сферой становится плоскость

Как-то выходит, что они с Тигнари после той судьбоносной ночи пересекаются всё чаще и чаще. В Авидье у Сайно по-прежнему нет дел, но они однажды сталкиваются в городе, Тигнари затаскивает его в таверну и с лёгкой тоской наблюдает за тем, как Сайно, игнорируя косые взгляды постояльцев с неизменным «это он, это тот самый», расправляется с карри. — Не переношу острое, — признаётся Тигнари, ковыряя грибное ассорти. — Половина городских таверн меня уже ненавидит, я всегда слишком долго сижу над меню. Сайно хмыкает против воли. — Правда? Надо же, у нас с тобой есть кое-что общее, — Тигнари поднимает от тарелки непонимающий взгляд, и под гнетущую тишину за столом приходится пояснить: — Это была шутка. В смысле, меня тоже многие ненавидят, ты посмотри, как они косятся. Наверное, думают, что генерал махаматра не может появиться в таверне, чтобы просто поесть, мне обязательно надо кого-нибудь здесь арестовать… Тигнари, так и замерший с наколотой на вилку шляпкой гриба, удивляет его почти точно так же, как в первую встречу. Его глаза смеются — Сайно видит под приглушённым светом ламп достаточно, чтобы заявить с уверенностью. Щёки вспыхивают, уши трясутся, будто дрожь по всему телу Тигнари ещё может контролировать, но над этим не властен, и хвост, уложенный на коленях, пару раз поднимает самый кончик над столом. Но всё, что Сайно получает на выходе после таких плохо замаскированных эмоций, — это самая кроха той тёплой улыбки и недоверчивое: — Ты пытаешься шутить? Сайно хмурится. Он почти уверен, что Тигнари смешно, так в чём… — Почему пытаюсь? Я шучу. — Это ужасно, — Тигнари качает головой, — о Архонты, как это ужасно. Либо не делай так больше, либо тебе стоит серьёзно над этим поработать. Из всего этого разговора Сайно делает только один вывод: что, помимо непереносимости острого, у Тигнари ещё и абсолютно нет ни намёка на чувство юмора. Парадоксально для человека, который улыбается так часто, но ему нельзя быть одинаково хорошим во всём. В другой раз Сайно замечает Тигнари в Порт-Ормосе, на улочках с диковинками со всего света. Тигнари, как оказывается, решился покинуть Авидью, чтобы пополнить запасы лекарств; Сайно же в новом статусе генерала разгоняет очередные байки про Алого Короля и отлавливает распространителей. На деле ему достаточно пробыть в городе всего пару дней, даже особо не стараясь что-то делать, чтобы слухи о беловолосом махаматре охватили весь порт и зачинщики следующие несколько месяцев боялись даже рот раскрыть, но Сайно не выдаёт своих секретов. Никому, кроме Тигнари. Единственная константа в его окружении, которая самолюбия ради не ведёт себя так, будто Сайно — карательная сила самого Архонта, правда, никто не уточняет, какого из, спустившаяся из Селестии, дабы отправить на встречу с богами всех, кто неправильно на него посмотрит. — Серьёзно? — спрашивает тогда Сайно, недобро сверкая глазами на Тигнари, который в ответ безвинно пожимает плечами. — Они даже это про меня говорят? Они устраиваются на одной из лавочек по дороге на верхние ярусы. Порт-Ормос многослойный, как пирог, людный и кричащий; Тигнари то и дело прижимает уши к голове, сжимая виски от раздражающих звуков, хвост беспокойно колотит по воздуху, и вкупе с разведённым недовольством Сайно они сошли бы за парочку сварливых туристов. А не за лесного стража и генерала махаматру, случайно столкнувшихся у ларька с иназумскими диковинками. — Что только про тебя не говорят, — Тигнари отделывается вздохом и подставляет лицо косым солнечным лучам, пробивающимся сквозь листву гигантского дерева. — Мы так редко видимся, что даже я не знаю, чему верить. Сайно угрюмо складывает руки на груди. — Например? Лицо у Тигнари сложное: он будто прикидывает в уме, какой из слухов в понимании Сайно станет самым ужасным из всех. — Ты же не ешь сердца преступников? — Что? Нет! — Сайно едва не давится воздухом, Тигнари, пряча улыбку, отворачивает голову. — Почему я должен их есть? — Это не у меня надо спрашивать. — Как они вообще до этого доходят? — Не знаю, — Тигнари окидывает его придирчивым взглядом с ног до головы; появляется неприятное ощущение, академическое — как всегда рядом с Тигнари, будто Сайно вот-вот выставят оценку за скудный ответ на лекции. — Но ты и правда выглядишь так, что я бы не удивился. Вот это, например, — Тигнари с улыбкой тычет пальцем в причудливый головной убор, — ты зачем постоянно таскаешь? Хочешь, чтобы тебя принимали за меня? Сайно закатывает глаза, борясь с нарастающим раздражением, и проводит ладонью по голове, сминая флисовые уши. — Отстань. — Нет, серьёзно. — Я тоже серьёзно. Отстань. Теперь глаза закатывает Тигнари. С их упрямством, оценивает Сайно мысленно, у них вышло бы неплохое соревнование. Он и без того уже знает, что Тигнари забывает обо всех правилах приличия, если его как следует раззадорить перед тем, как помахать перед глазами новой колодой карт. Правда в том, что Сайно эта штука показалась забавной. Но остальные матры быстро проложили причинно-следственную связь от того, что Сайно был рождён под созвездием шакала, до шапки с шакальими ушами — и это стало не мимолётной шуткой, а ещё одним поводом его бояться. Золотой шакал в шакальей шапке. Очень устрашающе. Они встречаются на городских улочках, в лесных чащах, в кабинетах Академии, иногда в глубоких пещерах, иногда на отвесных утёсах. Сайно привыкает, что Тигнари может объявиться в любой момент и так же неожиданно исчезнуть, унося с собой запах древесной коры и чего-то сладко-цветочного, но постоянно оставляя чувство… наполненности. Короткий разговор из пары реплик и одна-единственная улыбка воскрешают в памяти Сайно времена, когда на его плечах не лежала ответственность генерала махаматры, а люди не шарахались от одного его имени. Одиночество угнетает, но Тигнари умудряется скрашивать его одним своим существованием — где-то там, в необозримом пространстве за горизонтом. Сайно ловит себя на том, что ждёт следующей встречи. Это непросто, когда Тигнари, как вольная пустынная лисица, появляется из ниоткуда и уходит в никуда, но Сайно всё равно сканирует людные улицы, чтобы заметить знакомый тёмный мех ещё издалека, или вертит головой по сторонам, едва слыша в воздухе нотки хорошо изученного запаха. А когда Тигнари появляется, каждый раз говорит обвинительно: — Ты за мной следишь. — Или ты за мной, — справедливо возражает Тигнари, потому что Сайно следит, и ещё как. Но не для того, чтобы лишний раз увидеться, а сразу после — следит за спокойным светом в глазах, за подрагивающими губами, за ушами и хвостом, до которых безумно хочется дотронуться. Сайно отводит в голове с отсортированными знаниями отдельную полку персонально под Тигнари. Он уже знает, что Тигнари любит грибы (в любой точке соприкосновения интересов — кулинарной или академической), плохо реагирует на чужую шерсть и громкий шум, с трудом переносит жару и смазывает хвост особым маслом, чтобы тот не пушился от влажности — Сайно узнаёт об этом случайно, когда этот самый хвост оказывается слишком близко к его носу, и запах оказывается не таким, к какому Сайно привык. Масло дорогое, даже если готовить