сферой становится плоскость

Путешествие с Коллеи чем-то похоже на путешествие по пустыне — по крайней мере, Сайно для себя выстраивает всё именно так. Он молчит, представляя, что ему поручили не маленькую девочку, а нарушителя законов Академии, только время от времени косит на Коллеи взгляд, чтобы убедиться, что она в порядке. Но она не жалуется. Ни на отсутствие привалов, ни на скудный перекус, ни на скудный же словарный запас. В приступе спонтанной щедрости Сайно берёт им комнату на каком-то постоялом дворе в Ли Юэ, рассудив, что, сильная или нет, но на ближайшие дни Коллеи под его опекой, а сон на голой земле, как Сайно привык, ей не понравится. Завести разговор после целого дня в пути она решается, когда Сайно уже готовится ко сну. И начинает, разумеется, с бестолковых вопросов. — А как вы прибыли в Мондштадт так быстро? Сайно давит вздох. Поворачивается к ней лицом, чтобы строго взглянуть в глаза и одним этим показать, что ему не нужны бестолковые вопросы — ни сейчас, ни вообще. Но Коллеи смотрит с детским любопытством, и глаза огромные, как у… — Магия, — уклончиво отвечает Сайно наконец и даже не врёт. — А почему сейчас мы идём пешком? — Во-первых, я потратил все силы на тебя, — Сайно знает, что звучит на редкость обвинительно, и скрывать это ради какой-то там бытовой вежливости не собирается. — Во-вторых, я не могу перемещать кого-то, кто не связан моим контрактом. Спокойной ночи. — Каким контрактом? — Спокойной ночи. — Вы тоже сосуд для какой-то злой силы? Сайно скрежещет зубами, чувствуя, как злость растекается по телу скорпионьим ядом, только боль на этот раз пульсирует не в ноге — в голове. — Знаешь, девочка… — Меня зовут Коллеи. Я думала, вы запомнили. — Знаешь, девочка, — повторяет Сайно с нажимом, — раз уж ты стремишься в Сумеру, вот тебе первая мудрость оттуда. Я генерал махаматра, человек, который ответственен за поимку и наказание тех, кто нарушает законы мудрецов. В нашем своде правил есть Шесть смертных грехов, и мне думается, что ты только что нарушила один из них. Давать волю языку и не ведать страха. Он не смотрит на Коллеи, но смотреть и не надо, её пронизывающий взгляд чувствуется самыми костями. Сайно лично позаботился о том, чтобы тревожившая её сила оказалась надёжно заперта, но в ней всё равно остаётся что-то… что-то, от чего Сайно не хочется лишний раз сталкиваться взглядами. Он не боится. Просто глуп тот, кто даёт шанс даже незримому противнику. — Я мог бы тебя арестовать. — Что? Я впервые слышу про эти ваши грехи. — Незнание не освобождает от ответственности, — декламирует Сайно въедливо. — Кто научил тебя задавать такие вопросы, не думая, прежде чем открывать рот? Повисает тишина: Коллеи оценивает всё, что ей сказали. Сайно слышит, как она ковыряет пальцем своё проеденное молью одеяло. — Госпожа Лиза сказала, что я могу спрашивать у вас что угодно. Сайно устало трёт переносицу. Госпожа Лиза когда-нибудь сведёт его в могилу. — Мы с Лизой не виделись много лет, — говорит он тише, чем мог бы. — Она не изменилась ни капли. Я — да, и очень сильно. Коллеи молчит. Долго. Гнетуще. Потом тоже почти шёпотом спрашивает: — Можно последний вопрос? Пряча хмыканье за ладонью, Сайно без слов кивает. Быстро учится. Может, она не такой ребёнок, как все те, кому выпадало несчастье остаться с Сайно наедине дольше пары секунд. — А друзья у вас есть? Смех застревает в горле бесполезным, беззвучным кашлем. Сайно всё-таки смотрит Коллеи в глаза: шапка-ушанка, в которой она зачем-то плетётся под солнцем и которую не снимает даже сейчас, наползает до самых бровей, но две яркие точки под рассеянным светом фонаря с улицы видно очень хорошо. И эти точки вдруг напоминают Сайно взгляд из зеркала. Он поворачивается к Коллеи спиной. На деревянную стену смотреть приятнее. — Нет. «И что же ты в своей жизни сделал неправильно, — спрашивает далёкий голос из собственного прошлого, — что не заимел себе друзей?» — Тогда к кому вы меня ведёте? Я видела, вы писали