Снег на пляже

Рождаясь, мы покидаем уютный мир, где нет ни вопросов, ни ответов. Мир, не требующий принятия решений и несения ответственности за них. Мир без слов. Ведь слова нужны для связи с другими. А никаких других еще нет. Они ждут нас там, снаружи. В этом холодном неуютном месте, полном нестерпимого света, каждый из нас поначалу желает только одного — поскорее воссоединиться с тем единственным знакомым теплом, что привело нас сюда, в какой-то момент предательски отвергнув. Ничто никогда не станет роднее и ближе, но и оно продолжит постепенно отдаляться, сокращая сеансы мнимого воссоединения, однажды исчезнув навсегда. Каждый из нас — непрерывно удаляющийся из своей колыбели вояджер, бороздящий бесконечную пустоту собственного одиночества в поисках братьев по разуму.

Предисловие к песне «Вояджер-1» с альбома «Выход в город».

Глаз ей не сомкнуть, ведь едва разум отключается, попадая куда-то в подпространство, один за другим крутятся кубиком-рубиком кадры: пламя обхватывает руки брата, и в огне красуются неестественным пятном глаза-бирюза отца, а посреди этого она, словно тень, зло шепчущая «если он сдастся — я займу его место». Фуюми ворочается, пряча лицо в подушку. Берет телефон в руки, листает ленту соцсетей, пока перед глазами не поплывёт и начнёт жечь. И также через полгода, снова и снова прокручивает голос отца: «Ты стала крепче. Двигаешься к цели». Это милосердное убийство. Приятно, но смертельно. Почему вина такое отвратительное чувство? Почему она всего лишь ветвь от страха? Чего ты боишься, Фуюми? Кого? Этим ноябрьским вечером отец снова ей улыбается. Она внемлет жадно: утоляет жажду в пустыне, в полдень. Разливается аромат чая на кухне — мама подливает ей в чашку бордового каркадэ, молча. Кисло-кисло на губах. Напротив сидит Тоя, даже за столом никак не оторвётся от учебника. И все же, она успевает заметить, когда он отодвигает книжку, глотая чай, со спокойным лицом. Будто сейчас он не здесь, а в своих мыслях. В бирюзовых глазах Фуюми вспыхивают озорные искорки, потому что знает: братик прячет бурю. Он всегда пьёт черный чай, как и отец. Отец поднимает взгляд от тарелки. Включает видео, что прислал ему тренер: она на катке, движения плавные, лёд рассыпается мелкими искрами под коньками. Тренер хвалит её в конце записи, а Фуюми ловит себя на мысли, что хочет услышать это снова. И слышит. От отца. — Хорошая работа, — спокойно говорит он за ужином, откладывая палочки и бросая на неё быстрый, оценивающий взгляд. — Ты стала крепче. Двигаешься к цели. Фуюми не помнит, когда в последний раз слышала похвалу от отца. Она замирает. Это длится секунду, может, две. Но ей кажется, будто время растянулось, будто в груди что-то резко вспыхнуло. Папа… похвалил? Её? Будто реально… гордился? В комнате тишина. Фуюми едва сдерживается, чтобы не улыбнуться слишком широко. Смущенно опускает глаза. — Спасибо, — отвечает тихо, стараясь говорить ровно, сдержанно, так, как полагается. Мама кивает с мягкой улыбкой, Нацуо что-то бормочет, копошась в еде, а вот Тоя… Он смотрит в тарелку, книга отложена. В его глазах нечто… острое. Боль, спрятанная под маской невозмутимости. Для Тои её старания — не стоят ни гроша. Он прищуривается, несмотря на безразличие в лице, но Фуюми его знает. Знает, о чём он думает. Фигурное катание выглядит лёгким. Просто скользить. Просто махать руками. Просто делать прыжки. Лёд не оставляет ожогов, не срывает кожу, не заставляет рыдать от боли. Это не как его тренировки. И Фуюми видит, как он стискивает зубы. И внутри, там, где было тепло от похвалы отца, внезапно холодеет. Вина просачивается в сердце. Фуюми опускает взгляд в тарелку, ковыряя остатки ужина. Сама мысль о том, что её брат страдает, пока её хвалят, мешала радоваться собственным успехам. Почему так? — спрашивает себя, но ответ ускользает. Отец не замечает. Продолжает говорить, не чувствуя, как сердце дочери заходится в тревожном ритме вины. — Ты, правда, молодец, — в отцовских глазах искры гордости. — У тебя есть потенциал. С каждым днём становишься сильнее. Продолжай в том же духе, Фуюми. Своё имя с его уст слышать — как кошку гладить против шерсти. Не чувствует. Он ничего не чувствует. Совершенно пустой. И её такой сделает. Рука Тои едва заметно сжимает край стола. Фуюми знает, что её брат чувствует. Её солнце — жестоко. Но она не поднимется слишком высоко. Не подлетит слишком близко. Не опалит крылья. — Я не поднимусь слишком высоко, не забуду про остальных, — прошептала она, почти не осознавая, что говорит это вслух. Нет, пап, никто в этой семье не поднимется выше. Фуюми отводит взгляд от брата. А в голове звучит его молчание. Оно кричит громче всего. Кромсает сердце, и заставляет обливаться кровью. Отцовская похвала — горький мёд. И она не знает, сколько времени проходит с ужина. Её накрывают воспоминания. Когда Тоя в очередной раз приходит к ней — тихо, с прищуренными от боли глазами, с зажатыми в кулаки пальцами — Фуюми чувствует, как внутри всё замирает… и расправляется. Он садится перед ней. Словно признаёт: Ты — моя опора. Но сердцу этого мало, оно протестует: А если он сорвётся? А если уйдёт? А если его место освободится? Если он сдастся? И это ощущение… стыдное, липкое, пугающее… но такое тёплое — как солнце. Надежда. Новая, сверкающая, обжигающая. Она не желает ему зла. Не хочет, чтобы он страдал. И сама страдать не желает. Но на чашах весов между стыдом и эгоизмом пока побеждает последнее. Затем — странная гордость. Он ослаб, а она крепче. Потом — осознание: Я не просто хочу, чтобы брат меня заметил. Я хочу быть им. Я хочу его место. Желание занять своё место под солнцем снова выворачивает. Она не считает, что завидует, лишь, что сможет лучше. Без слабости. Без боли. Так, как нужно. Так, как отец хотел бы. Фуюми на льду медленно, раз за разом повторяет поворот, который Тоя показывал ей пару дней назад. Движение выходит резким, неуверенным. Она спотыкается, падает на колено, тяжело дышит. Внутри — злость. На себя. На лёд. На это неуловимое чувство, что как бы она ни старалась — она всё ещё не он. Она сидит на холодной поверхности и смотрит на свои руки. Те самые руки, что бережно касались его ожогов, которые помогали ему встать, и в то же время — те самые, что мечтали об этом моменте его слабости. "Я хочу быть сильной," — говорит она себе."Но что, если я — сильнее только тогда, когда он слабее?" Она не делится этими мыслями ни с кем. Это сладость наравне с любимым ананасовым мороженым, которую она готова вкушать жадно. Присвоить себе. “Раз так я сильнее, то скоро займу его место.” Тоя привыкает к её помощи, и она окрылена ощущением, что её присутствие — необходимость. И тогда в ней просыпается что-то новое. Требовательное. Голодное. Теперь она не спешит приносить охлаждённое полотенце. Ждёт пару секунд дольше. И когда брат хмурится или повторяет просьбу — в ней вспыхивает короткий, острый жар: "Вот. Видишь? Без меня — никак." Иногда она специально оставляет рану незакрытой мазью чуть дольше, просто чтобы услышать в его голосе нотку нужды. Фуюми не кажется это жестоким. Просто способ удержать то, что может уйти. Но однажды всё идёт не по сценарию. День тянется в тишине. Тоя с отцом уходит на тренировку рано, и не возвращается в обычное время. Сначала Фуюми просто смотрит на часы. Потом встаёт. Ходит по комнате. Заглядывает в окно. Кажется, воздух стал другим. Плотнее. Ни шагов в коридоре. Ни скрипа двери. Ни тихого "Фуюми, ты не спишь?" "А если он больше не придёт?" "Если теперь он сильнее — и больше не нуждается во мне?" Мысли бьют по нервам, одна за другой, без передышки. Фуюми садится на пол в коридоре, вглядывается в