самому, но Тигнари не жалуется, а Сайно обещает однажды при следующем визите в Авидью добыть и привезти с собой нужные ингредиенты. У Тигнари на щеках с бледной улыбкой появляются бледные же ямочки, а глаза становятся зеленее и ярче. Глаза в целом самая яркая часть на его лице; тёмные волосы и мех сильно контрастируют с ужасно белой кожей, Сайно на его фоне выглядит истинным ребёнком пустыни. Тигнари начинает теребить кончик хвоста, когда ему скучно, смешно морщит нос, когда что-то не нравится, легко раздражается и может рявкнуть на генерала махаматру без тени сомнения, но остальные эмоции контролирует хорошо. Он показательно равнодушен практически ко всему, но уши с хвостом выдают — если Сайно растерян отсутствующим выражением в глазах, достаточно поднять взгляд повыше. Тигнари признаётся, что любит вворачивать в одно предложение половину академического словаря, но с Сайно старается держаться: в самый первый раз, говорит он, когда Сайно услышал из его уст «грибная интоксикация», его лицо выражало только чистое страдание. Тигнари — открытая книга. Но менее интересной от этого она не становится. И Сайно каждый раз сдаётся под натиском, которого Тигнари даже не чувствует, иначе непременно начал бы пользоваться. Сдаётся, урывает себе пять минут, час, день перерыва от раболепия в глазах и тонких голосов в ушах, тащит Тигнари в ближайшую таверну, болтает с ним — абсолютно ни о чём, пользуясь тем, что с Тигнари в принципе, в общем можно болтать. Наверное, его компания — единственная причина, по которой Сайно ещё не начал рычать и бросаться на людей. Тигнари со смехом заверяет, что он перенапрягается, а скопившееся напряжение выливается из тела агрессией и ему надо научиться что-то с этим делать, если он не хочет провести остаток дней в сварливом одиночестве. Но с Тигнари Сайно не чувствует себя одиноким — по крайней мере, в моменты их встреч, по крайней мере, пока есть хоть один человек, который его не боится. Это основополагающее. В последний раз перед долгой экспедицией Сайно в пустыню они видятся в стенах Караван-рибата. Зная, что в ближайшие месяцы компанию ему составят редкие пустынники, скарабеи, песчаные змеи и гигантские скорпионы, Сайно только рад очередному неожиданному появлению лесного запаха. Они с Тигнари, несмотря на вялые попытки сопротивления («Нет, до заката надо вернуться, мне негде остановиться»), занимают дальний стол на открытой террасе и целый вечер играют в карты — Тигнари пьёт чай, морщась и шутя, что на вкус он тот же песок; Сайно заказывает крепкие настойки, чтобы лишний раз не забивать голову накануне долгого одиночества. Болотные глаза плывут перед лицом, трясина утягивает всё глубже, расходясь тиной, и вскоре Сайно уже вяло отмахивается от очередного поражения, подпирая щёку рукой и разглядывая возмутительно трезвого, как капля росы, Тигнари. А ведь он красивый. Не притягательно красивый или сексуально красивый — Сайно не разбирается в подобных категориях, у него нет на это времени. Нет, Тигнари интересно красивый. Как живая сумерская роза под стеклом, тронешь где не следует — и выпустит шипы, но тем занимательнее исследовать, где именно они растут. Рано или поздно Сайно нащупает каждый из них, чтобы больше никогда не уколоться. На пустынный город опускаются сумерки, а за ними — первая густота ночной темноты. На террасе становится холодно, Тигнари зарывается ладонями в хвост, бросая на Сайно, который кутается в накидку, прозаичные взгляды. И Сайно, на этот раз подчиняясь, бурчит: — Хорошо, не смотри так… Надо идти. Но, когда он встаёт, выясняется, что идти немного проблематично. Тигнари подхватывает его под бок, почему-то щекоткой заставляет прийти в себя, выясняет через невнятные бормотания, где он остановился, и волочит, ворча свои учительские пояснения прямо на ухо. — Ты тяжёлый, — слышит Сайно где-то далеко, хотя Тигнари близко — чувствуется его запах, его прикосновения и его сердцебиение. Тем страннее, что не чувствуется одышки; видимо, Сайно воображал Тигнари куда более хрупким, чем он есть на самом деле. — Такой тяжёлый, Архонты… Встань и иди как человек, или я брошу тебя посреди улицы! Сайно запинается о собственную ногу, Тигнари тянет его в вертикальное положение, гневно скрипя зубами. Не бросит, думает Сайно с улыбкой, даже не собираясь выяснять, откуда в нём такая уверенность. — Я стребую с генерала махаматры счёт за комнату, потому что теперь мне придётся здесь заночевать. — Можешь стребовать с генерала махаматры комнату, — предлагает Сайно куда-то в свои ноги. Ему это кажется правильным, разумным и максимально экономным. Ему кажется, что Тигнари смеётся, а его хвост щекочет голую поясницу — как высоко, что он там делает? Тигнари почему-то замолкает, у Сайно язык заплетается поинтересоваться, в чём дело. С лестницей на постоялом дворе после прогулки по улице он справляется немного увереннее, но при виде подушки и одеяла ноги подводят снова — а Тигнари предательски бросает его на произвол судьбы. Сайно вытягивается на кровати, промаргивается, чтобы мир перестал вращаться… и кое-как отползает к стене. Тигнари возвышается над ним грозной статуей из гробницы, глаза злобно сверкают в полутьме. Сайно изучает эту точёную мелом маску вместо человеческого лица — даже с помутнённым сознанием у него как-то выходит искренне наслаждаться чужой подкипающей злостью. А Тигнари определённо злится. Потрясающе. — Ну, что? — вяло интересуется Сайно. Это самое нечеловеческое лицо обретает до дрожи в пальцах знакомое выражение — лицо наставника, который ждёт, что один такой взгляд вдолбит в голову нерадивому студенту все ошибки в научной работе. — Тебе нужна комната или нет? Тигнари хмыкает, но как-то нерешительно. Сайно видит, как его взгляд скользит по четырём стенам, будто оценивая потенциальную угрозу. Сайно нравится этот взгляд. Он почему-то не может найти ничего, что ему в Тигнари не нравится. — Вот, — Сайно с трудом поднимает руку над головой и неопределённо машет ею в пространстве. Пальцы будто плавают в киселе. — Комната. Вот, — рука падает на скрипнувшие доски, — кровать. Ложись. Тигнари снова хмыкает, но уже повеселее. Тень, от которой остаются только глаза и силуэт плавающих ушей, склоняется над самым лицом Сайно. Пьяня запахом ещё сильнее. Заставляя сомневаться, а не заснул ли он прямо за тем столом на террасе. Потому что Тигнари ведь не может быть так близко, это… далеко за пределами его личных границ. А потом всю иллюзию момента разбивает сварливый шёпот: — Ты упился прямо перед важной экспедицией, убедил меня остаться с тобой в городе, заставил тащить себя до комнаты, а теперь просто говоришь «Ложись»? Сайно накрывает глаза, которые начинают болеть от зелёного света, ладонью. Почему Тигнари опять нужно всё так усложнять. — Да, — получается вытолкнуть из сухого рта. Он как будто не пил, а съел целиком огромную песчаную дюну. — Что-то не так? Щёку опаляет вздохом, а потом давление сверху исчезает — на секунду, на пять, на десять. Когда Сайно заставляет себя разлепить веки, потому что тишина начинает напрягать сильнее, Тигнари стоит у окна, копошась в своей сумке и едва слышно звеня разноцветными