывает обычный чёрный чай. Он любит его с малых лет, особенно немного остывший и потому успевший выделить из себя концентрат вкуса. Это деликатес, тесно связанный с логикой времени. Базовый напиток — глухой к личному отклику. При своей начальной температуре напиток обжигает, потому осязается как сплошная категория болезненности. Свойства чая, в контексте инструмента излечения или же в стадии подачи, опережают его вкус. Где-то наверху спит Тоя. Или не спит. Может, лежит с открытыми глазами, как делал он сам в детстве, когда учился терпеть боль. Он же сам просил. Он сам хотел большего. Энджи опирается рукой о подоконник, стискивая край так, что белеют костяшки пальцев. Смотрит в темноту, и в ней мерещится пламя — не привычное, своё, а дико-хрупкое, сына. Он же был так рад… Горящие глаза сына — не от боли, от восторга — вспыхивают в памяти, и сразу за ними: синяки от ремешка аппарата, кожа, слезящаяся от ожогов. И его, Энджи, крик: «Остановись! Прекрати!» Он не должен был гореть. И от этого в груди распирает тяжесть. Он всю жизнь двигался в одну сторону: вперёд. Выше. Сильнее. Наметил путь, и пошёл по нему не один. Протащил за собой жену. Потом — сына. Я не создал ребёнка. Я вывел силу. Всегда знал, чего хочет. И когда считал, что цель близка — ошибался. Героя, способного превзойти Всемогущего. Героя, в котором сольются лёд и пламя. Гармония противоположностей. Совершенство. Нарциссизм воплоти. Совершенство несовершенно. Совершенства не существует. Со-вершенства. И как очередной удар в крышку гроба вторгается голос врача: «Даже смертельно опасно». Смертельно. Тоя ведь, наверное, не понимает даже ещё, что такое смерть. Конечно, не понимает! — усмехается себе Энджи. Во рту так горько. Он уверен: завтра его схватят боли под ребрами, ведь он опять не ел весь день. Он и сам в его возрасте не понимал. В книгах мертвецы всегда оживали, и смерть казалась иллюзией: даже родные уйдут, мы всё равно встретимся рано или поздно где-то. Теперь Энджи знает: смерть — это навсегда. И смерть Тои в сию секунду видится не гипотетической угрозой, не возможным вариантом, а чем-то, что тянет свои костлявые руки ближе и ближе. Не кто-то, где-то, там. Тоя. Я могу потерять его. И рождается мысль как отрава: и что? Что будет, если я его потеряю? Что изменится? Если я остановлюсь — всё, ради чего я жил, потеряет смысл. Если не остановлюсь — я могу потерять сына. Если остановится, Энджи раскручивает образы в голове, то останется пустота. Потому что тогда что останется? Несовершенная сила его? Недостроенная мечта? А пустота и неизвестность — страшат. Но потерять сына — звучит не страшно. В конце концов, он может завести ещё одного. И сердце так тешит мысль, что у этого ребёнка получится. Получится соединить лёд и пламя. Это парадоксальное знание: ему нужен всего-то четвертый. Если выберет второе — ничего не изменится. Сохранится его безопасная скорлупа-среда. Изменения — это так сложно, не правда ли? Но проходит время — чай остывает, показывая матовую плотность своей структуры. Теперь это единственно узнаваемый и незаменимый в способе связываться со свойствами сред напиток. Энджи отходит от окна, опускается в кресло. Засыпает, успокоившись мнимым решением вопроса. Словно погружается в омут тёплой воды или падает, и его ласкает ветер. Никаких решений больше принимать не нужно. И больше слов не нужно. Ведь сказать их некому. В этом сне нет цельного — расплывается, утекает водой сквозь пальцы, испаряется. Даже нестерпимого света нет. Глухие звуки, запахи — едва уловимы, но есть один, что выбивается: запах кожи новорождённого. Белый свет режет глаза. Он жмурится. В его руках свёрток. Он держит своего сына. Младенец такой крошечный, странно тёплый, уже не кричит. Сжимается малюсенькая ручка, Энджи заглядывает в бирюзовые глаза малыша. Заплыли от слёз. Вот бы он никогда не плакал… Трепет в груди поднимается, ударяет в голову. Энджи улыбается — впервые так сильно, ярко. Хочется танцевать, кружиться с младенцем на руках, петь во всё горло. Это совершенно неожиданное чувство. Не радость победителя. Не чувство исполнения долга. Не гордость. Это чувство выбивает почву из под ног. Это лучше всего на свете. Но сердце быстро ухает. Страшно. Как этот малыш будет жить в жестоком мире? Маленький, слишком живой. Наверное, он — не то, чего он ждал. А ожидания часто разбиваются о реальность. Да и откуда ему было тогда знать, какого это встречать своего сына? Он не похож на силу. Он не похож на оружие. Он похож на... Человека? — приходит мысль. В глазах как назло собираются слёзы. Младенец морщит нос, выпускает тонкий хриплый звук. И Энджи в ответ говорит: — Всё будет хорошо. Я сделаю тебя сильным. Слова рвутся раньше, чем он успевает подумать. Миг — и руки Энджи становятся горячими. Ребёнок в них извивается, кожа краснеет. — Нет, нет, подожди… Жар не останавливается. Тоя