сферой становится плоскость

В первый раз с этим зеленоглазым мальчишкой с подрагивающими ушами, пружинистым хвостом и сдержанной улыбкой они встретились в лесу Авидья. Сайно не считает все остальные случаи: их было слишком много, они незначительны и размыты. В контексте их первой настоящей встречи это не имело значения — хотя они, определённо, встречались и до этого и тоже по-настоящему. Сайно сбивается со счёта, сколько раз они сталкивались в коридорах Академии, сколько раз он ловил на себе чужой взгляд на лекциях, сколько раз видел торчащие над морем голов уши во время обедов. При мальчишке всегда был какой-нибудь блокнот с заметками, он не носил форменный берет, а за хвостом, как делал выводы Сайно, можно было следить, как за индикатором настроения. Они ни разу за всё время обучения не обмолвились даже словом — только взглядами. Сайно справедливо полагает, что этого достаточно, чтобы заявить, что заочно вы уже знакомы, но, по крайней мере, они с мальчишкой знают о существовании друг друга. Мальчишку зовут Тигнари, и в контексте их первой настоящей встречи это, вероятно, имеет значение. Собственно, звать его мальчишкой — грубое допущение, потому что они, кажется, ровесники. Но Сайно говорили, что с момента получения титула матры он забрался на крону Великого древа и так и остался смотреть на остальных студентов свысока; достойная компенсация за косые взгляды и прозвища от тех, кто до сих пор считает выходцев из пустыни людьми второго сорта. Но ещё Сайно говорили, что матра — это почёт и ответственность, а не повод для гордыни, а когда тебе что-то говорит генерал махаматра, надо слушать. Себе же дороже. Поэтому, когда генерал махаматра говорит, что сегодня Сайно отправляется в Авидью — Сайно отправляется в Авидью. У него с собой только дорожная сумка с конфискованными бумагами, имя человека, которого надо разыскать, и задача дать официальное заключение по последнему делу. Сегодня Сайно не требуется карать преступников; матрам нужна только информация, которую может предоставить лесной патруль. Найти, допросить, передать сведения махаматре — скучно и безопасно, в самый раз для человека, без году неделя получившего титул. Так они с Тигнари и встречаются. У Сайно есть его имя, у Тигнари, как оказывается, чуткий слух и живая улыбка. Он приветствует его взмахами хвоста — радушие, фиксирует Сайно в голове, слово всплывает само и отзывается непривычным привкусом на корне языка. Сайно уже выяснил, что радушие и матры — вещи плохо совместимые, но у Тигнари, не сказавшего ему ещё ни слова, авансом получается его удивить. — Разведчики с границы передали, что сюда направляется матра, — говорит Тигнари вместо приветствия. С его плеча слетает сумеречная птица — разглядывает Сайно с повёрнутой вбок головой, щёлкает клювом и теряется где-то за пологом листвы. Сайно с интересом хмыкает в ответ на то, как щёку невзначай задевает росчерком крыла. — Сомневаюсь, что у нас укрывают преступников, так что могу просто предложить чаю с дороги. Голос у него ровный и спокойный, наверняка, думает Сайно, научился у мудрецов из Академии. Тигнари пошла бы Академия. С тем, как он встаёт из-за своего стола, будто выходит из-за кафедры после завершения доклада, с прямой спиной и сомкнутыми кончиками пальцев у груди, с внимательным взглядом и дежурной улыбкой. Немедленно появляется чувство, что сейчас Сайно будут отчитывать за несделанную домашнюю работу и отчитывать точно таким же тоном — спокойствие на грани вежливого осуждения. И глаза у Тигнари болотные, как чаща Апам. Сайно выпрямляется у полога и без приглашения, на правах матры, делает шаг внутрь. Никто здесь не будет его отчитывать — особенно мальчишка-пустынник, которому положено подставлять лицо песчаным бурям, а не штудировать трактаты о грибах. — Я не за преступниками, — говорит Сайно без расшаркиваний, — я за информацией. Это, — достаёт из сумки пачку бумаг, скреплённых печатью из Академии, — поручение от генерала махаматры. Ответ нужен как можно скорее. Он собирается вручить бумаги Тигнари прямо в руки, но какая-то сила останавливает. Лицо Тигнари обретает задумчивое выражение, и успевшая навостриться интуиция заверяет Сайно, что он их по какой-то причине не примет. А последнее, что нужно Сайно на чужой территории, — даже в такой мелочи выставлять себя дураком. Он матра. Матры не дураки. Тигнари, кажется, тоже. Он заинтересованно помахивает хвостом, переводя взгляд с лица Сайно на его сжатую руку. Туда — обратно. Неуютное чувство в груди — мимолётное облегчение. — Не припомню, — усмехается Тигнари наконец, — чтобы в кодексе лесного патруля было написано что-то про обязанность помогать матрам в их расследованиях. Ресурсы Академии не справляются? Сайно вздёргивает подбородок ещё выше, чувствуя, как гневно раздуваются ноздри и щёлкает язык. Раздражение непроходимой тупостью всех, кто так или иначе сталкивается с матрами впервые, — тоже вещь, от которой, говорит генерал, стоило бы избавиться. Раздражение, пока ты не умеешь направлять его в нужное русло, открывает врагу уязвимые места. Тигнари не враг, но мог бы им стать. Только улыбается так, будто у него попадать в эту категорию нет ни малейшего желания. Уши торчком и любезность поперёк лица, так почему он открывает рот и начинает всё усложнять? — Вопрос адресован не лесному патрулю в общем, а учёному по имени Тигнари, студенту даршана Амурта, — скучающе уведомляет Сайно, — в данный момент проходящему стажировку в Гандхарве на должности лесного дозорного. Тема дипломной работы — «Изучение влияния