склянками. — Тигнари, — зовёт Сайно, и тот дёргает хвостом. Веселье. Ему весело. А Сайно тяжело. — Что? — Ты же будешь ждать, пока я вернусь? Тигнари смеётся — искренне и ласково, будто глупее вопроса Сайно придумать не мог. Это куда лучше натянутого смеха, который Сайно слышит от матр, когда пытается не казаться для них «карающей силой Архонта, пожирающей сердца преступников». — Авидья без меня не справится, — говорит Тигнари со странной нежностью в голосе, так и не поворачивая головы от стола. — А один генерал махаматра мог бы и заглянуть в гости, а не заставлять меня играть в преданную собаку под стенами Караван-рибата. — Но ты валука шуна. Почти собака. Большая… — Сайно прерывается на зевок, — пустынная собака. В темноте раздаётся фырканье: кажется, Тигнари об этом в курсе. — Далёкий потомок, результат одной не очень удачной шутки эволюции. Сколько ты не был в Гандхарве? Год, два? Сайно заставляет себя задуматься. Считать с гудящей головой — то ещё развлечение, из разряда сомнительных. Так себя чувствуют несчастные, которые тянут в рот любой красивый гриб, или Тигнари доводилось справляться со случаями и похуже? — Три с половиной, — наконец отвечает Сайно. Матры не оправдываются, но перед Тигнари это почему-то чувствуется острой необходимостью. — У меня много дел. — У меня тоже. Я не могу следить за тобой вечно. — Так ты всё-таки следишь. — Не в том смысле, о каком может подумать твоя паранойя, — об изголовье кровати стучит стекло, а сама она вдруг прогибается под чужим весом. Тигнари, понимает Сайно едва ли не в ужасе, действительно ложится рядом. — С утра скажешь мне спасибо. Сайно обмирает, дёргаясь, как ударенный молнией, каждый раз, стоит ему поймать неосторожное прикосновение. Тигнари беспокойно ворочается на своей половине кровати, хвост молотит туда-сюда, пару раз задевая оголённый живот, и от каждого такого контакта температура в теле подскакивает на пару градусов. Сайно против воли испускает резкий выдох, а потом движение рядом останавливается и остаётся только тяжесть и тепло. — Тигнари, — снова шепчет Сайно, находя скошенным взглядом силуэт рядом с собой. Ухо, прижатое к голове, лениво выпрямляется, Тигнари бурчит в подушку: — Что ещё? — Можно?.. Сайно заставляет себя поднять руку и самыми кончиками пальцев нащупывает так и оставшийся лежать на его животе хвост. Тот неровно скользит по коже: Тигнари порывается его убрать, но почему-то передумывает. Мех мягкий, тёплый, тонко пахнет эфирным маслом; жаль, что Тигнари ни за что не согласится бросить Авидью и прогуляться с ним по пустыне. По ночам, когда пески остывают, его хвост был бы настоящим спасением. Тигнари, не поворачивая головы, приглушённо фыркает: — Всё ждал, когда ты наконец попросишь. Один раз. И Сайно с улыбкой зарывается пальцами в живой мех. Хвост подрагивает под прикосновениями, дразня кожу, Тигнари тоже прошибает, будто он изо всех сил сдерживает смех от щекотки. А потом успокаивается, глубоко вздыхает и нарушает долгое молчание, только чтобы шепнуть: — Вот сейчас ты улыбаешься как человек. Сайно думает было возразить, поспорить, потому что откуда Тигнари вообще знать, если он даже не видит, но вялое сознание плавает где-то в облаках, и на большее, чем сухое «Хм» он уже не способен. И больше не говорит ни слова. Сайно слышит дыхание Тигнари — ровное, как будто он уже спит или изо всех сил притворяется. Новый выдох получается подавить, желание что-то сказать тоже, но сон больше не идёт. Кажется, Сайно не привык спать на одной кровати с кем-то ещё. Ради разнообразия — с кем-то, кто не мечтает сомкнуть на его горле пальцы и давить, пока на одного генерала махаматру в Сумеру не станет меньше; с кем-то, кто дал Сайно разрешение на один раз, но позволяет чисто механически гладить до сих пор. Сайно и не хочется засыпать. Хочется чувствовать мех в пальцах и тело рядом, пока Тигнари не разбудят первые солнечные лучи. Хочется видеть, как он откроет глаза и сощурится от яркого света. Хочется знать, что Тигнари не растворится и не уйдёт, беззвучно ускользая куда-то за пределы тонкого слуха Сайно, оставляя после себя только цветы и древесную кору. Но Сайно всё равно засыпает — просто не замечает момент. Привыкнув к условиям, когда в долгой дороге в Академию ночевать приходится с преступниками, которые считают, что темнотой инстинкты махаматры притупляются и бежать получится легче… привыкнув, Сайно думает, что хотя бы почувствует, когда Тигнари проснётся и уйдёт. Но не чувствует. Наутро постель пустая и давно остывшая, и не считая запаха, в комнате не остаётся ни следа того, что ночью в ней был кто-то ещё. И стакан. Стакан в изголовье кровати со стойким травянистым запахом, который Сайно осушает до дна, несмотря на отвратительный вкус сиропа от кашля. И всё-таки говорит спасибо — одними губами, на самом выходе, прежде чем забросить походную сумку на плечи и оставить позади не только это ночное наваждение, но и городские ворота. Впереди песчаные барханы, долгое путешествие по однообразным пейзажам и данное самому себе обещание нанести визит в Авидью, как только выдастся свободная минута. Может, пора перестать ждать, пока Тигнари сам его отыщет. Бредя по бесконечным дюнам под завывание ветра и шелест песка под ногами, Сайно только и развлекает себя, что обрывочными воспоминаниями о тропических дождях и грибном ассорти на ужин. Три с половиной года Сайно даже не пытается заглянуть в Гандхарву, потому что Тигнари находит его в любом уголке Сумеру и никогда не намекает, что это невежливо. Невежливо, думает Сайно, это странное слово. Матрам не присуща вежливость. Матры не появляются на официальных церемониях Академии, не подносят дары Архонту и не участвуют в собраниях мудрецов. Матрам вежливость без надобности — как и многие другие усложняющие жизнь элементы общества. С Тигнари по-другому. Тигнари ни во что не ставит принципы, по которым Сайно живёт и которые оберегает. Тигнари потешается, дразнится и дерзит, ходя по той грани, где улыбка начнёт восприниматься как угроза, а шутка как повод для устранения. К счастью, Сайно — генерал махаматра. К Тигнари никто не притронется, пока он на посту. Утешение этими мыслями немного облегчает течение времени. Кандакия в деревне Аару, к удовольствию Сайно, тоже даёт ему чем занять голову: пару дней назад у старосты останавливалась банда пустынников, услуги которой щедро оплатил человек в форме Академии, а после они отправились куда-то к пустынному виварию. Внешнее описание и мельком услышанное имя даёт Сайно достаточно, чтобы определить в бандитском меценате одного из разыскиваемых матрами. Кажется, у него появляется дополнительная работа. — Если выйдешь сегодня до заката, сможешь нагнать их ещё до храма Хемену, — говорит Кандакия, подвигая ему кувшин с водой. Сайно, чертя пальцем путь от деревни к руинам, бескомпромиссно хмыкает: — Смогу ещё раньше. Обожаю эту самонадеянность, один дурак лучше другого. Раз уж скрываешься от правосудия, можно потрудиться хотя бы от формы избавиться… в ней не побегаешь так, чтобы пятки сверкали. Среди трещащих факелов повисает молчание. Сайно поднимает взгляд на Кандакию — та, разглаживая угол карты, выглядит так, словно