письмо. — Твой последний вопрос был один вопрос назад. Акция закончена, спокойной ночи. Сайно раздражённо натягивает на голову капюшон и для верности набрасывает сверху одеяло, отгораживаясь от любых попыток с ним заговорить. Сон, конечно, не идёт, Сайно не помнит ни одной ночи за последние лет десять, когда высыпался нормально, так что он ещё долго слушает, как Коллеи ворочается по скрипучей кровати и как её дыхание наконец выравнивается до мерного и глубокого. Это будет долгая и крайне утомительная дорога с тяжелейшим испытанием на мужество в конце. Предупреждая новые порции неудобных вопросов, Сайно начинает рассказывать самостоятельно. Сухо, по кусочкам и только самое необходимое, чтобы Коллеи первым же делом в Сумеру не бросилась заниматься контрабандой книг, например — иначе, поясняет Сайно равнодушным тоном, он за ней придёт. Обтекаемо объясняет про мудрецов и Акашу, рекомендует не пытаться достать то, что Акаша сочтёт запрещённым, — иначе он за ней придёт. Бледными штрихами обрисовывает Гандхарву, которую на самом деле почти не помнит, и советует не перечить наставникам — иначе он за ней придёт. Рассказывает про пустыню, но предупреждает… — Ладно, я поняла. А есть вещи, которыми мне в Сумеру можно заниматься, чтобы вы за мной не пришли? — Есть. Не задавать лишних вопросов и помнить, что я умнее тебя. Сайно не ждёт ответного письма от Тигнари, уповая больше на удачу и на то, что Коллеи хоть кто-то давал уроки по приданию своему лицу не такого упрямого выражения: сам Сайно как наставник в этом случае провалился бы. Но письмо приходит. Прилетает с сумеречной птицей на самой границе Ли Юэ и долго кружит в воздухе, прежде чем опуститься Сайно прямо на голову. Сайно каменеет. Коллеи хихикает. Птица, явно собой довольная, роняет письмо и перелетает на руку, а потом оглушительно каркает ему в лицо. — Нет, её нельзя погладить, — шипит Сайно, потому что Коллеи уже робко косит взгляд, и это грозит обернуться катастрофой. — Достань флягу с водой. Сумеречные птицы Авидьи редко вылетают за пределы леса, и им это не очень нравится. Здесь для них слишком сухо. Только когда воды остаётся на добрых полфляги меньше, а птица, напоследок оскорбив Сайно на собственном языке, снимается с места, он наклоняется за письмом. Рука не дрожит, но в животе острой резью всё равно сворачивается что-то нехорошее. Ведя Коллеи прямо к нему, Сайно всё ещё не хочет знать, что он по этому поводу вообще думает. Особенно после той сцены в деревне Аару. Во многом из-за неё, на самом деле. Если Сайно писал своё письмо нарочито официально, то Тигнари пишет официально-естественно. Сайно проглядывает строчку за строчкой, но его ждёт разочарование: ни единого намёка, который можно истолковать в нужную сторону и затаить ещё большую злобу, абсолютное спокойствие и тихая водная гладь. Тигнари лишь позволяет себе выказать удивление, что Сайно после такого долгого молчания объявляется со стажёром, но он согласен её принять: лишних рук нет, Авидье не повредит помощь. И… «P.S. Надеюсь, ты хотя бы задержишься на ужин». …и вот это. Сайно рассматривает эту строку так, будто она написана чужой рукой. Перечитывает по буквам на ходу. Трёт пальцем в надежде стереть, как иллюзию, на привале в их последнюю ночь перед Гандхарвой. Прячет в карман и достаёт снова — вдруг исчезнет. Не исчезает. В иной ситуации Сайно спросил бы у Тигнари, что он думает о приглашениях на ужин от людей, последняя встреча с которыми закончилась… не слишком хорошо. Спросил бы, но не спрашивает. По очевидной для всех причине. Весь последний день он вертит эту косую строчку в голове под разными углами, стремясь найти в ней хоть какой-то скрытый смысл и принять окончательное решение. Но когда лес Авидья вырастает перед ними живой, дышащей стеной из исполинских деревьев и ярких джунглей, а Сайно становится способен различить первые следы присутствия человека… что-то в нём, что сгибалось с момента получения письма, с треском ломается под давлением