климатических условий и среды обитания на концентрацию яда в тропических видах грибов и исследование возможностей его применения». Насколько мне известно, — он поднимает мрачный взгляд, чтобы снова погрязнуть в этой зеленоватой трясине, — это ты. Тигнари снова улыбается, чёрт бы его побрал с этой улыбкой. Если на него и производит впечатление, что Сайно самоотверженно зазубрил название его дипломной работы, сделав это эффекта ради и поняв в ней только слово «яд», то виду он не подаёт. — Может, и я, — пожимает плечами Тигнари. — А может, многоуважаемому матре сначала следует представиться самому, чтобы избавиться от асимметричности информации. Не люблю работать в таких условиях. Сайно скрипит зубами. Чему бы Тигнари ни учили в его средоточии ботаников, уважения к матрам в программе, видимо, не было. — Я Сайно. Матра, как тебе известно, — Тигнари покладисто кивает, мол, да, он в курсе. — Выпускник даршана Спантамад. Генерал махаматра передал указания обращаться лично к тебе, потому что твои исследования эволюции плесенников могут нам пригодиться для вынесения приговора. Достаточно симметричная информация, чтобы ты сотрудничал? Тигнари прячет улыбку за ладонью, на мгновение прижимая уши к голове. Интересно, задумывается Сайно задней частью мозга, контролирует он движение своих… животных частей тела или оно инстинктивно. Потому что если второе — Тигнари можно читать, как открытую книгу, а это минус одна потенциальная опасность. Вторым пунктом предстоит разобраться с его дерзостью, с которой Тигнари склоняет голову вбок. — А если я не хочу сотрудничать? — Глава пять, статья двадцать шесть положения Академии о матрах, параграф второй, — Сайно складывает руки на груди. — «О препятствовании правосудию». Каждый пособник, укрыватель и располагающий информацией, но по любым причинам отказывающийся ей делиться в случае установления его в этом вины обязан предстать перед судом на тех же основаниях, что и изначально обвиняемый. Иными словами, — он не отказывает себе в удовольствии весело хмыкнуть, — я могу тебя арестовать. Берёшь бумаги или нет? — А ты будешь чай или нет? Сайно смаргивает, и Тигнари наконец-то смеётся. Смех у него тихий, будто перспектива ареста его вообще не волнует, и такой снисходительный, будто студент неверно ответил и пытается выкрутиться небылицами. И глаза сразу обретают то самое выражение наставника-спасителя, который решает прийти на помощь, а не слушать отговорки дальше. — Не надо на меня так смотреть, нет так нет. Всегда мечтал вывести матру из себя, — Тигнари коротко жмурится от удовольствия. — Давай свои бумаги, посмотрим, что за нечеловеческие эксперименты над бедными плесенниками они придумали на этот раз… Тигнари в два шага по маленькой хижине сокращает между ними расстояние — так что Сайно может уловить бледный запах древесной коры и чего-то сладко-цветочного. Тигнари смотрит глаза в глаза, забирает бумаги и без единого слова сверху возвращается к столу. Дальнейших инструкций о поведении в лесу Авидья Сайно никто не оставил. Поэтому он, выждав для приличия пару секунд в давящей тишине, прочищает горло. — Я буду чай. Тигнари посылает ему я-так-и-знал-улыбку из-за спины. — Придётся подождать, теперь я занят. Генералу махаматре ответ нужен незамедлительно, сам же сказал… Не позволяй врагу даже на его территории чувствовать над собой превосходство, учит устный кодекс матр, который вдалбливают в голову буква за буквой на каждодневных тренировках. Но Тигнари и не надо чувствовать какое-то там превосходство — с тем, чтобы откровенно издеваться над человеком иного статуса, он справляется и без этого. Сайно мог бы заставить его сотрудничать другими способами. Он знает, как это делается. Он сильнее физически, он выше, если считать по линии макушки, а не по кончикам ушей… но он не знает, как контратаковать, если в руках у твоего противника не клинок, а тёплая улыбка. И огромные глаза, смотрящие так, будто Сайно не знает не только этого — вообще ничего не знает. Сайно покидает лес Авидья только на закате. С привкусом чая с лотосами на языке, чувством выполненного долга, случайной победой в карточной партии, которую они разыгрывают, пока Тигнари ждёт другого патрульного со своими записями из библиотеки Гандхарвы. Он смеётся мягким, добродушным смехом, когда Сайно придирчиво и дотошно интересуется, зарегистрирован ли книжный каталог в Академии и законен ли оборот литературы за пределами влияния мудрецов. Тигнари смеётся и выбрасывает его Электро папоротник с поля боя ордой плесенников, а в конце партии вместо ответа говорит приходить ещё, если ему так неймётся удовлетворить любопытство. И Сайно приходит. Не так часто, как хотелось бы, справедливее сказать — раз или два в году, как ляжет карта. Лес Авидья не представляет для матр никакого интереса, там практически не объявляются опасные знания, не проводятся незаконные эксперименты, и уж точно это последнее место, куда сбежит опальный учёный, скрываясь от преследования. В родной пустыне Сайно куда более частый гость, чем во влажных джунглях, и если пустыня — это каждый раз новое приключение и проверка собственных сил, когда задания становятся сложнее и опаснее, то джунгли — это островок спокойствия и двухдневный отпуск, если бы матрам выдавали отпуска. Это запах чая и древесной коры, хлопочущий над поздним гостем Тигнари, партии в карты до самого рассвета и взмах рукой перед тем, как отправиться в чащу с «до следующего когда-нибудь» на губах вместо улыбки. Раз или два в году. Это даже не дружба, это… мимолётное знакомство. Сайно