уже жалеет о своём с ним знакомстве. — В смысле, ты видела подолы у этой формы? Если попробовать в такой бегать, особенно по песку, ты споткнёшься и упадёшь, не говоря уже о том, что пяток под ней и вовсе не видно… — Я поняла, — Кандакия забирает кувшин, не успевает Сайно к нему даже потянуться, и трагично поджимает губы. — Редко услышишь, как генерал махаматра пытается шутить. Да ещё и так… своеобразно. «Это ужасно, — дополняет мягкий голос из череды встреч там, где песок не забивается в глаза, мешая видеть озорные огоньки в яркой зелени. — Либо не делай так больше, либо тебе стоит серьёзно над этим поработать». Сайно встряхивает головой, прогоняя наваждение. Тем же днём, едва солнце уходит из зенита, он покидает Аару, не пытаясь больше убедить Кандакию в наличии у него чувства юмора. Она тоже из тех редких людей, которые не боятся матр — но только лишь потому, что матры не испытывают особого интереса к тому, что происходит за стеной Самиэль. Кандакия просто слишком мало знает. Знала бы больше — и, возможно, тоже не смогла бы смотреть Сайно в глаза. Следующие несколько дней Сайно развлекает себя тем, что придумывает за будущего арестанта список отговорок, ранжируя их от самых серьёзных к самым нелепым. Он отдыхает среди песков под каменными развалинами, время от времени смотря в ту пустую точку рядом с собой, где пару ночей назад слышалось чужое дыхание. Никогда в пустыне, где Сайно чувствует себя как дома, одиночество не прошибало до костей так остро и безнадёжно. И даже появившаяся на горизонте перспектива конвоя преступника до Академии, сокращая всю экспедицию до недели максимум, не спасает. Песок заметает следы, но Сайно слишком хорошо знает все лёгкие маршруты, которыми пустынники ведут своих нанимателей, и все подходящие для привала пещеры и руины, где часто можно найти остывшие кострища. Огонь в пустыне — вещь абсолютно бесполезная, потому что он не согревает даже по ночам, а дым только приманивает опасность. Пустынники давно об этом знают, но раз за разом… — Ничему не учатся, — вздыхает Сайно, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу. Впереди, на утопленном в сумерках горизонте, поднимается слабый дымок. Беглый учёный обнаруживается ровно там, где Сайно рассчитывал его нагнать, перебрасываясь картами со своей охраной. Их всего трое, думает Сайно с сожалением, это даже неинтересно. Спотыкающееся пятно в форме Академии за противника можно не считать. Когда последний пустынник грузно падает лицом в песок, Сайно со вздохом выпрямляется. В короткой схватке все карты на голых камнях унесло ветром, и Сайно поворачивается к единственному человеку, который может составить ему более-менее разумную компанию. — Кто выигрывал? Страх в расширенных глазах и заискивающий взгляд снизу вверх вызывает только усталость. Раньше Сайно наслаждался этим в открытую, по венам электрическим током растекалось ощущение власти, к которой он за годы службы пристрастился не хуже карточных партий… но потом постепенно притупилось и сошло на нет. Сейчас Сайно радуется только тому, что, несмотря на завидный идиотизм, инстинкт самосохранения конкретно у этого преступника ещё на месте. Дальше бежать он не пытается — только пятится, пока не спотыкается о монолитный камень и не хватается за него дрожащей рукой в попытке удержать равновесие. Не сводит взгляда с лица Сайно. Дрожит всем телом, жалко смотреть. — Пожалуйста, генерал махаматра… — Я спрашиваю, — Сайно щиплет себя за переносицу, давя моральное раздражение физическим, — кто выигрывал. В карты. Учёный переводит безнадёжно растерянный взгляд с него вниз. И так там и остаётся. — Сахават, — Сайно поднимает бровь, и треморная рука указывает на громилу, бессознательно глотающего песок. — Это он. — Так я и думал… Все учёные ужасно играют в карты. Чем вы занимаетесь, когда вам скучно? — не дожидаясь ответа, Сайно проворачивает в руке копьё, заслуживая ещё один полный ужаса взгляд, и прикладывается к фляге с водой. Последняя капля течёт по подбородку, и Сайно стирает её ладонью. — Если бы каждый из вас вместо поиска неприятностей в пустыне коллекционировал карточные колоды, я бы мог в кои-то веки позволить себе отпуск… По песку за спиной одиноко катится перекати-поле. Сайно решает, что эту шутку объяснять себе дороже. — Генерал махаматра, прошу вас… — Я могу сразу сказать тебе, в каком порядке ты начнёшь зачитывать оправдания, так что давай опустим эту часть, ладно? — Сайно улыбается, но дружелюбия в улыбке ни на грамм. — Ты у нас кто? Учёный сглатывает слюну. Сайно молча прячет флягу в сумку: даст, если будет совсем невмоготу. Первое правило выживания в пустыне в бегах — не стоит рассчитывать на то, что генерал махаматра придёт тебя спасти. — Н-нарбек. — И что ты забыл в пустыне, Н-нарбек? — взгляд снова теряет фокусировку на лице, Сайно едва удерживается от прозаично закатанных глаз. Неужели передразнивание теперь тоже можно вычеркнуть из списка вещей, располагающих к себе? Кто-то однажды сказал Сайно, что так между двумя людьми устанавливается хороший контакт. — Что такого ценного было в старом виварии? Нарбек прячет лицо в ладонях. — Это колыбель древнего королевства, генерал махаматра… я думал… думал… там должны были остаться какие-то записи об их языке… если бы удалось выяснить… Сайно шагает к нему, древком копья заставляя поднять лицо. Он малодушно надеется, что так Нарбек перестанет мямлить, но добивается только того, что тот с концами проглатывает язык. Сайно утомлённо опускает плечи. Опять брать дело в свои руки. — Четвёртый смертный грех, Нарбек, — обманчиво мягко говорит он. — Исследовать происхождение языка, ибо язык был дан человеку как инструмент познания, и негоже рыть корни того, что было сотворено богами для рода людского. Почему ты на меня так смотришь? Это первый курс Академии, вас должны были заставить зазубрить это на память. Нарбек смаргивает солёную слезу. Сайно с затаённым восторгом следит за тем, как она медленно скатывается по щеке, пока не уносит драгоценную влагу в песок. Может, когда-нибудь эти горе-учёные наплачут в пустыне целый Пардис Дхяй. А пока что у Сайно нет желания его утешать. — Идём, — вздыхает он, роняя копьё. — Даже если захочешь со мной поболтать, я советую тебе приберечь всё это до суда. Говорить в пустыне — только песок зазря есть. — Но, генерал махаматра!.. — Послушай, Нарбек, — Сайно рывком оборачивается, весело улыбаясь, — тебе о чём-нибудь говорят слова «смертный грех»? Ты предпочтёшь, чтобы я привёл приговор в исполнение прямо сейчас, или поживёшь ещё немного с надеждой на ссылку в случае сотрудничества? Тебе вроде как нравится в пустыне. Сможешь любоваться до конца жизни. Ему отвечают новым всхлипом и дрожащим телом, и Сайно хмыкает, снова отводя взгляд. Он уходит в направлении, откуда только пришёл, не слишком заботясь тем, идут ли за ним вслед. Пойдут. Догонят. Не в первый раз. «Ты с ним слишком суров», — бормочет в голове тихий голос совести с большими зелёными глазами, но Сайно отмахивается. С этими так и надо. Нарбек спешит за ним, плохо справляясь с бодрым темпом привыкшего ходить по пескам налегке. Сайно на него не оглядывается, и на всякие «Генерал махаматра, послушайте» у него отвечать тоже нет ни малейшего желания. Ничего нового он не услышит, и ему неинтересно, насколько у этого конкретного учёного большая семья, мизерные гранты и непомерные амбиции. Нарушаешь запреты — будь готов к тому, что тебя за это накажут. Простая философия, древняя, как мир. Они минуют сумерки, прохладный вечер и ночную зарю. Сайно идёт молча, не торопясь; позади уже столько часов подряд, мешая мыслям, плетётся шуршание песка и надоедливая одышка. Когда всё это сменяется явственным звуком падения, Сайно с раздражённым вздохом оборачивается: Нарбек не без труда поднимается на колени, утирая сухие губы, взгляд молящий, форменный берет Академии скомкан в кулаке и мокрый от пота. — Генерал махаматра, прошу вас… я так не могу… Сайно закатывает глаза и молча швыряет ему под ноги флягу с водой. Приходится остановиться на привал. Он милостиво делится с Нарбеком засушенными фруктами харра и хлебным мякишем, долго распределяя порции так, чтобы с учётом скорости хватило хотя бы до Аару. Сайно планировал пробыть здесь несколько месяцев, но большую часть припасов оставил под надзором Кандакии, чтобы не гнаться по следу с увесистыми сумками. Он ест молча, качая головой на нерешительную просьбу развести костёр, и, кажется, в глазах Нарбека от этого становится ещё большим монстром. — У тебя на сон есть пять часов, — говорит Сайно наконец, скучающе наблюдая за тщетными попытками Нарбека в полутьме написать что-то на клочке бумаги, — а ты собираешься потратить их на свои учёные заметки? Они тебе больше не пригодятся. Нарбек облизывает пересушенные, потрескавшиеся губы. Рука, держащая перо для письма, подрагивает: в пустыне по ночам адски холодно, но откуда кабинетному учёному об этом знать. — Это письмо, генерал махаматра. Вы же позволите мне его отправить? Сайно, подпирая щёку рукой, скептически хмыкает. — Кому и зачем? — Семье, — Нарбек его удивляет: попытки развести сантименты должны были начаться ещё пару часов назад. — В Порт-Ормос. Я обещал вернуться через три месяца с новым грантом, но… видимо, я… Сайно отводит взгляд: это раболепие в глазах пополам с ещё не убитой надеждой откровенно удручает. В песке рядом чудится движение — Сайно промаргивается, сжимая пальцы на древке копья, но шорох слишком слабый и тихий для кого-то размером хотя бы со скорпиона. Из-за кромки дюны показываются два длинных, шевелящихся уха, и Сайно давит смешок, когда видит их обладателя. — А друзья, Нарбек, — зовёт он, осторожно потягиваясь за сумкой с остатками еды, — у тебя есть? Пустынная лисица, маленькая и юркая, взбирается на холм, поводя в сторону Сайно носом. Кажется, её привлекает запах фруктов и голод в самом начале ночной охоты, ведь ни одна здравомыслящая лиса не станет подходить к людям так близко. Даже к таким, как Сайно. — Друзья, генерал махаматра? — Нарбек, судя по голосу, непонимающе хмурится. Сайно на ощупь считает сушёные фрукты — один, два, три, больше лисам есть не стоит — и бросает в песок. — Не знаю. Наверное, нет? Только жена и сын. Интересно, если скормить Тигнари сушёные фрукты харра, он тоже будет так забавно прижимать уши к голове?.. — И что же ты в своей жизни сделал неправильно, — лисица не отводит от Сайно пристального взгляда, сгрызая мякоть, и он чувствует нелепое желание посоревноваться, — что не заимел себе друзей? Молчание от Нарбека грозит в будущем обернуться рассказами о том, что генерал махаматра не только страшный, но ещё и чудной. Сайно склоняет голову набок, лисица отзывается медленным морганием. — Полагаю, положил эту жизнь на алтарь учёной степени, — тихо разносится по пустыне. Сайно кивает. И больше ни о чём не спрашивает. До Аару они добираются следующим вечером: Сайно в приподнятом настроении, Нарбек в беспрестанных жалобах на ноющие колени и сухость в горле. Махнув рукой, Сайно передаёт его на одну ночь под ответственность и заботу Кандакии, а сам, убедившись, что тёплая постель работает на учёных плодотворнее угроз догнать и тащить по пескам на привязи, выскальзывает из дома старосты, чтобы немного прогуляться. Кандакия говорит вслед что-то про надвигающуюся бурю и просит не задерживаться, но Сайно уже не слушает. В это время суток, когда солнце скрылось за горизонтом, а луна ещё не успела подняться, пустыня ему даже нравится. Прохладно, но приятно прохладно — помогает освежить голову и расставить по местам все мысли, которые невольно давят на голову под палящим солнцем. А палящее солнце упорно и методично жарит в этой самой голове воспоминания о последней ночи Сайно в Караван-рибате. Продавленная постель, струящийся между пальцами мех, глубокое, ровное дыхание и свежая древесная кора. Почему Тигнари всегда пахнет именно так? Надо будет спросить на досуге. Когда вернётся в Авидью. — Так всё-таки вернёшься? Сайно резко проворачивается кругом, отлавливая взглядом источник призрачного голоса. Брови хмурятся, рука тянется к копью, но неровная дорога между скал, ведущая в город, пуста и безжизненна, а пыльная земля хранит на себе только его собственные следы. Сайно здесь один. Здесь неоткуда взяться второму. Он успокаивает дыхание, прислушиваясь к звукам вокруг. Где-то вдалеке завывает ветер, под ногами шуршит песок, людской шум из деревни отдалённый и больше походит на мираж. Послышалось? Сайно настолько задумался, что собственное сознание начало ему отвечать? Нетерпеливо мотая головой, чтобы прогнать нелепые мысли, он в последний раз смотрит на дорогу — туда, где, если бы не первые признаки бури и замутнённый горизонт, можно было бы различить вечерние огни Караван-рибата, в странной надежде, что оттуда появится… кто-нибудь. Кто-нибудь конкретный, чей голос начинает чудиться наравне с пустынными миражами. Дорога всё так же возмутительно пуста. Конечно. Он ведь так и не ответил, будет ли ждать. Надо возвращаться. Нарбек крепко спит, но оставлять его под присмотром Кандакии надолго… — Сайно! Тело пробивает дрожью, но это не внезапность и не страх — острая боль шьёт наотмашь и насквозь, идя откуда-то… снизу. Сайно ругается сквозь зубы на чистых инстинктах, жмурится, теряет равновесие. Копьё рассекает воздух, делая слепой взмах туда, где только что слышался знакомый крик, а потом падает вместе с обладателем. Острые песчинки врезаются в колени, царапая, вызывая новую волну боли. Сайно пытается подняться, опираясь на древко, но одна нога предательски подкашивается и немеет под собственным весом. Дыхание сбивается, тело прошибает судорогой, Сайно снова громко ругается, кое-как поворачиваясь на локтях. Сердце начинает биться сильнее, и Сайно досадливо морщится от ощущения испарины, подтягивая ногу к себе. Скорпион — скорпион, которого он даже не заметил, слишком отвлечённый, слишком занятый призрачным голосом, укусил его прямо в пятку — единственное незащищённое место, куда эти твари вообще могут дотянуться, прямо как в той легенде пустынного народа. Только там, кажется, было про стрелу… Сайно встряхивает головой, но сознание упрямо затягивается туманом всё сильнее, подсовывая ему одну ненужную мысль за другой. Голос, предостерегающий об опасности, фантомные касания мехом оголённых частей