темноту — как будто взгляд способен притянуть Тою обратно. Это невероятно пугает. И всё же, когда дверь наконец открывается — когда он заходит в коридор с усталым видом, и даже не сразу замечает её — она не бросается к нему. Она просто встаёт, притворяется, что шла за водой. Но в глубине её взгляда уже поселилось нечто новое. Хрупкое. Навязчивое. Ощущение, что любовь — это бой. И что тот, кто слабее — проиграет. Постепенно, во взгляде Тои перемешиваются высокомерие и страх. Он старается быть сильным, но Фуюми видит за этой шкуркой — он устал. Тоя никогда не признается. Ни ей, ни, тем более, себе. Говорит тише о тренировках, чаще избегает отцовского взгляда, усерднее готовится к школе. На льду она уже повторяет не только его движения. А начинает добавлять собственные. Больше скорости, больше контроля. Пытается угадать ход мыслей отца:"Здесь он изменил направление. Почему? Как он это понял?" Фуюми сидит на скамейке у бортика, следя за взрослыми — мужчинами и женщинами в чёрных спортивных костюмах, крикливыми, уверенными, такими... большими. Сегодня тренеры подбирают себе группы. Они переговариваются с родителями, кивают, указывают на детей на льду. Ходят вдоль стеклянной стены, переговариваются, смотрят. Весь воздух звенит от их голосов и шагов. А дети — катаются. Но Фуюми как всегда, одиночка. Ждёт, когда её позовут. Странное ощущение. Словно кто-то ощупывает её взглядом. Она поднимает глаза — и встречается с ним. Мужчина в очках, высокий, худощавый, с застывшим лицом. Его взгляд скользящий, холодный, сканирующий. Не как на человека — на вещь. На пару новых коньков на витрине. Сразу отворачивается. Сильнее прижимает плечи. Этот мужчина подзывает тренера группы, говорит с ним коротко. Через пару минут её имя называют громко, отчётливо. Она скользит к ним, ровно, быстро. — Покатайся, — говорит мужчина. У него очень спокойный голос. Она не смотрит ему в глаза. Катается. Делает то, что умеет. Прыжок — один, второй, не очень высокий. Повороты, скольжение. Чувствует: он всё видит. Отмечает не только технику. Смотрит на фигуру, на гибкость, на послушание. На то, как держит спину. Потом он кивает тренеру. — В эту группу. Я сам с ней займусь. Решено. Да только у Фуюми внутри что-то тонко звенит. Незаметный страх. Но другого выбора нет. Она будет с этим человеком. Она ведь сама хотела стать лучшей, сама выбрала лёд. И возвращаясь домой, Фуюми перекручивает чувства. Среди множества людей, в толпе, ей легче — не нужно закрываться от чувств. В большинстве своем, людям всё равно на других. Они думают о себе. А она этим пользуется. Никто не знает её истории. Вспоминает неприятный, липкий взгляд мужчины в очках. Она не хочет называть его тренером. И ей жаль, что пришлось расстаться с прошлым тренером — она успела его полюбить, как отца, которого знала лучше родного. Вспоминает брата: Тоя на секунду вдруг поднимает глаза. В них доверие. …Так, как отец хотел бы. Эта мысль вспыхивает — и тут же отзывается чем-то липким внутри. Отец хотел бы. Но разве он хотел её? Даже этот мужчина в очках хотел её, пусть как товар. А она… Сидит перед Тоей и измеряет себя им — как товар. Меряется: кто важнее, кто сильнее, чья боль весомее. Интересно, чувствует ли Тоя от её взгляда то же, что ощущает она от не-тренера. Пока она греется в тени его огня, он обгорает. Пока она чувствует себя сильной — он учится прятать ожоги. И это ломает. Если я сильнее — почему мне так больно? Мысль обжигает. Теперь всё встаёт на место. Он горит, а я молчу. Он тонет, а я боюсь потерять свою лодку. Он — мой брат. А я… что я? Я — трусиха! Фуюми сжимает кулаки. Перед ней каждый пластырь, каждую баночка мази. Как отдергивает руку. Как говорит, что всё в порядке. Как сквозь зубы шепчет: папа не должен знать. И как она — кивает. Молча. Нет. Это не победа. Это — его