не узнаёт про Тигнари ничего принципиально нового, он так и остаётся в голове тёмным пятном с большими зелёными глазами, который примет Сайно у себя с неизменным «Неужели к нам снова заглянул многоуважаемый матра». Разве что теперь Сайно не может смотреть на него свысока и не может звать его мальчишкой — как-то не поворачивается язык, ведь Тигнари заслужил его… уважение. Наверное, уважение. Теперь Сайно знает, что всё в нём, что так волновало в первый раз, — инстинктивное, и читать Тигнари становится проще. Но они видятся так редко, что в этом даже не возникает необходимости. По пальцам можно пересчитать. Месяц летит за месяцем, год за годом. Краем уха Сайно слышал, что Тигнари дослужился до должности лесного стража — кажется, у них это что-то вроде генерала махаматры на собственном, ботаническом уровне. Экспедиции в пустыню затягиваются и переходят в категорию по-настоящему рискованных. С Сайно отправляют самых лучших, его выделяет генерал, его начинают бояться. Страх, говорит генерал, это хорошо. Это тебе только на пользу. До первого случая, когда опальный учёный сдался без сопротивления и склонился, едва услышав его имя, Сайно не понимал, почему. Понимание приходит понемногу, закрепившаяся репутация начинает избавляться от половины его проблем самостоятельно. Сайно это нравится. Циркулирующая по телу власть — не причина жить и выполнять долг, но бонус, определённо, приятный. Если им правильно пользоваться. Иногда Сайно, ложась на ночлег там, где вместо сухого песка спина чувствует сырую землю, разглядывает тёмное небо сквозь прорези в кронах деревьев. Прислушивается к крикам сумеречных птиц, рычанию тигров ришболанд и идущим где-то вдалеке караванам торговцев — всё это для Сайно попадает в определение живых звуков, слышать которые намного приятнее, но намного непривычнее звуков мёртвых. Мёртвые звуки — это скорпионы, копошащиеся в песке, завывание песчаных бурь между занесёнными гробницами и шелест перекати-поле по барханам. Это звуки, под которые проще засыпать. Там, где безопасно, сон не идёт: в пустыне ты готов ко всему, а в зелени спокойствие природы оставляет в недоумении и заставляет напрягаться ещё сильнее в ожидании беды. Поэтому вместо сна Сайно с улыбкой вертит между пальцев древко копья и думает, что бы сказал Тигнари, если бы они познакомились не пару лет назад, а прямо сейчас. Сохранилась бы его дерзость, если бы тогда к нему пришёл не рядовой матра, а второй помощник, правая рука генерала? Если бы «Сайно» уже тогда было именем, которое навевает страх? Тигнари возникает в голове — уши торчком, затянутая тиной болотная зелень в радужке и тёплая улыбка на губах. «Я бы всё равно тебя не боялся», — слышит Сайно его голос и приглушённо фыркает от смеха. Временами, только временами он даже начинает скучать. Не по Тигнари в частности — тот всё ещё остаётся любопытным эпизодом, нарушающим привычный ход вещей, когда Сайно берётся за работу матры, не больше и не меньше. По ощущению, что его уважают, знают его место, проявляют интерес — но не боятся. По отсутствию страха в глазах собеседника — вот по этому Сайно скучает. В первый раз он замечает, когда выходит из кабинета генерала с отчётом об аресте. Поймать преступника было легко, он так и остался над руинами лаборатории сокрушаться над погибшими результатами исследований. Втолковать, что ему стоит пойти с Сайно, иначе будет хуже — уже сложнее. Взрыв, кажется, повредил ему базовые нейронные связи в мозгу, и прописные истины он воспринимал настолько плохо, что в Академию его пришлось конвоировать едва ли не на собственных плечах. Сайно недовольно втолковывает ему по дороге максимально простым языком, что «матра — хорошо», а «нарушение запретов — плохо», но он до сих пор не уверен, что его поняли правильно, если поняли вообще. Словом, на выходе из кабинета генерала в общую комнату его встречает гнетущее молчание. Те немногие матры, которые на сегодня закончили с делами и перекидываются в карты за круглым столом, — все как один поднимают головы и смотрят на него. Колючими взглядами исподтишка, будто Сайно успел нанести им персональную обиду. — Чего вам? Матры переглядываются — на этот раз между собой, решая, кто будет говорить. Сайно по именам знает тех, кто завидует его посту и репутации, но в рядах матр за титулами не гонятся; к этому приходится относиться как к неприятной черте характера, необходимости, без которой такой сложный организм, как человек, не сможет функционировать. Зависть — нормальное чувство, особенно когда не можешь влезть в чужую шкуру. — Тут поговаривают, — наконец зубасто усмехается один из них, самый старший и вдвое крепче Сайно, — что тебе прочат титул генерала. Сайно невольно поднимает бровь. Он удивлён не фактом, до которого додумался бы даже тупой; скорее реакцией. Он лениво прислоняется к стене, обмахиваясь собственным отчётом, как веером. В Академии нет недостатка в солнечном свете и зелени, от обилия арочных окон внутри всегда прохладнее, чем снаружи. Сайно просто кажется, что из него никогда не уходит жар пустыни. — И что? Не будь это его товарищи, к которым Сайно питает какое-никакое, но уважение, он бы уже пустил в ход собственные зубы. Завидуете, что вам не достанется? Надо было стараться лучше. Сайно жизнь кладёт на долг и справедливость, он в курсе, что к нему присматриваются, но это куда легче и одновременно сложнее, чем кажется. Если ему передадут титул — он его примет, так он избавится от большей части ограничений, мешающих работе. Если нет — он с удовольствием посмотрит на несчастного, который