тела, чужое дыхание, яркая зелень посреди тёмных скал. Сайно кажется, что он слышит шаги по тропе, но верить себе после чёртового укуса скорпиона — быть последним дураком. Надо подняться. Прижечь чем-нибудь рану и подняться. Дойти до деревни, там Кандакия, у неё наверняка что-нибудь есть. Сайно стискивает зубы, ощупывая пальцами вспухшую точку на грубой коже, чтобы знать, куда направлять силу. Он не уверен до конца, что это сработает, он не врач, а его копьё обычно добирается до скорпиона быстрее, чем сам скорпион, но другого выхода… Явиться в Академию хромым на одну ногу — в лучшем случае, если яд недостаточно сильный — да матры умрут со смеху. Генерал махаматра сражён членистоногим, об этом будут петь в каждой таверне… что ж, зато Сайно их повеселит… Между пальцами трещит электричество, но чья-то рука вдруг накрывает его собственную. И запах, запах древесной коры накрывает с головой, как внезапный мираж на горизонте пустыни. — Плохая идея, — шепчет на ухо живой, настоящий голос человека, который давит, заставляя откинуться на тёплое тело. Мех щекочет плечи, Сайно хмурится, брыкается, потому что здравый смысл лучше галлюцинаций, но его снова с неожиданной силой прижимают спиной к груди. — Акупунктурные точки обладают наименьшим сопротивлением к электричеству. Сайно ломяще задыхается. Он не понимает, откуда и почему. — Что? — Ты просто себя поджаришь. Лежи смирно, я обо всём позабочусь. И Сайно приходится лечь. А потом потерять бдительность с концами, позволить сознанию пошатнуться и рухнуть, и провалиться в зелёные огоньки, мешающие рассмотреть созвездия в ночном небе. Но пробуждение выдаётся… не таким болезненным, как ожидалось. Голова кажется значительно тяжелее и беспрестанно гудит, по телу вместо крови разливается усталость таких масштабов, что Сайно не хочется даже открывать глаза. В остальном он как будто бы даже… в порядке? Насколько может быть в порядке тело, из которого насильно отбирают подвижность, ласковыми уговорами заставляя мышцы не слушаться хозяина. Сайно медленно, нехотя соображает, что лежит где-то в комнате, на кровати. Вставшее солнце бьёт прямо в лицо, заставляя веки предательски жмуриться сильнее. Если он умер, это будет исключительно глупая смерть. Если нет — Сайно предпочтёт довести себя до этой смерти раньше, чем перед матрами придётся признать, что его впервые за последние десять лет ужалил скорпион. Воспоминание прошибает холодком, как налетевший порыв ветра прямо в лицо. Сайно осторожно вытягивает ногу, которую укус должен был превратить в безвольный кусок мяса, чужеродный и отказывающийся подчиняться. Пятку сводит покалыванием, Сайно чувствует на ней бинты и от удивления шумно втягивает носом воздух. Ни малейших признаков отёка. Никакой боли. Ничего. А вместе с воздухом в нос забивается запах, и Сайно рывком садится на кровати. Уши Тигнари лежат под влажным полотенцем, прижатые по бокам от головы, а сам он, беспокойно помахивая хвостом, строчит что-то в своей бесконечной записной книжке. На скрип кровати он поднимает взгляд, пальцы разжимаются, роняя перо, и Сайно видит светящуюся улыбку — не бледный карандашный набросок, как Тигнари улыбается обычно, а настоящую и широкую — лучшее зрелище посреди… где бы он вообще ни находился. Но голос, голос звучит ворчливо и злобно: — И обязательно тебе было ловить интоксикацию прямо перед моим приездом?.. Сайно смеётся, даже не пытаясь прятать смех за ладонью или отворотом головы, смеётся сухим голосом, в котором столько часов не было ни капли воды, смеётся, потому что Тигнари здесь, сидит в углу комнаты как ни в чём не бывало, без своей привычной туники дозорного, в одной только майке, открывающей жилистые руки. Сидит с полотенцем на голове и видом таинственного и чрезвычайно разочарованного поведением Сайно пустынного мудреца. — Эй, нет! — подрывается Тигнари, когда Сайно ставит ноги на пол с намерением подняться. — Лежи, если Кандакия узнает, что ты пытаешься… — Нари, — усмехается Сайно, — если бы ты знал, как мне плевать. Шаг, другой. Тигнари застывает на полпути к кровати, потерянно хлопая глазами — не то на умение Сайно ходить, не то на такое издевательство над собственным именем. Не шевелится, даже хвост выпрямляет за спиной, позволяя Сайно оглядеть во весь рост оживший пустынный мираж. Вытянуть руку и осторожно коснуться ею чужой, тёплой и настоящей. — Я решил, что ты призрак, — с серьёзным лицом сообщает Сайно, и Тигнари хихикает: — Повезло, что противоядие нашлось раньше, чем решил бы, что я Архонт. Сайно задумчиво кивает. В Тигнари определённо есть что-то божественное. Они смотрят друг на друга в странном молчании. Обычно Сайно комфортно рядом с Тигнари в любом виде их общения, даже просто обмениваться взглядами, даже молчать. Но не сейчас. Сейчас он чувствует острую необходимость что-то сказать. Голова тяжёлая, мысли упрямо выскальзывают из цепкой хватки, и Тигнари, будто поняв, своим академическим тоном с огоньком в глазах и улыбкой на губах подсказывает: — Наверное, ты пытаешься сказать спасибо. Сайно кивает снова. Но показать проще, чем сказать. Тигнари удивлённо приоткрывает губы ему навстречу, когда Сайно тянется к ним, замирая на волосок от неизбежного и фатального, а затем — накрывая своими. Он целует, целует жадно, довольно, обеими ладонями впиваясь Тигнари в плечи, и чужое тело встряхивает, будто от тока, в его руках. Тигнари резко выдыхает, так, как выдыхают чем-то напуганные, но обмякает и — поддаётся. Хвост скользит по пояснице, обвивая за талию в ещё одних объятиях, древесная кора даёт по рецепторам с силой, какой Сайно не ощущал прежде. Он втягивает этот запах, целует глубже, напористее, пока не начинает кружиться голова. Безвольное тело, которое не поддаётся контролю, ведёт, сознание отключается, голос рассудка вытесняется бешеным сердцебиением, и хочется ещё, больше, пока ему позволяют, пока не придётся это оборвать. О том, что будет, когда придётся посмотреть Тигнари в глаза, он думать не станет. И смотреть тоже — не станет. Но Тигнари сам перехватывает его взгляд. Касается пальцами подбородка, нежно, почти невесомо, будто Сайно может в любой момент упасть замертво. Проводит по губам, как зачарованный, со сбитым дыханием и дикими глазами. Полотенце скользит по голове, оставляя влажные росчерки на плечах, которые Сайно продолжает сжимать, и падает на пол к ногам. Звук возвращает взгляду Тигнари осмысленность. Хрупкость момента рассыпается мелкими осколками о тихое: — Сайно, — он пытается отступить, но Сайно вцепляется крепче, не давая вырваться. В груди неуютно ворочается что-то голодное, раздирающее рёбра и требующее, чтобы Сайно не отпускал, иначе всё потеряет, иначе всё закончится. — Сайно, хватит. Сайно хмурится. Дышится тяжело, лёгкие жжёт. — Почему? Кости трещат ещё сильнее, когда глаза напротив, смотрящие так грустно, словно в одном слове Сайно допустил невесть сколько ошибок, прикрываются веками. У Тигнари тонкие веки, сквозь них Сайно может различить, как двигаются глазные яблоки — ему, думает Сайно огорчённо, вообще нельзя появляться в пустыне. А он появился. — Просто, — ещё одна попытка уйти от прикосновения, ещё один