поражение. И если она радуется ему — она тоже ранит брата? Это… неприятно. Это ей в себе не нравится. Он ведь доверяет ей. Смотрит на неё — не как на младшую, не как на соперника, а как на пристань. Как она смотрит на маму. Холодный стыд начинает подниматься где-то от живота. Сначала — жгучий, потом — затопляющий. Она почти физически чувствует, как её внутренний голос теряет силу, как рушится идея стать "лучше него", "правильнее", "сильнее". Она не может больше молчать. Оказывается, может. Снова сценарий нарушен. Говорить не пришлось. За неё сказали действия. И в ту ночь, полгода назад, она всё-таки подчинилась сну. И где-то на грани между реальностью и сном девочка скользит-плывет по льду. Совсем без трещин, гладкому, зеркальному. Отражение искажается. Девочка превращается в подростка. На сердце так легко — в движении есть музыка, всё тело поёт. Тоя за бортиком машет ей рукой, улыбается. Даже отец рядом кивает, одобряет. Она не замечает трещину под коньком. В одну секунду — треск, раскол, звон, и лёд начинает плавиться воском. Из-под него поднимается пламя. Чёрное, маслянистое. Оно не горит — оно жрёт. Жрёт ноги, ладони её. Фуюми надрывает связки в крике, но ни звука ни вырывается, только пар. Она ищет взглядом брата — он неподвижен, будто не видит. Она пытается привлечь его внимание, ожидая спасения. Но ничего не меняется. Только раздаётся голос отца: — Если хочешь быть сильной, не кричи. Потерпи. Это делает тебя лучше. И девочка терпит. Пламя — у груди, перекидывается на сердце, стягивает рёбра. Лопается кожа. Огонь жжёт её лицо, а глаза не закрываются. В отражении вовсе не девичье лицо. Нет, это Тоя. Обугленный упрямец. — Ты ведь та-а-а-а-к хотела быть мной. Фуюми просыпается с криком. Дыхание сбивается, волосы липнут к шее. Всё ещё ощущает удушающий запах гари. Она сжимает в дрожащих руках одеяло, медленно выдыхает, потом вдыхает. Не помогает. Фуюми встаёт. Комнату видно слабо — только-только светает. Пальцы ищут на стуле кофту, в темноте натягивают штаны. На цыпочках выходит из комнаты. Дом спит. Выскальзывает наружу. Улицы пусты: автобусы не ходят, магазины закрыты. Серое небо тянется как вата. Каток ещё не открыт, но сторож уже на месте. Она приходит сюда раньше всех, уже второй раз — и он просто машет рукой. Узнаёт. Пускает. Фуюми ступает на лёд сразу же, словно старается остудиться, излечившись от теплового удара. Падает пару раз, и всё же, раз за разом, делает то же движение. Поворот. Рывок. Приземление. И снова. Она не хочет быть сильной ради кого-то. Или вместо. Она хочет просто кататься. Не смаковать чувства, не отвлекаться. Просто делать. Фуюми резво отмахивается от фразы, проступившей сквозь лёд “хочешь быть сильной, не кричи”. Домой возвращается к одиннадцати — скоро обед. Разувается в прихожей, скидывает кроссовки на цыпочках. Тишину нарушать не хочется. Такую стеклянную. Поворачивая к лестнице, она слышит голоса родителей. Застывает, прислушивается. Слова цепляют её за шею ошейником: "не должен был". Значит, отец не хотел этого? Или просто не рассчитал? — Ты же знал, — мама говорит тихо, как всегда, когда больно. — Видел, как он задыхается после каждой тренировки. Они видели. Всё это время — и отец, и мать — знали, как Тое больно. Не было никакой ошибки. Только выбор. Сознательный. — Он просил, — голос отца резче. — Он хотел большего. Хотел быть похожим на меня. Я думал… я думал, это значит, что он готов. Он просил? Значит, это Тоя сам захотел. Значит, его жертва — выбор? А она… она собиралась защищать его. Спасать. И даже хотела предать — ради него. — Он — ребёнок, — отчеканивает мать. — Он хочет быть похожим на тебя не потому, что готов. А потому что ты для него — весь мир. Фуюми закусывает губу. Вот оно. Всё, что она сама не решалась сформулировать. Это о любви. Это как бесконечно тянуть