с обманчивой радостью заскочит на это место. Сайно готов сделать ставки. — А то, что у нас вся репутация полетит к чертям из-за такого махаматры, — карты падают на стол неровной стопкой, матра встаёт, оказываясь ещё и на голову выше. — Нас и так ненавидят, а от тебя у любого в Академии и вовсе поджилки трясутся. Сайно смотрит снизу вверх с растущим недовольством: оно всегда проклёвывается, когда ему пытаются указать на всё, что можно выставить за слабость. Рост, возраст, телосложение, принципиальность. — И что? — повторяет он спокойно. — Ненавидят, боятся, может, ещё и обзываются — отлично, вперёд, нам это только помогает. Не знал, что хрупкое эго матры так легко задеть. Взгляд лютым пренебрежением мажет из-под ресниц. Хочется выйти, смыть с тела приклеившийся словно навечно песок и отоспаться хоть где-то, кроме походного лежака. Или ввязаться в драку, если от него не отстанут прямо сейчас. Матра хватает Сайно за плечо. Несильно, сам Сайно, если бы хотел опрокинуть его наземь, действовал бы быстрее. Очко за попытку, в бою один на один Сайно дал бы ему секунд шесть из чистого уважения к горе бицепсов. — Если действительно станешь следующим махаматрой, — говорят ему почти на ухо, пронизывая неприязнью до костей, — позаботься хотя бы о том, чтобы тебя не боялись собственные подчинённые. Сайно хмурится и выворачивается из хватки, теряя по дороге пару листов отчёта. Делает два шага назад, к выходу, чтобы увидеть комнату целиком — собрание карточного стола дружно топит взгляды в полу, лишь бы не сталкиваться глаза в глаза. Как будто он уже махаматра. Как будто он какой-то маньяк, Архонты их забери. Сайно много чего хочется сказать. Где-то в груди за право отразиться на лице борются недоумение (так вы теперь меня боитесь?), обида (вот и играй с вами после такого в карты), отчаянно мешающее жить чувство собственного превосходства (не если, а когда, так что следи за языком). Всё это Сайно затыкает грубой ухмылкой и спешит без слов убраться подальше, чтобы не портить отношения с людьми, которые, оказывается, тоже без страха не могут на него взглянуть. — Может, я перестарался? — бормочет он в пустоту комнаты тем же вечером. Пуховая постель кажется абсолютно неудобной. Сайно ворочается в ней с боку на бок, то укрываясь одеялом с головой, то сбрасывая в изножье. Вспоминает взгляды, жесты, слова — всё, с чем он сталкивается, когда люди узнают его имя и титул. Вспоминает дрожь у тех, у кого нет ни единой причины дрожать, вспоминает заискивающий тон и поклоны, вспоминает, наконец, эти недобрые лица в кабинете матр. И приходит к выводу, что должен был заметить раньше. И с того момента начинает замечать каждый новый раз. Сайно пробует не называться по имени — но оказывается, что его внешность, слишком заметная, давно облетела Сумеру на словах. Начинает носить накидки, прятать волосы редкого цвета и без необходимости не смотреть собеседнику в глаза, но даже в его голосе есть что-то такое, что их пугает. — Тебе стоит улыбаться почаще, — говорит Тигнари однажды. В этот раз не Сайно явился к нему в лес — Тигнари нашёл его сам, прибыв в Академию за какими-то материалами для очередной научной работы. Чем он занимается, Сайно особо не вникает, у него горит отчёт, который нужен генералу на столе спозаранку, так что, вероятно, спать он сегодня не будет. Он и Тигнари в выволоченном состоянии воспринимает как говорящий предмет интерьера, не больше. Грубо — да. Негостеприимно — возможно. Поспособствует его репутации сурового без-пяти-минут-генерала-махаматры — о, определённо. Но Сайно взвинчен, и ему плевать, что подумает Тигнари, до тех пор, пока он сидит к нему спиной, зарывшись в бумаги, и не видит его ужасно большие глаза. — Я улыбаюсь, — бормочет Сайно механически, лишь бы вынужденная пауза не давила на голову. — Они всё равно говорят, что это жутко. — Значит, неправильно улыбаешься. — Предлагаешь мне брать уроки? У тебя-то с этим никаких проблем. Сайно предпочитает не говорить, что с улыбками у Тигнари не просто «никаких проблем» — это заведомо проигранное состязание. Тигнари умеет улыбаться, искренне и простодушно, и это то его выражение лица, которого ждёшь, как снега в пустыне — чернильный штрих пером по листу, который тут же мажется и теряется за выверенной учёной серьёзностью. Но Тигнари… Тигнари хотя бы умеет. В отличие от Сайно. — Попробуй просто сам верить в то, что ты добрее, чем пытаешься казаться, — предлагает Тигнари. Его присутствие рядом — обычно вещь, которую Сайно ощущает тяжестью в груди благодаря отточенным инстинктам, но сегодня и сейчас он слишком погружён в работу, чтобы обращать на это внимание. — Это легко. — Для тебя. — Для тебя тоже, когда научишься. Или предпочитаешь быть грозным генералом махаматрой, детским подкроватным монстром для тех, кто плохо себя ведёт? — Сайно всё ещё не оборачивается. Но всё ещё может представить, как Тигнари, которого он видел по пальцам пересчитать сколько раз, надувает губы. — Что-то мне подсказывает, что ты от этого не в восторге. — Не в восторге, — соглашается Сайно. Выпрямляется на стуле, разглядывая первые страницы отчёта — неплохо, осталось ещё раз в десять больше. — Но грех жаловаться, пока это работает. За спиной раздаётся тяжёлый вздох. Затем мягкие, осторожные шаги — Тигнари подходит к столу, загораживая собой свет лампы. Беспокойно мотающийся хвост задевает колено Сайно, и тот приглушённо фыркает, сдерживая смех от щекотки. Он ни разу не дотрагивался, но Тигнари уверяет, что хвост мягкий и он вовсе не против. Против