собственной совести. Для Сайно это становится открытием. Он и не подозревал о наличии у себя совести. Он останавливает Коллеи взмахом руки. Кусает губу с силой, чтобы почувствовать кровь на языке, и кивает на дорогу. — Видишь тропу? Иди по ней. Отсюда начинается Гандхарва, патруль подберёт тебя и отведёт к Тигнари. Покажешь им это, — Сайно кладёт в ладонь растерянной Коллеи злополучное письмо и хлопает по сжатому кулаку, — они поймут. Коллеи хмурится. Может, она и ребёнок, но после молчаливого общества Сайно начинает в чём-то разбираться. — А вы? — Я не пойду. — Поче… — Я выполнил твою просьбу, — Сайно недовольно поднимает бровь, — привёл тебя в Сумеру. К учёному из Амурты. Не было ни слова о том, что я останусь. Коллеи, упрямая, как вьючный як, складывает руки на груди. — Я не вижу здесь никаких учёных из Амурты. Я заблужусь, съем ядовитый гриб и умру. — Мне назло? — Сайно мрачно усмехается, потому что лицо Коллеи и так выдаёт всё, что она об этом думает. И указывает пальцем наверх, туда, где между ветвей пронзительно перекрикиваются сумеречные птицы. — Зато этот учёный из Амурты тебя очень даже видит. Просто иди по тропе и… — Или вы идёте со мной, — заявляет Коллеи непреклонно, — или я потащусь за вами… куда бы вы там ни собирались. И буду таскаться, пока точно не умру, и моя смерть будет на вашей совести, — Сайно поднимает брови всё выше и выше, не зная, восхищаться такой глупой смелостью или смеяться над ней, а Коллеи и не думает останавливаться. — Я не доверяю учёным из Амурты, которых в жизни не видела. А вам доверяю. Сайно молчит, меряя взглядом воинственный, прямой, как палка, силуэт сверху донизу. И, сгибая колени, наклоняясь к самому её уху, ласково, едко усмехается: — Зря доверяешь, девочка. Коллеи каменеет. Впервые Сайно оказывается к ней так близко, впервые он имеет возможность потянуть носом бледный аромат того, что она так старательно прячет за своей поразительной упёртостью и детским максимализмом. Впервые Сайно чувствует в ней настоящую эмоцию за этой весьма недурной маскировкой — и эта эмоция рассыпает по телу искры жгучего удовлетворения. Ну наконец-то. — Всё ещё хочешь, чтобы я шёл с тобой? Коллеи сжимает губы, затем кулаки — грубо, с силой, Сайно уже доводилось видеть, как она таким образом удерживает плещущийся по венам гнев. Сайно сказал ей в самом начале, что, если она хочет, чтобы её боль во время ритуала не пропала зря, ей стоит научиться себя контролировать. И она действительно учится. Возможно, из неё выйдет что-то толковое. — Хочу. …или нет. — Глупый ребёнок, — Сайно вдыхает запах страха в последний раз, чтобы больше не испытывать желания её дразнить, и встаёт на ноги. Смотрит печально, мигом разуверившись в её рациональности, и под взмах руки отворачивается. — Идём. Не говори потом, что я тебя не предупреждал. Сайно не был в лесу Авидья четыре долгих года. Ему кажется, что за это время непроходимые джунгли разрастаются ещё гуще, пожирают ещё больше, становятся ещё зеленее — как глаза, в которые Сайно смотреть не хочет, но теперь придётся. Ярко, пышно, жизнь бьёт из каждого листа, пока в глубине души у Сайно ворочается холодное и неуютное. Его бы воля — он бы ещё четыре года здесь не появлялся, и ещё четыре, и ещё. И стоило бы убить каждую сумеречную птицу на дереве и каждого валука шуна из далёкого прошлого, чтобы Тигнари в самом сердце этого леса, обладая всеми ниточками информации (асимметричность — кажется, так он это называл? Сайно тоже не любит работать в таких условиях), не узнал о присутствии Сайно раньше, чем он того захочет. Желательно не узнал вообще. Гандхарва, уютная деревушка на несколько простых домиков, укрытых под ветвями и листьями, расстилается перед ними абсолютным спокойствием, чистым родником посреди пустыни. Сайно воротит и кружит голову от обилия запахов и звуков, хочется сбежать или, на худой конец, всё здесь сровнять с землёй. Но Коллеи, забавное приключение, которое оказывается тянущим на дно камнем, вьётся