руку, и так и не получить желаемое. — Я думал, он такой, как я… — отец хрипит. — Я не хочу ломать его. Не хочешь? Так отчего же он ломается каждый раз, как ты поднимаешь голос? Как ты смотришь? Но разве уже не сломал? Внутри сжимается: жалость, злость, стыд — всё разом. И то, чего она не хочет признавать. Что где-то глубоко — она завидовала тому, кто ломается. Теперь она чувствует к себе только отвращение. Слышит, как в кухне кто-то ставит кружку. И движется уйти незамеченной. — Ты хочешь остановить тренировки? — Да. Это "да" — будто выстрел. Фуюми не верит. Нет — не хочет верить. Потому что тогда… тогда это значит, что всё может измениться. А она уже выстроила весь свой внутренний мир вокруг того, что Тоя — любимый ученик. А она — молчаливая подмога. Значит ли это, что Фуюми теперь важнее? Или наоборот — Тоя окончательно пал, как отброшенная в сторону сломанная кукла? И почему ей вдруг страшно от обоих мыслей? Сумка с коньками ударяет о косяк. Сразу всё внимание ей. Фуюми делает вид, что только вернулась. — Я... уже позавтракала. И проходит мимо. Словно несёт в себе какую-то весть — только ещё не решила, кому она адресована. Она не оглядывается. Поднимается по лестнице, будто каждый шаг требует усилия, будто ноги всё ещё помнят лёд, и без скольжения двигаться труднее. Дверь в комнату закрывается с обычным щелчком. Не громко. Не вызывающе. Как будто всё по-прежнему. Только внутри — совсем не так. Откидывает сумку на стул, стягивает кофту через голову, переодевается в любимое домашнее — белую тонкую майку, такую, в которой удобно лежать на полу, и тёмно-синие лосины до щиколоток. Садится у изножья кровати, спиной к стене. Достаёт тетрадку. Там задания, которые можно было бы уже давно закончить, но Фуюми любит их делать медленно — как будто в строчках, в каллиграфии, есть возможность снова обрести порядок. Первая строчка: あ、い、う、え、お Она медленно ведёт кисточку по клеточкам. Тонкая линия, упругий нажим, чёткий отрыв. Следующая строка: か、き、く、け、こ Кисточка дрожит. Она делает вдох, сбивается, перечёркивает. Начинает снова. Вдох. Выдох. Нажим. Строчка за строчкой она будто запечатывает себя обратно в тело, в порядок, в предсказуемость. почти с благоговением. Рука уже не дрожит. Чуть ближе к её обычной себе. Обычная — это значит: прилежная, старательная, чистая, тихая. Такая, какую можно не бояться. Такая, которую можно любить. Скоро в комнату заглядывает солнце. Прямой свет падает на бумагу, и чернила начинают блестеть. Фуюми смотрит на них, как зачарованная, и вдруг чувствует, что внутри всё глухо ноет — как от ушиба, который вроде не видно, а всё равно болит. Она кладёт кисточку. Смотрит, как чернила подсыхают. В голове всплывает вчерашний вечер. И то, что она почти сказала. И то, что услышала утром. А она? Она ведь тоже думала, что он выдержит. Что будет справляться. А если нет — она будет рядом. Будет держать. А теперь? Теперь — он перевязанный наверху. А она — тут, в своей комнате, где пахнет чернилами и влажной бумагой. И никто не знает, сколько в ней слоёв: стыд, злость, вина, нежность. Их не записать в строчку た、ち、つ、て、と. Фуюми подходит к окну. Надо пойти к нему. Сказать что-нибудь. Посидеть рядом. Может, всё ещё можно стать той, кто не промолчит? Кто не сбежит. Кто не сгорит, глядя на чужой огонь. Всё внутри будто просит: пойди сама. Но что она скажет? Прости, что хотела быть тобой? Прости, что завидовала? Прости, что считала себя лучше, когда ты падал? Брат не простит. Он не верит в её слабость. Только в её помощь. Дверь в комнату Тои приоткрыта. Изнутри слышно лёгкое движение — кто-то переворачивается, дышит неровно. Фуюми застывает в проёме. Не заходит. И едва скрип пола под ногой напоминает ей: это его пространство, она разворачивается. Не приходи туда, куда не звали. Но что делать, если очень-очень хочется?