тут, наверное, только Сайно, который ненавидит вторгаться в чужие личные границы, если не для того, чтобы в человеке не осталось ни намёка на сопротивление. — Я здесь всего на день, — слышится укоряющее совсем рядом. — Не хочешь взять перерыв? Сыграть в карты? С тяжёлым сердцем Сайно мотает головой… — Тогда хотя бы не дёргайся. …и на плечи вдруг опускаются чужие руки. Прикосновения у Тигнари почти невесомые, будто он тоже боится, но неожиданно сильные для хрупких пальцев, не предназначенных для того, чтобы держать оружие. Сайно откуда-то знает, что он пользуется луком: не требует столько физической силы, разве что отточить навыки и меткость. Он даже чувствует сквозь острое напряжение огрубевшие от тетивы подушечки пальцев — Тигнари мягко, не спрашивая разрешения, растирает ими ноющие плечи. — Мышцы как деревянные, — вздыхает он, — тебе бы отдохнуть. — Некогда. Сайно позволяет себе сдаться — всего на мгновение, чтобы заполнить короткую встречу каким-то воспоминанием. Спина расслабляется под давлением, он наклоняет голову ниже к столу, упираясь в сложенные ладони, и слышит, как Тигнари хмыкает над ухом. — Детский подкроватный монстр, — шепчет он не то радостно, не то с сожалением, — да ты сам как ребёнок. Даже позаботиться о себе не можешь. Он давит сильнее, вынуждая не просто опереться, а лечь на стол. Тёплые ладони начинают хозяйничать по всей спине — Сайно не спрашивает, что это за смещённые границы от почти незнакомцев до дружеской поддержки; он и возражать не слишком хочет, зная, что Тигнари едва ли не единственный, кто может его переспорить. Пахнет древесной корой и чем-то сладко-цветочным. Сайно прикрывает глаза, от души надеясь, что запах останется, когда Тигнари вернётся в Авидью — потому что это запах полного отсутствия страха, запах, по которому он будет скучать, когда их очередная случайная встреча закончится. А потом прикосновения пропадают, проваливаясь в темноту, и Сайно засыпает лицом в стол, абсолютно расслабленный, с тихим смехом в ушах и фантомными ощущениями хвоста, обвивающего ноги. Наутро Тигнари, разумеется, нет — ни в комнате, ни в Академии. В изголовье кровати лежит упакованная сумка с лекарствами и запиской «Может пригодиться в следующей экспедиции», а на столе рядом с так и не законченным отчётом стоит чашка давно остывшего чая с лотосами. И Сайно просто оставляет всё как есть. Выпивает чай — даже холодный, он остаётся вкусным, воскрешающим в памяти толстые стволы Авидьи, а для Сайно любая еда сгодится, если это не жареные пустынные жуки. Складывает лекарства в экстренный запас на крайний случай, к воде и провианту. Продолжает жить с новыми силами, изредка задерживаясь у зеркал, чтобы задумчиво оценить, сколько баллов искренности этой улыбке поставил бы Тигнари. Пока выходит не больше трёх из десяти, но Сайно полон решимости. Лиза, которую в Академии за глаза называли грозой любого студента, тоже как-то сказала ему, что людей располагают к себе простые вещи, о которых ты никогда не задумаешься, если зациклишься на репутации. Побольше улыбайся, побольше шути, предлагай помощь — это мелочи, но твой характер в чужих глазах выстраивается именно из мелочей. «То, что ты играешь в карты, как они, не делает тебя как они, дорогуша, — сказала она за пару дней до того, как отбыть в Мондштадт. — Мысли шире. Это всего лишь даёт им знание, что с тобой лучше не садиться за один стол». Сайно чаще задерживается в комнате отдыха с матрами, когда появляется возможность, но число арестов растёт, а череда показаний обвиняемых на судах не способствует. Сайно слышит городские прозвища — одно хуже другого, парочка симпатичных, парочка смешных, но любое новое только усугубляет ситуацию. Сайно знает тысячу способов заставить преступника говорить, от убеждений и манипуляций до синяков и откровенных пыток. Но как заставить кого-то перестать говорить — не знает. И это так и остаётся единственной вещью за пределами его понимания, когда он заступает на пост генерала махаматры. Бытует мнение, что матры не уходят в отставку, а героически погибают в бою за право блюсти таинство мудрости. Бытует мнение, что матры не уходят на новый круг перерождения после смерти, а превращаются в ветвь на Великом древе, чтобы распустить листву над сокровищницей знаний, которую они охраняли при жизни. Бытует множество мнений, но Сайно и так разрушил достаточно домыслов, чтобы гордиться очередным сомнительным достижением. Новость об отставке генерала махаматры разносится по Академии, как лесной пожар; и даже несмотря на строгую конфиденциальность их с Сайно разговора, о его назначении становится известно даже последнему кабинетному учёному, безвылазно зашитому в своих талмудах. Сайно принимает этот титул как очередное городское прозвище — смиренно и без лишнего энтузиазма, потому что, в отличие от первых лет в статусе матры, он уже знает, что это просто слово, налагающее лишнюю ответственность. Генерал махаматра. Вершитель таинств. Хранитель людских судеб. Какими словами его только не поздравляют. Сайно отмахивается от всех и каждого, кроме матр, и то лишь потому, что в голове накрепко заседает та картина у карточного стола и ехидца, окутывающая уши. В ночь перед инаугурацией действующий, но вот-вот бывший генерал махаматра провожает его из кабинета последними словами, которые Сайно слышит от него в своём старом титуле. — Те, кому посчастливилось быть с тобой на одной стороне, не должны тебя бояться, — говорит он с загадочной улыбкой, чем-то напоминающей улыбку зеленоглазого мальчишки с подрагивающими ушами и пружинистым