рядом с детским восторгом, и Сайно скрепя сердце ведёт её по деревянным лестницам и крепким мостам. Наверх. К учёному из Амурты. К Тигнари. К этому моменту он, дозорные, весь лес знают об их присутствии. У Тигнари есть время подготовиться. У Сайно тоже, но он им почему-то не пользуется. Просто останавливается у домика, закрытого лиственной занавесью вместо дверей, глубоким вздохом (который Тигнари тоже, разумеется, слышит) заставляет тёмную дыру внутри угомониться, в последний раз смотрит на Коллеи и — отбрасывает листья в сторону. Болотная топь в глазах, подрагивающие уши, пружинистый хвост и сдержанная улыбка. Тигнари улыбается штрихом на бумаге, коротким и невесомым, но этого достаточно, чтобы Сайно вздрогнул всем телом, как последний трус с тупым мечом напротив исполинского дракона руин. Он втягивает носом воздух, но древесная кора и сладко-цветочное мигом забивают ноздри, так что дышать здесь, кажется, большая ошибка. Сайно рад бы прекратить. Но на то, чтобы говорить, ему нужен воздух. — Я привёл девочку. «Забирай, и я уйду. И весь твой лесной патруль не сможет меня удержать». Выходит хрипло, чужеродно, на грани срыва, будто голос принадлежит вовсе не Сайно. Коллеи топчется у него за спиной, Тигнари расцветает улыбкой ещё явственнее — прекрати, хватит, остановись, — шагает к ним от своего вечно заваленного записями и склянками стола. Его присутствие давит. Ощутимо. Тяжело. Не фантомом, как раньше, а самым настоящим валуном на груди. — Генерал махаматра, — наконец говорит Тигнари своим мягким, глубоким голосом. Сайно смотрит исподлобья, потому что если отведёт взгляд — проиграет. — Столько не виделись, а от тебя даже приветствия не дождёшься. Сайно хмыкает, складывая руки на груди. — Привет. Я привёл девочку. — А я приготовил ужин. Они смотрят друг на друга, и по маленькой хижине разливается кисельное молчание. Сайно не может понять, что это такое: жест к примирению или ловушка для полного идиота. И пока не поймёт, он предпочтёт не отвечать на очевидное очевидным. Они не виделись не так долго; с того утра в деревне Аару проходит семь месяцев, но что-то в Тигнари всё равно неуловимо меняется. Он сам как будто выше, туника дозорного другая, новая, волосы короче, а мех светлее, чем Сайно помнит, — не как беспроглядное небо над пустыней, как замшелая кора под тенью на пне. И глаза, зелёные, как чаща Апам, смотрят-вспарывают иголками закоренелой вежливости. Отведёшь взгляд — проиграешь, напоминает себе Сайно. И отступает в сторону, передавая бразды этого диалога его изначальной виновнице. Коллеи смотрит робко, недоверчиво — жизнь учит её не бросаться слепо в каждую улыбку, но Сайно почему-то тут же хочется влезть и всё испортить. Сказать, что Тигнари доверять можно, пусть он бы сейчас и не стал. Познакомить, а не скучающе прислониться к стене у самого выхода. Но он снисходит до простого: — Коллеи, это Тигнари. Учёный из Амурты. Тигнари, это Коллеи. Девочка. И умолкает. Девочка, которую я спас, девочка, которая попросилась к тебе под опеку, девочка, которая меня не боится, девочка-ходячее-упрямство, девочка-ночной-кошмар — это уж пусть Тигнари решает и выясняет самостоятельно. Обязанности няньки у Сайно на этом моменте наконец-то заканчиваются. Больше, обещает он себе мысленно, никогда в жизни. У Тигнари дёргается ухо, Сайно сводит зубы. Коллеи представляется тихо, подаёт руку — с её стороны уже достижение, но, видимо, искренние улыбки оказывают на людей целительное воздействие. Сайно это никак не проверить, так что на его глазах разворачивается любопытный эксперимент по установлению доверия от ребёнка, который почему-то доверяет тому, кому не следует. Тигнари в первые минуты говорит ей много всего — своим терпеливым наставническим голосом, припасённым специально для детей. Про него самого, про Авидью, про лесной патруль, немного про ботанику, немного про медицину. Говорит, не дожидаясь вопросов и не задавая своих — он понимает этот подход намного раньше Сайно, у