плачет. Громче. Громче. Пелёнки загораются. Палата начинает плыть, превращаясь в языки огня. Вдруг вместо палаты Энджи стоит на скале. Прыгает, летит выше и выше, долетает до солнца. Оно слепит. Такое горячее. Невыносимо. Дезориентация, нет управления. Падение. В воду. И тогда Энджи просыпается. Резко. В кресле. Раннее утро. Икар. Энджи закрывает глаза, пытаясь удержать сон, но тот рассыпается. И остаётся только ощущение: он упускает нечто важное. Медленно поднимает руку, смотрит. Ею он держал младенца. Ею он отталкивал Тою. Ею же обнимал, если обнимал — не как отец, а как скульптор, проверяющий форму и прочность глины. Но скульптор не он. Лишь дающий глину. Вплетается момент, который, как он думал, забыл. Конечно, что значит какая-то картина против проявления причуды у Тои? Так ясно всплывает, будто это было вчера. Энджи — не поклонник искусства, но сегодня, наступая на горло своей… он и сам не понимает чему? Гордости, наверное. Да, наступая на кость в горле своей гордости, юный крепко сложенный мужчина поправляет пиджак, затем галстук. И направляется в гостиную, где его уж ждёт взволнованная Рей. Она в красивом платье, и впервые ее бледность (дело вовсе не в альбинизме и не в волосах) не так сильно бросается в глаза. Теперь она действительно походит на даму светского общества. Он берет её ладонь в свою — такая холодная напротив его, помогает надеть пальто. Такси довозит их до картинной галереи. В городе ноябрь не слишком дождливый, и Рей почти не смотрит на мужа. На багряные листья, на пёстрые вывески магазинов, на прохожих. А Энджи — на неё. В галерее пахнет лаком, старым деревом и какими-то цветочным духами, излишне сладкими. Люди рассеянно переговариваются, шагают медленно, с важным видом: будто несут не только себя, но и свои культурные ожидания на плечах. Энджи чувствует себя чужим. Это всё — от приглушённого света до багровых бархатных занавесок — не вписывается в его внутренний образ себя: мягкое, утонченное, древнее. Ему бы вернуться в тишину своего зала, где тренирует удары. Но он идёт за Рей. Она не спешит, движется грациозно — будто принадлежит другой жизни. А на деле примеряет “красивую” картинку. Девочка из провинции, из традиционной семьи, не признающей искусства. Прямая спина, идеальная осанка, тонкий стан, облаченный в платье глубокого синего цвета, со скромным вырезом и длинным рукавом. Рядом с ней Энджи кажется себе не героем, а каким-то простачком-дурачком. Они входят в один из боковых залов. В нём — лишь несколько человек и большая, драматическая картина «Оплакивание Икара» (1898) Герберта Джеймса Дрейпера. Загорелый юноша — мёртвый — лежит на скале, и тело относительно цело. Энджи видел падения и похуже. Изломанные тела, торчащие кости. Крылья Икара — тоже целы, вопреки мифу, где воск растаял. Он навсегда заснул в окружении нимф. Вдали, на скалах, лучи заходящего солнца лишь подчеркивают конец. Свет падает с небес, но ничего не меняет. Солнце неумолимо. Энджи засматривается. А Рей следует дальше. Что-то в этой картине зовёт его. Что-то откликается. Мальчик, свалившийся с неба. Он впервые смотрит не глазами, а сердцем. Изнанка полотна — не мазки, анатомия, сюжет — тяготит. Эта тяжесть впивается в его плоть клещами — словно внутри полотна заперты не персонажи, а страхи. Его. — Думаешь, он знал, что упадёт? — он не знает к кому обращается: к жене, к мальчику на картине, к себе. — Думаю, не хотел верить. Даже если знал. На обратном пути Рей молчит. Она сидит, аккуратно сложив ладони на коленях. Такси движется плавно, почти неслышно, и Энджи думает, что мог бы привыкнуть к этой тишине. Почти — если бы внутри не бушевало что-то неоформленное, беспокойное. Картинная галерея отступает, и вместе с ней — Икар. Это всё не важно. Мелочи. Иллюзии. Когда они заходят в дом, часы пробивают десятый час. С кухни пахнет рисом — нянька, должно быть, разогревала ужин. Женщина спешно покидает поместье. Рей скрывается в спальне, а Энджи почему-то сразу поднимается на второй этаж. Тоя уже наверняка спит. Открывает дверь в детскую — свет ночника мягко подсвечивает стены, Тоя разметался по кровати, будто истязаемый кошмаром. В комнате душно. Жарко. В соседней кровати спит Фуюми: ладонь под щекой, пальцы поджаты, дыхание ровное. И вдруг — воздух дрожит. Тонко, почти незаметно, как вблизи от пожара. Энджи замирает. Секунда — и в комнате становится невыносимо жарко. На лбу мальчика — капли пота. Щёки заливаются алым. Он вскрикивает, просыпаясь. — Папа! Из ладоней Тои вырывается пламя. Сначала — тонкой нитью, потом — рывком. Одеяло вспыхивает у края, но тут же гаснет — Энджи успевает накрыть огонь своей рукой, резко, без паники. Он приучен. Его кожа не горит — привычка, тренировка. Это не занимает даже пары секунд. Мальчик округляет глаза. В бирюзовом рассыпался страх. Температура падает. Только запах гари остаётся в комнате. Вот оно. Пробуждение.