хвостом. — Помни об этом, когда дашь клятву оберегать мудрость Великой властительницы. Сайно пресно кивает. Сегодня ночью он не уснёт. Когда-то давно, может быть, ещё до того, как на землю ступила нога Малой властительницы Кусанали, мудрецы, чтобы уберечь людей от опасных, деструктивных знаний, создали свод законов из Шести смертных грехов. Каждый матра знает их назубок, разбуди в постели глубокой ночью — выдаст без запинки, и Сайно, запираясь в библиотеке, сам до конца не понимает, зачем ему тратить время на то, чтобы прочесть их ещё раз. В его голове давно не бывало такого беспорядка — Сайно привыкает держать все знания по полочкам, а все эмоции под глухим замком, потому что правосудие слепо, а матры беспристрастны, и поддаваться порывам — значит быть плохим матрой. Но в ночь, когда он перестанет быть просто матрой, наверное, позволительно ощущать некое смятение. А когда Сайно чувствует смятение, он делает то, чему учат мудрецы испокон веков, — отправляется в библиотеку. Возможно, ему нужно понимание. Знаний иногда бывает недостаточно. «Ты можешь прекрасно знать, что этот гриб ядовит, — говорит ему Тигнари в один из визитов Сайно в Гандхарву, помахивая яркой шляпкой, как наставнической указкой, — но если ты не прочтёшь обо всех симптомах и последствиях, ты не осознаешь угрозу до конца. «Ядовит» — прекрасное слово, достаточно ёмкое, чтобы не тянуть гриб в рот, и всё же будет не лишним понимать, что именно тебя ждёт». — Первый грех, — бормочет Сайно в кресле, скользя глазами по древним строкам на сухом пергаменте, — вмешиваться в эволюцию человека, ибо человек есть создание богов и природы, и не в его силах менять задуманное властью сильнее, чем он. Второй грех: вмешиваться в законы жизни и смерти, ибо жизнь и смерть есть круговорот Сансары, и богохульно пытаться обернуть его вспять. Третий грех: исследовать космос, ибо космос есть средоточие божественной власти, а человек был рождён на земле… Сайно прерывается на мимолётный взгляд в окно. Время позднее, в Академии не должно быть ни души, кроме особо упорных выпускников, не оставляющих попытки дописать провальную научную работу за пару дней до защиты. В библиотеке Сайно выбирает самый дальний и укромный угол, где его не найдут, даже если случится что-то не терпящее отлагательств, и всё же… не оставляет хорошо знакомое чувство. Острое, сворачивающееся под лопатками напряжение — знание, что он здесь не один. — Четвёртый грех, — читает вслух Сайно, будто невзначай спуская капюшон накидки. Одно из незыблемых правил: не давай застать себя врасплох, особенно когда знаешь, что враг где-то рядом. Даже в сердце города. Даже в библиотеке Академии. — Исследовать происхождение языка, ибо язык был дан человеку как инструмент познания, и негоже… Тигнари выныривает из-за стеллажей так тихо и неожиданно, что Сайно, даже будучи настороже, поневоле давит резкий выдох. Взгляд моментально мечется к единственной подвижной точке в поле зрения: уши забавно дёргаются, хвост стелется за спиной, на губах тень улыбки. Спокойный и расслабленный, будто ничуть не удивлён застать матру за чтением базового свода законов на заре глубокой ночи в закрытой библиотеке. По крайней мере, Сайно до теперешнего момента был уверен, что она закрыта. — Что ты здесь делаешь? — Задержался по делам, — Тигнари падает в кресло рядом, машет рукой как-то рассеянно, — придётся заночевать прямо в городе. Хорошо, что я у мудрецов ещё на хорошем счету. Сайно хмурится. — У тебя нет комнаты? — Теперь есть, — Тигнари смотрит как будто в окно, но взгляд то и дело магнитом скользит обратно в занятое кресло. — Мне сказали, что ты где-то в Академии, так что я решил заодно воспользоваться случаем, а то тебя в гости не дождёшься. Различить твоё дыхание, — он едва дёргает ухом, — мне даже легче, чем дыхание собственных патрульных. Сайно утыкается в книгу, но строчки плывут перед глазами без надежды на понимание. Он не любит читать, когда рядом ощущается присутствие кого-то ещё — даже если это Тигнари, который всегда давит абсолютно невесомо, как призрак с фантомным запахом. — Ты можешь различить моё дыхание? — Я могу различить птичий крик на другом конце леса, — улыбается Тигнари, — а ты всегда дышишь так, словно подслушиваешь в кустах. Так что знай, что, если надумаешь как-нибудь арестовать меня тоже, я узнаю об этом раньше, чем ты объявишься. Он замолкает, оставляя Сайно право в мрачном веселье взвешивать эту дружелюбную недоугрозу. Ему давно никто не угрожал. Такой… хрупкий и незначительный, как Тигнари — особенно. — А мне есть за что тебя арестовывать? — Кто знает, — Тигнари легкомысленно пожимает плечами. — Но учти, что никто кроме меня не обладает такими богатыми познаниями в отравлениях. Если я окажусь в тюрьме, весь Бимарстан соберётся у тебя под окнами и устроит забастовку, пока меня не вернут обратно. — Создаёшь себе ценность заранее, — кивает Сайно со смешком; Тигнари продолжает улыбаться безмятежно-невинно, — разумно. — Разумно. Я же должен как-то зарекомендовать свою благонадёжность перед лицом такого важного человека, — Тигнари ловит его взгляд глаза в глаза, и Сайно по одной читаемой в них снисходительности уже знает, о чём пойдёт разговор дальше. — Генерал махаматра, значит? Улыбку едва выходит сдержать, и что-то подсказывает Сайно, что её можно было бы оценить немногим больше, чем на бледные три из десяти. Появление Тигнари в один из поворотных моментов его жизни, когда голова пухнет от предстоящих обязанностей, а тело сводит концентрированным волнением, которого Сайно сам