вздох, болезненный, наверняка болезненный, когда Сайно не позволяет, — хватит. Это зашло слишком далеко. Сайно сползает ладонями по плечам, ощупывая каждый сведённый мускул под кожей. Тигнари хочется встряхнуть, чтобы перестал отводить взгляд, перестал говорить так тихо и фатально, потому что каждое его слово будит в Сайно что-то, что ему не нравится будить. Но Сайно не встряхивает. Просто сжимает. Ведь если Сайно отпустит, то всё потеряет, то всё закончится. Тигнари проходится языком по губам и с неожиданной злобой, будто пауза позволяет ему набраться смелости, цедит: — Ты же понимаешь, что я не могу вечно быть рядом? Голова твоя, Сайно, ещё на месте? Кажется, на месте. В ней прямо сейчас лениво ворочается потревоженное желание попробовать какую-нибудь яркую эмоцию Тигнари на вкус. — Так всё-таки следишь, — хрипло усмехается Сайно, и Тигнари копирует его непринуждённо-прохладный тон фразой из далёкого — точно далёкого — прошлого: — Не в том смысле, о каком может подумать твоя паранойя, — но на сей раз в ней нет улыбки, Тигнари на него вообще не смотрит. — Отпусти. — Нет. — Себе же хуже делаешь. — Я привык. Тигнари рывком поднимает голову. Сталкивается своим взглядом с его. Сжимает губы, задирает подбородок, гордый до невозможности, хотя тело дрожит, а Сайно наконец, когда видит его глаза, понимает причину. В этих глазах вспыхивает… что-то. Что-то, чего Сайно в них ни разу не видел. Зато видит прямо сейчас, видит в этих зелёных огоньках вместо прежнего задора, вместо ожидаемой покорности, вместо закономерной злобы — видит то самое. Его страх. — Вот только я не ты, — пресно говорит Тигнари одними губами. И этого хватает, чтобы Сайно наконец сломался. Хватка ослабевает, и Тигнари тут же оказывается у противоположного угла комнаты, юркий, как лисица. Хвост подёргивается в напряжении, уши прижаты, глаза смотрят куда угодно, кроме застывшего Сайно с жутко колотящимся сердцем. Тигнари бросает быстрый, оценивающий взгляд в сторону двери, и это выдаёт его сильнее любых слов, которые он мог бы попытаться сказать вдогонку. Сайно отворачивается. Тело снова прошибает судорожной волной, мышцы спазматически сокращаются, включая самую важную, сердечную — но на этот раз яд скорпиона здесь вовсе ни при чём. — Иди, — глуховато роняет Сайно. Беззвучно и незримо ощущение чужого присутствия пропадает с периферийной мешанины. Сайно стоит не шевелясь, втягивает носом уходящий запах, слушает собственное сердцебиение и механически облизывает губы, борясь с желанием прикусить их до крови. Теперь его боится последний человек, от которого Сайно хотел бы страха. Великолепно. Выйти из комнаты он решается только к тому моменту, как песчаная буря в груди утихомиривается до состояния тонкого смерча, а у Тигнари появляется достаточно времени, чтобы убраться подальше. Комната, в которой Сайно теряет друга, оказывается комнатой в доме деревенского старосты: Кандакия встречает его снаружи, не особо выразительно радуясь его живучести, подсовывает скудный завтрак из фруктов и пересказывает последние новости с момента его… потери контроля над ситуацией. Патрульные из Бригады тридцати втащили бредящего Сайно в деревню за пару минут до того, как разразилась буря, и передали Кандакии. Противоядие нашлось, укус обеззаразили, прижгли и забинтовали; Сайно, говорит Кандакия, удивительно повезло. Малейшее промедление в любой промежуточной точке этого рассказа — и его прикончил бы не яд, так пески. Сейчас должно быть неопасно и почти не больно, Кандакия разве что удивляется, что Сайно уже может ходить и его не слишком тянет кашлять собственными лёгкими. Сама она вопросов не задаёт, а Сайно не стремится делиться. Один-единственный вопрос о том, «кто такой Тигнари», он встречает волчьим взглядом и режущей ухмылкой, и наконец его оставляют в покое. Кандакия советует задержаться ещё хотя бы на день, оценить состояние ноги, которой долгая прогулка не пойдёт на пользу, но Сайно настоятельно просит не лезть. Находит в общей комнате смиренно ждущего Нарбека и велит подниматься — прямо сейчас. Нарбек пробует было запеть старую песню про генерала махаматру, видимо, решив, что укус скорпиона по умолчанию делает людей добрее, но Сайно бесцеремонно рявкает в ответ: — Я, кажется, обещал тащить тебя по пескам на привязи, и я так и поступлю, если ты ещё раз попробуешь разныться у меня на глазах, понял? Нарбек затыкается и больше говорить не пробует. Кандакия неодобрительно смотрит им вслед, и это неодобрение Сайно чувствует спиной до тех пор, пока деревня Аару не скрывается за скалистыми вершинами. Дорога до Академии выдаётся на редкость траурной. Нога, к счастью, болит не настолько сильно, чтобы её нельзя было игнорировать, и даже так Сайно шагает быстрее теряющего остатки бодрости Нарбека. — Письмо своё отправил? — только и интересуется он в Караван-рибате. Нарбек кивает, не в силах даже слова выдавить в ответ, и это становится последним, чем они обмениваются до самых ворот Академии. Сайно стоит перед дверью в кабинет матр, слыша за ней возбуждённый галдёж и перебрасывание ставками на победу в карточной партии. Натягивает на лицо усмешку. Сдвигает капюшон пониже. И распахивает двери беззаботным: — Угадайте, кто не умер? Взрыв смеха раздаётся сразу же — натянутый и фальшивый, но Сайно точно так же натянуто и фальшиво смеётся в ответ. Матрам прощается до тех пор, пока они несут свой долг и не пытаются мухлевать с ним в картах. После всего этого, дав себе непозволительную роскошь в один день на составление отчёта и беглое знакомство с тем, что матры творили в городе без него, — после всего этого Сайно снова отправляется в пустыню. На этот раз и правда на несколько месяцев. На этот раз с куда большим предвкушением, чем прежде. Свою бессильную злость он закапывает в песках и срывает на случайных пустынниках, вымещает на кончике копья и безжалостно растаптывает под нанесёнными барханами. Сайно даже не знает, на кого он злится больше — на Тигнари, который так или иначе уподобился всем остальным, или на себя за то, то посмел допустить хотя бы мысль. С этой тихой яростью, с которой Сайно пересекает пустыню, от него начинают сбегать даже пустынные лисицы. Больше ни одна не подходит к привалу за фруктами, едва натыкается на колючий взгляд и ледяную усмешку. В конечном итоге, решает Сайно, всё сводится к тому, что генерала махаматру боятся абсолютно все. А не ведать страха — это грех, пусть и не с тем смыслом, который закладывался мудрецами изначально. Так почему Тигнари должен хоть чем-то отличаться? Чем он такой особенный? Тем, что в первую встречу парой фраз поставил Сайно на место? Это не достижение, это глупость и опрометчивость. Тем, что постоянно объявлялся в подходящие моменты? Это тоже не повод гордиться, это череда случайностей и совпадений. Тем, что носился за Сайно непонятно зачем? Только его инициатива, Сайно не заставляет. Он копается в воспоминаниях тихими, одинокими ночами под звёздным пологом, снова и снова прогоняет в голове один и тот же момент — но не тот, в котором его губы касались чужих, пробуя древесную кору и болотную топь на вкус. Тот, в котором глаза Тигнари впервые зажглись страхом. Хочет