***

Что он ощущает в этот момент? Желание защитить. В радужке отражается он сам. Но Энджи видит не себя. Вернее, не того себя, кто он есть сейчас. А мальчика, что дрожит в темноте. Глаза, говорят, зеркало души, а глаза рёбенка отражают его. Спрятанную под сотней замков иглу, далеко-далеко, на острове. Мальчик рвет на себе волосы — лезут клоками алые пряди. Губы кровоточат, а тело содрогается от слёз. Энджи сжимает кулаки. Ногти впиваются в кожу. Отпустите. Не сейчас. Не место. Не время. Ненавидеть слабость. Не видеть слабость — в себе. Звон сквозь грёзу пробивается — будто колокола. Он их не слышал никогда. В этом одного слово-отзвук: Икар. Он поднимается. Ноги ватные. Звон распадается. Всего лишь будильник. Идёт к столу, выключает. Чай в кружке давно остыл. Он не пьёт его. Вместо этого дрожащими пальцами набирает в поисковой строке “миф про Икара”. Дедал. Он чувствует странное узнавание. Мастер, создавший лабиринт. Но главное — отец. С каждой строчкой перед глазами всё чётче встаёт отражение: талантливый, целеустремлённый. Создал не просто путь, а искусственный выход из ловушки. Придумал крылья. Сделал невозможное. И отпустил сына в небо. «Не поднимайся слишком высоко — солнце растопит воск. Не лети слишком низко — море поглотит тебя». Предупредил. Пытался уберечь. Всё рассчитал. Энджи задерживает дыхание. Победителей в легенде нет — только попытка спасти и потеря. Дедал сам дал крылья, привязал к плечам, сам сделал, смотрел за полётом. И что в итоге? Перечитывает ещё раз: Икар ослушался. Вознёсся слишком высоко. Солнце растопило воск, и он пал в море. Взгляд скользит вниз. Дедал выжил. Вернулся. Но потерял сына навсегда. Энджи пытается представить каково это — потерять сына? Потерять часть себя? Мысль застревает, не превращаясь в образ. Это слишком… Скользко — крылья? ребёнок? время?