от себя не ожидал, — божественное провидение, не иначе. — Генерал махаматра, — усмехается Сайно. — Хотя бы ты не притворяйся, что удивлён. Тигнари в задумчивости стучит пальцем по губам. Хвост, уложенный на коленях, бьёт по ногам, выдавая искреннее любопытство, и Сайно отстранённо следит, как он ходит вверх-вниз, подрагивая самым кончиком. Если Тигнари — открытая книга, то сейчас он шелестит страницами, подбирая эмоцию, которую Сайно, должно быть, посчитает самой уместной. — Это значит, — говорит Тигнари наконец, — что мы будем видеться ещё реже. Он не обвиняет, но обвинение всё равно чудится — или это Сайно мнит себя знатоком людских эмоций. Смешно так думать, когда в действительности единственная человеческая эмоция, которую он сумел изучить досконально, — это страх. — Ты как будто расстроен. Тигнари пожимает плечами. — Может быть. Ты забавный, — задумывается и раньше, чем Сайно фыркнет в ладонь, уточняет: — Когда не пытаешься кошмарить людей. — Забавный, значит. — Да, — Тигнари весело сверкает глазами из-под ресниц. — Ты почти не улыбаешься, считаешь, что тебе все должны, просто потому что ты матра, не приемлешь раболепия и подкупов, выслеживаешь провинившихся по самым дальним уголкам пустыни, а потом удивляешься, почему тебя все боятся. Это забавно. Сайно упирает в него тяжёлый взгляд. — Ты знаешь подозрительно много для обычного лесного патрульного. — А ты даже со мной отказываешься слушать другой голос, кроме паранойи. — Что это за «даже со мной»? — Сайно, слегка утомлённый этими честными глазами, откладывает раскрытую книгу на колени. — С каких пор мы стали друзьями? И это, наверное, ключевой вопрос, который мучает его помимо ответственности перед своей новой жизнью, которая начнётся с рассветом. Разве что со своей новой жизнью Сайно разберётся самостоятельно, а со статусом взаимоотношений с Тигнари ему нужна помощь. От Тигнари. У Сайно нет друзей. Это незыблемая истина, такая же, как то, что он матра, или что родился в пустыне, или что умеет дышать. У Сайно не может быть друзей, потому что обязанности — и текущие, и будущие — заставляют отречься от этой привилегии во имя справедливости. Пару лет назад Сайно попались в библиотеке старые записи одного из предыдущих генералов: один из самых близких его друзей, претендовавший на статус мудреца, нарушил первый из Шести грехов, и генерал вынужден был его судить. Заветы матр требовали беспристрастия, но, на взгляд Сайно, приговор оказался куда мягче положенного — и никто, дабы не оскорбить слово махаматры, не взялся его оспорить. Шесть смертных грехов на то и смертные, чтобы приговором была смерть; того же учёного приговорили к вечной ссылке за стену Самиэль. Поэтому Сайно сделал из той истории свои выводы: раз долг требует оставаться непредвзятым, он должен свести риск предвзятости к минимуму. У него нет друзей, нет другой жизни за дверью кабинета матр; не потому что это слабость, а потому что каждого из них, с его помощью или нет, однажды ждёт свой суд. И если судить придётся Сайно, заветы превыше всего. Поэтому появление Тигнари не вписывается в его картину мировоззрения. Поэтому Тигнари, сидящий совсем близко, ощущается неправильно. Поэтому Сайно теряется ещё больше, когда Тигнари поднимает брови: — Не помню, чтобы мы начинали дружить… — Вот и я о том же. — …но кто-то же должен показывать тебе, — Тигнари беззаботно потягивается в кресле, — что генерал махаматра — это ещё не приговор. Я тебя не боюсь. Ты всё ещё забавный. И Сайно прикрывает рот ладонью, сдерживая смешок. Кажется, его картина мировоззрения испытывает острую необходимость перевернуться вверх дном, а Сайно накануне инаугурации не готов к таким подвигам. Тигнари замолкает, когда, посчитав разговор оконченным, Сайно снова открывает книгу, но уходить тоже не спешит. Его присутствие — как стоящий за спиной наставник на экзамене, каменное молчание, открывающее у нейронных связей какое-то второе дыхание. Тигнари просто поворачивается в кресле, полулёжа следя за тем, как Сайно вчитывается в один абзац за другим и бормочет текст себе под нос. — Шестой грех: давать волю языку и не ведать страха, ибо несдержанный язык человека есть враг его, а страх взращивает уважение, поэтому не должно человеку не испытывать страха… — Сайно трёт переносицу кончиками пальцев и поднимает взгляд. Тигнари лежит в кресле, но не спит — смотрит внимательно, будто картину по памяти пишет. — Ты понимаешь смысл? — Нет, — честно отвечает Тигнари, махая хвостом. И тоже хмурится: кажется, не понимать что-то ему не позволяет учёная гордость. — Матры что, обязаны предавать суду всех, кто их не боится? В таком случае я определённо виновен. Сайно хрипло усмехается и, качая головой, возвращается к главе. — Несдержанный язык человека есть враг его… — Почему тебе так важно понять смысл? Эти законы писались давно. — Матры живут и судят по ним, — отзывается Сайно, привычно чувствуя горечь на языке. — Утром я перестану быть просто матрой и начну брать на себя ответственность не только за тех, кого предаю закону, но и за тех, кому отдаю такие приказы. Я обязан понимать суть грехов, за которыми следует наказание. Тигнари снова взмахивает хвостом — но с меньшим энтузиазмом, будто позволяет Сайно разбираться самому. А Сайно, пользуясь тем, что его голову больше не вспарывает открытым взглядом, закрывает глаза и принимается думать. Несдержанный язык человека есть враг его. Вряд ли это про тех, кто направо и налево пересказывает секреты и распространяет слухи, Сайно думается, что мудрецы не стали бы тратить целый