бояться — хорошо. Правильно. Пускай боится. Они пересекаются так или иначе, когда Сайно приходится вернуться из пустыни — мельком и невзначай. Сайно видит знакомую макушку в городе пару раз, или ему кажется, что видит, но Тигнари никогда не подходит, не пробует заговорить, даже взглядом не удостаивает, будто они вовсе не знакомы, и неизбежно пропадает за поворотом на следующую улочку. В Гандхарву, если появляются дела, Сайно отправляет кого-нибудь из свободных матр. Его ноги там не будет. Нет необходимости. Месяц проходит за месяцем, Сайно в спокойном одиночестве встречает затравленные взгляды и судорожные шёпотки. За неимением другого развлечения это снова начинает доставлять ему странное удовольствие — смотреть, как далеко можно зайти в выстраивании своей репутации, чтобы его имя произносили только шёпотом, а иной раз предпочитали не произносить вовсе. Это даёт свои плоды; даже студенты, ещё не успевшие сделать ничего плохого, начинают шарахаться его, как огня, а Сайно только с приподнятыми уголками губ смотрит им вслед. Вот так и должно быть. Вот так и будет. И так и было бы, если бы не письмо из Мондштадта, доставленное прямо на порог Академии. Сайно долго водит пальцами по знакомым, изящно выведенным строчкам, запершись в своём кабинете, хмурится и до самого вечера ловит за хвост мысль о том, что куда проще письмо сжечь и пойти уже наконец перекинуться в карты вместо того, чтобы браться за чужие проблемы. Но Лиза бы не писала, если бы способна была справиться своими силами. А Сайно задолжал ей свой лучший гневный взгляд за тот студенческий совет о простых вещах, которые располагают к себе людей. Но… Архонты, почему это должен быть именно ребёнок? — Я не лажу с людьми, — предупреждает Сайно Лизу, и это становится первым, что он ей говорит сразу после стольких лет разлуки. Лиза улыбается широко и непринуждённо: она знает, ещё как знает. — А с детьми тем более. — Пустяки, дорогуша, — Сайно сводит зубы, но он заталкивает вспышку недовольства поглубже в глотку. — Тебе не надо с ней ладить, тебе надо ей помочь. Худшее, что ты можешь сделать, — это обеспечить ей заикание своими страшными взглядами… Что за симпатичный плащ ты себе раздобыл? И откуда на нём собачьи уши? Сайно сдёргивает капюшон и мысленно клянётся больше никогда не появляться в Мондштадте, даже если у Лизы возникнет угроза конца света. Угрозу личного конца света для Сайно зовут Коллеи, и поначалу Сайно даже не может определиться, кто кого больше пугает. Сайно не практикует древнюю магию рун подобного уровня на себе, это первое правило, если он хочет оставаться живым и в здравом уме, но даже он подозревает, что тот ритуал, ради которого его вызвали из Сумеру, — это… больно. В разы больнее укуса скорпиона, или раны от копья, или даже страха в глазах хорошего друга. Коллеи же, тихая, но на редкость уверенная девчонка с меловой кожей и яркими глазами, принимает эту боль безропотно, как должное. Как досадную помеху, песчаную насыпь по дороге к оазису. И этим Сайно невероятно удивляет. Сайно и не помнит, когда в последний раз чему-то удивлялся. Не тогда ли, когда ему показали, что радушие и матра — вещи вполне себе совместимые?.. А потом у Коллеи получается удивить его во второй раз. — Можно мне отправиться с вами? Сайно, которому Лиза позволила брать в библиотеке всё, что покажется мало-мальски интересным (и поэтому его только что оторвали от чтения второго тома «Принцессы-кабана»), теряет нужную строчку. Коллеи стоит между стеллажами, едва держась на ногах, но светится такой непреклонностью, что впору заслонить глаза ладонью. Сайно скептически сдвигает брови: — Зачем? — Я хочу изучить свою болезнь, — Коллеи упрямо поднимает подбородок, до боли кого-то Сайно напоминая. Наверное, потому что она тоже не считает нужным его бояться — хотя на её месте Сайно подумал бы дважды. — Госпожа Лиза сказала, что в Сумеру лучшие лекари во всём Тейвате. Я буду у них учиться. О Архонты, проносится в голове обречённостью смертника, не хватало ещё тащить с собой ребёнка. Сайно качает головой и возвращается к книге. Показательно перелистывает на следующую страницу, не дочитав предыдущую. Девочке сначала следует поучиться закономерному страху перед тем, кто априори сильнее, чем она. — Прошу вас! Я уже оправилась, я готова к дороге, неважно, если она будет долгой… Сайно хмыкает, не поднимая взгляда: — Ты уверена, что в Сумеру тебя есть кому принять? Обучение в Академии стоит недёшево. Я не могу за тебя поручиться, мне своих забот хватает. Если бы Лиза услышала его тон, она схватилась бы за голову, отобрала книгу и вытолкала Сайно из библиотеки, запретив до конца дней кошмарить её детей. В том, что Коллеи её ребёнок, Сайно не сомневается, и совсем нет разницы, в курсе ли об этом сама Коллеи. Она тушуется, голос дрожит, но по какой-то причине продолжает упрямо толкать из горла слова. — Госпожа Лиза сказала, — да Бездна забери госпожу Лизу, невежливо думает Сайно, переворачивая ещё страницу, — что мне необязательно учиться в Академии. Сказала, что я могу отправиться к кому-нибудь из Амурты учиться ботанике и медицине… или, если у вас есть человек на примете, который согласится меня взять… для меня это очень важно, пожалуйста. Я отблагодарю вас, я заработаю денег, я… Да Бездна забери госпожу Лизу. — Хочешь к кому-нибудь из Амурты? — Сайно откладывает книгу, уголки губ дрожат в заштрихованной улыбке. Улыбается он жутко, ему ли не знать, но Коллеи всё ещё не отводит взгляд и всё ещё не боится. Почему этот ребёнок его не боится? — У вас там кто-то есть? Сайно смотрит не мигая. Взвешивая решение, которое испортит ему жизнь на ближайшее время, и если бы ему одному. У меня там кто-то был. — Я отправляюсь на рассвете, — говорит Сайно наконец, и у Коллеи, как у насторожённой кошки с выгнутой спиной, загораются глаза. — Опоздаешь — ждать не буду. Пойдёшь в Сумеру в одиночку. Сайно не собирается вести Коллеи прямиком в Гандхарву и подкидывать её Тигнари под дверь с запиской «Теперь она твоя проблема». Сайно собирается помочь ей, потому что он хороший генерал махаматра и не бросает детей на попечение таким, как Лиза. А ещё Сайно собирается… немного воспользоваться появившимся троянским конём как источником информации. Ему любопытно, споётся ли Тигнари с Коллеи на общей почве иррационального отсутствия страха. Если Тигнари от своего, конечно же, так и не излечился. Остаток дня Сайно тратит не на то, чтобы выяснить, умрёт ли волк от холода в конце второго тома, а на худшую пытку в своей жизни. На то, чтобы написать Тигнари письмо — сухое и официальное, с подписью генерала махаматры, о том, что он отдаёт ребёнка на стажировку в лесной патруль и что Тигнари не посмеет отказать, если ему дорога репутация. Подумав, добавляет пару сквозящих между строк угроз. Подумав ещё, вычёркивает. Подумав ещё, принимается писать заново. Лиза заглядывает в его одинокий уголок в библиотеке, ставит перед ним чашку чая, зачем-то говорит, что отвар из сесилий хорошо помогает от разбитого сердца, и уходит раньше, чем Сайно успевает выказать ей своё недовольство. Письмо отправляется на закате. Сайно и Коллеи покидают Мондштадт на рассвете.