***

Туманное утро. Неопределенное небо, что не может четко сказать ни «да», ни «нет». Энджи никуда не уходит. Остаётся слушать тишину дома — после вчерашнего она напоминает белый шум. Где-то наверху, в детской, Тою перевязывали. Где-то в себе — он тоже пытался наложить повязку. Её шаги он слышит раньше, чем оборачивается. И не горит желанием смотреть на неё. Энджи понимает, что увидит: у матерей с детьми связь всегда крепче. Не сразу находит слова. — Он ведь... не должен был обжечься. Не так рано. У него сильная причуда. Очень сильная. Но тело... — Ты же знал, — голос Рей мягок. — Видел, как он задыхается после каждой тренировки. Энджи молчит. Видел. Думал — перерастёт. Приспособится. Потому что сам когда-то задыхался и не умер. — Он просил, — Энджи чуть повышает голос. — Он хотел большего. Хотел быть похожим на меня. Я думал... я думал, это значит, что он готов. — Он — ребёнок. Он хочет быть похожим на тебя не потому, что готов. А потому что ты для него — весь мир. Она ставит кружку на стол. Его глаза невольно задерживаются на её пальцах. — Я думал, он такой, как я. Думал, выдержит. Я... не хочу ломать его. В горле ком, сухость на языке, и какой-то глупый страх — перед женщиной, которую он сам когда-то выбрал как инструмент. Рей хмурится, будто хочет сорваться. Но отворачивается к раковине. — Ты хочешь остановить тренировки? — Да.

***

Позволит ли он себе чувствовать? Не удаляться от них, а окунуться прямо с головой. Он же герой… Энджи постоянно с ними сталкивается, пока спасает людей. Кто-то кричит, кто-то плачет. Но на себе держит поводок от чувств. Отвлекают. Но сейчас именно отсутствие чувства — и есть слабость. Будто страх за сына — не чувство, а знание. Факт, который нужно оценить и переработать. Рационализировать. Энджи отстёгивает поводок. Каково это — потерять сына? Он представляет. Белесые волосы, руки — в ожогах, кошачие глаза. Он больше не найдёт в них ответа. Глаза, которые не могут найти в нём ответ. А теперь — больше не откроются. В голове — обрывки: его первый крик, первые шаги, первые искры пламени, первый ожог, первый сломанный голос. «Смотри, папа, я сильный, правда?» Энджи идёт к телу, покрытому простынёй. Открывает. Чувства в пустоте. Он закован в гипс. Потому что в этот момент понимает: ничего больше не имеет смысла. И Энджи — нет, не герой, не легенда, не символ. Просто человек, который дал крылья, и не удержал. Он скатывается по стене вниз. У могилы того, кого сам подтолкнул к небу. Икар летел, чтобы быть увиденным. Чтобы доказать. Чтобы любили. А Энджи теперь видит: он смотрел на сына — и не видел. Он стонет сквозь зубы. Если он его не спасет, то как тогда спасать всех? Как после этого он может считаться героем? Для себя. Но это не падающая высотка, или землетрясение, где просто успевай вытащить, отдать врачу, и человек уже тебе благодарен. Это Тоя. Это происходит дома. Здесь ничего не падает. Здесь нет прямой катастрофы. Только смутное её ощущение. Как разрешить эту загадку? Стать снова человеком. Остановиться. Увидеть себя. Что же я творю в конце концов? Снять доспех из цели, предназначения, оправданий? Заглянуть в свою пустоту. Разглядеть, что за человек держал ребёнка на руках и обжёг его. Что за человек мечтал о силе и прошёл мимо жизни. И он отчасти видит себя в сыне. Маленький шаг — но шаг. Поднимается наверх — медленно. Замирает перед дверью комнаты Тои. Думает: а если он проснулся? Если смотрит в потолок, боится и ждёт слов — не о силе, а о себе? Если просто ждёт, что его не бросят? Энджи не знает, что скажет. Но на этот раз — решает не знать заранее. Он поднимает руку… и стучит. Дверь не сразу отворяется. Ни звука не слышно. Энджи уже собирается отступить, дать себе отсрочку, но в этот момент слышит: — Да… Голос Тои — севший, сиплый. Тоя лежит боком на постели, смотрит в стену. Энджи входит и закрывает дверь за собой. Просто стоит. И вдруг осознаёт, как странно быть в комнате сына. Как будто он гость. Как будто здесь нельзя громко дышать — чтобы не спугнуть что-то важное. — Тоя… Мальчик не оборачивается. Наверное, ждёт чего-то знакомого — упрёка, анализа, диагноза. Вместо этого Энджи садится на край кровати. — Ты ведь не спишь, — тихо говорит он. — Не сплю. — Больно? — Немного. — Я… — Энджи запинается, и слова, отрепетированные годами, привычные как команды, внезапно оказываются бесполезными. — Я видел сон. Как ты родился. Он ждал, что Тоя засмеётся, отмахнётся. Но нет — мальчик поворачивает голову. Смотрит. Тихо. Внимательно. — А каким я был? Энджи опускает глаза, будто вспоминая. — Маленьким. Совсем. Всё время щурился от света. Я… боялся взять тебя на руки. Руки тряслись. Не от страха уронить, а от… ощущения. Ты был таким… живым. Я держал тебя, и думал: вот он, смысл. Чистый. До всякой идеи. Просто ты. Тоя моргает. Слишком быстро, чтобы не заметить. Но не отворачивается. — А потом всё стало про силу? Энджи не отвечает. Не нужно. Они оба знают ответ. — Я ведь правда хотел стать сильным, — шепчет Тоя. — Ради тебя. Я думал, если стану… ты будешь рад. Ты сможешь мной гордиться. Энджи закрывает глаза. Сердце стучит глухо, тяжело. — Я гордился, — говорит он. — Только не тобой. Своей идеей. Я сделал тебя её заложником.