***

— Фуюми?.. Она вздрагивает. — Я… просто хотела сказать, что если что — я рядом. — Спасибо. И этого — хватает. Чтобы остаться у двери ещё на минуту. Чтобы толкнуть дверь. Комната почти не освещена: только свет от ночника в углу, неровный, тёплый, будто выдох из горящей лампы. В воздухе пахнет мазью и чем-то металлическим — то ли от бинтов, то ли от самого тела. Тоя лежит, укрытый до пояса, грудь обмотана марлей, лоб влажный, волосы прилипли к вискам. Но глаза — ясные. Он приподнимается на локтях, смотрит прямо на неё. — Я знаю, что ты рядом, — говорит он. Тихо, как будто делится тайной, но в голосе звенит что-то хрупкое и острое. — Видел тебя. Тогда. У стены. Испугалась, да? Фуюми замирает. Он улыбается, но радости совершенно нет. Одно высокомерие, как у кого-то, кто вдруг почувствовал власть. И осознал: боль — тоже инструмент. Она неловко шагает вперед. Слова роятся в голове, но ни одно не звучит правильно. Ни одно — достаточно крепко, чтобы выдержать его взгляд. Тоя приподнимается на локте, прищуривается — пристально. Давит молчанием. — Ну? — голос едва слышен, но в нём всё ещё та же усмешка. — Испугалась — и что? Она опускает глаза. Плечи чуть ссутуливаются. — Я… не хотела… — выдыхает она, — я просто… — Просто стояла и смотрела? — подхватывает он. — Пряталась. — в его голосе появляется нажим. — Смотрела, как я горю? Думала, что скажешь отцу? Фуюми вздрагивает. Поднимает на него глаза — неуверенно. — Нет, Тоя. Я… я не знала, что делать. — А ты часто не знаешь, — шепчет он, снова ложась на подушку. Взгляд теперь направлен в потолок, голос ровный, почти усталый. — Но всегда делаешь вид, что знаешь. Такая… правильная. Он чуть поворачивает голову, чтобы видеть её. Фуюми открывает рот, но не находит слов. — Ты же мне помогала, — продолжает он тихо, — как будто верила. Или как будто тебе это было нужно. Фуюми отворачивается. — Помогала. Ведь это тебе была нужна помощь. — А ты радуешься, когда я слаб? — Как я могу? Я твоя сестра! Я тебе помогаю! От чистого сердца. Он молчит. Долго. И это молчание — самое громкое. — Всё равно ты не поняла, — почти с сожалением говорит он. — Не в том дело, нужна ты или нет. — он снова улыбается — криво, устало. — Просто ты хотела быть рядом, когда я падаю. Чтобы почувствовать себя выше. Так? Фуюми сжимается. И больше не отвечает. Только опускает глаза. А он, кажется, этого и ждал. Тоя смотрит на неё. Долго. Не мигая. Словно ждал именно этого. — Вот и всё, — тихо говорит он. — Значит, я был прав. Он снова откидывается на подушку, будто разговор закончен. На губах — всё та же тонкая, уставшая усмешка, которая теперь кажется совсем не детской. И в этом — самая пугающая часть. Фуюми остаётся стоять. В груди будто скребёт. Хочется очистить себя, но она не может. Тоя поворачивается к стене. — Можешь идти, — бросает он через плечо. — Всё равно уже всё сказал. Фуюми будто заново взвешивает всё, что в ней было. Всё, что думала, чувствовала. И не узнаёт себя. В какой-то момент она делает шаг. В глазах собирается влага. Фуюми медленно опускается на пол рядом с кроватью, на расстоянии вытянутой руки. — Ты прав, — тихо говорит она. Голос срывается. Она словно слепой котёнок рыщет ладонью по его одеялу. Может ли она коснуться брата снова? Просто так? Тоя не протягивает ладонь в ответ. Когда слёзы прекращаются, Фуюми поднимается, бросая взгляд на брата, он в постели, отвернулся. Торопливо уходит.