смертный грех на такие пустяки. Не ведать страха перед матрами? Это не грех, оценивает Сайно, борясь с тем, чтобы открыть глаза и напороться взглядом на Тигнари, это почти достижение. Перед кем должно было ведать страх столетия назад, когда не существовало ещё даже Малой властительницы… — Это про богов, — говорит Сайно тихо, почти шёпотом. — Несдержанный язык человека есть враг его, ибо воля божественная не подлежит сомнению, и перечить тому, что заложено в основу мироздания силой выше смертного понимания, богохульно и… — Сайно. Голос Тигнари отдаётся в голове гулкими переливами, как сквозь толстое стекло. Плеча касается рука, и Сайно вздрагивает, коря себя за потерянную бдительность: погрузился в раздумья так глубоко, что не услышал, как Тигнари встал. — Смотри. И Сайно смотрит. На открытой странице, прямо поверх косых рукописных строчек, повествующих о грехе не ведать страха перед богами, рассыпается искрами Глаз Бога. Сайно тянется к нему машинально, заворожённый всполохами молний в самой глубине стеклянной оболочки, но в последний момент отдёргивает ладонь, будто натыкается на невидимую преграду. Взгляд поднимается, обретая ясность; Тигнари совсем рядом встречает его улыбкой. — Твоих рук дело? — спрашивает Сайно прямо, и Тигнари хмурит брови, на секунду теряясь. — Что? Нет, — он усаживается на подлокотник, вынуждая Сайно сдвинуться на край. — Кажется, это тебе. Сайно буравит Глаз Бога пристальным взглядом, но тот не колышется волнами и не пропадает, как бледный пустынный мираж. Для миража эта иллюзия слишком реальная и слишком… осязаемая. Электрический ток, слабое покалывание чувствуется, даже когда Сайно просто смотрит. Он невольно косит взгляд — туда, где на поясе Тигнари уже много лет висит его собственный дар. Тигнари и без того был заметным студентом, сначала благодаря своим ушам и хвосту, а потом благодаря успехам в учёбе, но когда он получил Глаз Бога, даже не закончив Академию, слава не просто пошла впереди него, а понеслась со скоростью тигра ришболанд. Ему завидовали все без исключения — кроме Сайно, которому милость богов была просто без надобности. Была и остаётся сейчас. — Если это шутка, — мрачно оценивает Сайно, — то не очень смешная. — Где тебе различить, что смешно, а что нет, — ворчит Тигнари, но так, что улыбка чувствуется даже боком. — Давай, возьми его. Замертво не упадёшь, я проверял. Сайно хмыкает — и, не желая, чтобы какой-то лесной патрульный упрекал почти генерала махаматру в слабости и трусости, смыкает пальцы. Тело встряхивает, как от слабого импульса, когда неосторожно прикасаешься к шерстяному одеялу… и всё. Глаз Бога продолжает мерно светиться сквозь просветы в сжатом кулаке. Сайно на мгновение задумывается, взвешивая все за и против, а потом откладывает предписания Академии на стол. Тигнари остаётся у него за спиной фосфорировать вежливым недоумением, пока Сайно скользит между стеллажами, по памяти выуживая книги с нужными названиями и нагружая себя старыми научными работами с него ростом. — Мне думается, — улыбается Тигнари, когда Сайно возвращается в их угол, полный решимости разобраться с новым неожиданным делом до рассвета, — что боги не пишут инструкции по эксплуатации. Это определённо стало бы священным писанием, не меньше. — Мне не нужна инструкция. — Слава Архонтам. Я уже решил, что ты опять собираешься прыгнуть выше головы. — И когда это, — хмыкает Сайно с вызовом, — у меня не получалось? Тигнари вздыхает утомлённо, но дискуссию предпочитает не продолжать. Он зачем-то так и остаётся на подлокотнике, заглядывая Сайно за плечо, пока тот листает страницу за страницей. Когда Сайно отвлекается на его копошение и спрашивает, удобно ли ему, Тигнари отвечает загадочной улыбкой; в такой тишине у них просто заканчивается необходимость разговаривать, и Сайно позволяет. Позволяет Тигнари тихо существовать у себя над душой, раз уж ему не хочется уходить. Но Тигнари всё-таки уходит. К этому моменту луна давно заглядывает в окно, плывя над Великим древом, а Сайно откладывает восьмую по счёту работу. И успевает только удивиться, чувствуя, как невесомое прикосновение ерошит ему волосы на макушке. — Не грузи себя слишком сильно, — советует Тигнари напоследок, — если я что и понял из своего случая, боги не снисходят до смертных без причины. А про сомнение в богах, — хмыкает себе под нос, — кажется, было написано в твоих драгоценных предписаниях. — Сколько матр нужно, чтобы арестовать махаматру? — бормочет Сайно в проблеске ясного сознания. — Что? — Ничего. Иди спать. — Ну и пойду, — Тигнари снова хмыкает; кажется, тон у Сайно был не слишком снисходительный, кажется, Тигнари не обижается. — Ты тоже иди, у тебя завтра важный день. До встречи, генерал махаматра. Сайно отзывается невнятным мычанием, и Тигнари растворяется в книжных лабиринтах так же тихо, как появился. А Сайно остаётся штудировать ветхие тома в лучших традициях зашедшего в тупик учёного и думать. Он не сомневается в богах. Ему просто интересны эти самые причины. К рассвету Сайно способен только пустым взглядом смотреть на то, как между пальцев пляшут маленькие молнии, и механически перелистывать страницы, в которых давно нет ничего полезного. Он приглаживает волосы, которые ерошила ладонь с грубыми от лучной тетивы подушечками пальцев, забирает со стола Глаз Бога и недочитанную книгу и выходит из библиотеки, встречая синяками под глазами недоумённые взгляды ранних студентов. Его появление на церемонии в таком виде определённо наделает много шума. И Сайно не может не улыбаться от этой мысли.