***

На экране телевизора гремит финальный монолог Всемогущего — его фигура залита светом, голос звенит. — "Я могу быть героем!" — вслух повторяет маленький Тоя, с сияющими глазами, как миллионы других детей. И вдруг — рука отца ложится ему на плечо. Энджи не улыбается. Он смотрит на сына так, будто услышал не фразу из мультика, а клятву. — Ты действительно можешь. Тоя поворачивает голову: — Папа?.. Энджи опускается на колени. Рядом с диваном, рядом с пижамой с принтами героев — реальность. — Ты особенный. Ты не просто ребёнок. Я женился на твоей матери не ради любви. Я выбрал её, чтобы создать тебя. Ты — мой замысел. Моё продолжение. Мой ответ. Тоя моргает. Он не понимает. Только чувствует — что-то важное. — Я пытался стать Номером 1… Но понял: я не смогу. Но ты… ты пойдёшь дальше. Ты сможешь стоять на вершине, выше всех. Превзойти самого Всемогущего. И весь мир будет смотреть на тебя снизу вверх. Энджи протягивает руку. — Ты пойдёшь со мной? Примешь моё дело? Даже если это будет тяжело? Тоя прикусывает губу. Потом, неуверенно: — А… это будут весёлые игры? С причудой… и с тобой? Энджи слабо усмехается. — Может быть. Немного. А потом начнётся настоящее. Настоящие тренировки. Настоящая жизнь. Мальчик пожимает руку. Он верит. В игру. В отца. В мечту. — А теперь, — Энджи резко поднимает его на руки, — я покажу тебе твой мир. Он подходит к окну. Открывает его. В воздух врывается осенний ветер — пахнет гарью, листвой, ночью. И вот — огонь. Вспышка под ногами. Тоя вскрикивает и прячет лицо в грудь отца, но Энджи уже отталкивается от земли, уносясь в небо. Их поднимает жар, как на крыльях. Дом становится маленьким. Деревья — пятнами. А потом: только небо. И звёзды. И город, плывущий внизу, как забытая игрушка. — Смотри, — говорит Энджи, глядя вперёд. — Вот здесь ты будешь. Здесь — на вершине. Один. Здесь — где никто не смеет приблизиться. Где ты станешь богом. Икар ещё не знает, что крылья могут плавиться. Сейчас он только чувствует ветер. И то, как отец держит его крепко. И то, как небо дрожит, будто признаёт: да, он избранный.

***

Долгая пауза. И в ней что-то меняется. Между ними, в воздухе, становится теплее. Как будто кто-то впервые открыл окно в этой запертой комнате. — Я не знаю, как быть отцом, — честно признаётся Энджи. — Но хочу научиться. Если ты позволишь. Тоя сжимает кулак под одеялом. Потом медленно кивает. — Хорошо.