***

Перед глазами — лицо Тои. Его сжатые пальцы. Прищуренные глаза. Он ничего не сказал. Но и слышать не обязательно, чтобы понимать. Фуюми сжимает телефон сильнее. Подойти бы к нему, сказать… Что сказать? Что тоже гордишься им? Он не поверит, не послушает, оттолкнет. Тоя ведь тоже хорошо сестру понимает. Посчитает, что жалеет. А не жалеешь? — грызёт червячок мысли. Она не знает. Не понимает. Тоя ненавидит жалость. Он гонит слабость от себя. А Фуюми, пожалуй, и есть слабость в глазах старшего брата. Она ей соткана. И она остаётся у себя. Не спит. Пытается не думать. О Тое. О доме. О том, как всё постепенно ломается. Ей бы записаться к психологу, излечить душу и чувства — так мешают, невозможно! Этот постоянный раздрай — его чувствительностью зовут, не подходит реальности. Ей бы сохранить гармонию и уют… Вот бы реальность была б сплошным удовольствием! Но на вкладке “запись” не нажимает. Отец не обрадуется — не престижно психолога посещать, да и какие у неё — ребёнка — могут быть проблемы? Вот и сиди на попе ровно. Ощущение, что она не туда движется, не то что-то делает не исчезает. Его нужно убрать, заглушить, рационализировать. А как? Убегать? Снова? Задерживаться на тренировках. Кататься, пока ноги не начнут дрожать от усталости. Пока дыхание не собьётся, а холод не проберёт до костей. Первый тренер увидит её однажды, скажет мягко, как только он умеет: отдохни. Она кивнёт, но сделает по-своему. И постоянно, едва увидит брата, делать вид, что торопится или уходит, хотя только пришла. Какой она станет? Жестокой, бесчувственной пустой. Эту пустоту не заполнить оправданиями, утешениями. Эта червоточина вины никогда не исчезнет, пока она не скажет. Молчание ничего не меняет. Понимание проблемы лишь первый шаг её решения, но второй — разговор. И она сама себя сожрёт, если не попытается. Фуюми долго собирается с духом. Время пришло. Молчать больше нельзя. Но слова застревают в горле. Она стоит перед дверью в кабинет отца. Сердце бешено колотится, ладони липнут от волнения. Она поднимает руку, стучит. — Входи. Фуюми делает глубокий вдох и заходит. Энджи сидит за столом, просматривая документы. Она смотрит на отца, шагает в его сторону. — Что тебе, Фуюми? Голос ровный, спокойный, но в нём есть что-то тяжёлое. Она сглатывает, сжимает кулачки. — Тоя всегда ходит в одежде с длинными рукавами. Он прячет ожоги. Я думала, ты перестал его тренировать. Энджи мгновенно меняется в лице. Он откладывает бумаги в сторону, выпрямляется, глаза вспыхивают раздражением. — Ему же больно. И плохо, пап. — Не твоё дело, — говорит жёстко. — Ты смеешь указывать мне, как воспитывать собственного сына? Фуюми напрягается. Это страшно. Но она не уходит. Не уйдёт снова. — Ты сам говоришь: я становлюсь крепче, — она поднимает подбородок, смотрит ему прямо в глаза. — А я говорю тебе: Тоя устал. Это видно. Энджи сжимает челюсти. — Он должен стать сильнее. — И станет. Но не так! — Фуюми делает шаг ближе, дыхание сбивается. — Ты говорил, что я двигаюсь к цели. Но ведь и Тоя тоже. Разве нельзя… иначе? Отец пристально смотрит на неё. Она держит его взгляд. Миг. Два. Энджи медленно выдыхает. Он отводит глаза первым. — Хорошо, — его голос уже не такой жёсткий. — Я подумаю. Она победила? Нет, не совсем. Но Фуюми смогла. И это главное. Внутри неё растёт чувство удовлетворения. Она сдвинула ситуацию с мёртвой точки. Пусть совсем немного, но сдвинула. Когда она выходит из комнаты, давление, которое она носила в себе так долго, начинает отступать. Тоя был уставшим. Он никогда не говорил об этом вслух, но Фуюми видела, как дрожат его руки. Её брат не был таким сильным, каким хотел казаться. Именно она первой поняла это.