которого ушёл целый вечер тренировки собственного терпения. А Коллеи хлопает глазами и слушает-слушает-слушает. Да уж. Целительное воздействие. — Я позаботился, чтобы тебе выделили хижину, — завершает Тигнари монолог, помахивая хвостом. Дружелюбие. — Тебе стоит отдохнуть, я покажу дорогу и принесу ужин. Хорошо? Сайно удерживает усмешку титаническим усилием воли. Коллеи нерешительно открывает рот, мечет в него нерешительный же взгляд. Приходится повести плечами, напоминая, что Сайно уже сложил полномочия и дальнейшая ответственность лежит далеко не на нём. И Коллеи вздыхает: — Хорошо. Я отдохну и поем. — Славно, — Тигнари улыбается, от переизбытка плещущей искренности у Сайно дёргается глаз. — Мы подружимся. Идём, я тебя провожу. Снова этот взгляд — брошенный поверх чужого плеча и почему-то грустный. Сайно кивает без улыбки, потому что он улыбаться неспособен, и машет Коллеи рукой на прощание. А потом, не глядя на Тигнари, выходит из домика. Чтобы получить живое, тяжёлое прикосновение ладони поперёк груди и рвущее старую рану по новой: — Так и уйдёшь, даже не попрощавшись? Комком вместо сердца сворачивается отвращение, топчется когтями прямо по внутренностям, урчит недовольно и предостерегающе машет туда-сюда вздыбленным хвостом. Сайно отрезает это, прячет и маскирует, закатывая глаза вместо того, чтобы просто сломать эту руку к чертям. Он не вынесет. Ещё секунда в этом проклятом месте, полном живых звуков и буйных запахов, — и он не вынесет. — Я попрощался, — он для отчётности машет ладонью ещё раз — прямо перед носом, чтобы Тигнари увидел и понял. — Девочка у тебя. А я — да, я ухожу. Тигнари морщит нос в лёгкой озадаченности. — Какая пустынная лиса тебя сегодня укусила? И Сайно — Сайно враз теряет весь воздух в лёгких от бессильного гнева. То, что он тщательно закопал и похоронил в песках много месяцев назад, то, что всё равно тоненькой струйкой просочилось под рёбра и росло там, опутывая кости и внутренности — всё это от одного безвинного смешка вскидывается песчаной бурей, да так, что в глазах темнеет. — …Коллеи, он всю дорогу такой был? Хочется наброситься на Тигнари прямо здесь, прижать к стене, или к полу, или к земле, локтем поперёк горла, чтобы не отворачивался и не смел ему улыбаться. — Мне кажется, он всю жизнь такой был. Хочется заставить его не отводить взгляд, чтобы ясно видеть момент, в который смешливое спокойствие переключится на чистый страх, впитать его каждой клеточкой тела, втянуть носом вместо надоевшей древесной коры, попробовать на вкус — губами, зубами, языком. — Ну, не надо так жестоко. У генерала махаматры бывают и хорошие дни. Почему ты снова меня не боишься? Тебе ведь положено бояться. Всем положено. Ты не должен быть исключением. Забыл, какой я на самом деле, да? Тёплая ладонь, от которой Сайно взбрыкивает и уходит, пытается лечь на плечо, но в итоге бессильно мажет по руке. Прикосновение отдаётся в воющем теле огнём, хочется ещё и одновременно больше никогда не. Тигнари смотрит мягко, грустно, а Сайно скорее этот взгляд чувствует, чем видит. — Подожди здесь, прошу, — шепчет Тигнари едва не умоляюще. — Я отведу Коллеи и вернусь к тебе. Уголки губ дёргаются, обнажая зубы. — Я же сказал, что ухожу. Тигнари с едва видимым вызовом позволяет себе чуть вздёрнуть подбородок. Коллеи за его спиной косится на Сайно, как на чумного. — Я услышу, как ты уходишь, — предупреждает он. Отворачивается и бросает за спину почти угрожающее: — И остановлю прежде, чем ты на кого-нибудь накинешься. Лающий смех от бесполезности таких угроз застревает в глотке. Где-то на краю сознания блуждающим огоньком вспыхивает недоумение: две точки никак не желают соединяться, кусочки мозаики не встают так, чтобы образовать целую картинку, причина не порождает следствие. Почему он ведёт себя так, будто ничего не было? Почему прячет страх, маскирует злость — Тигнари не прощает обиды так легко, Тигнари припомнил бы ему хоть что-то. Не хочет ворошить осиное гнездо при Коллеи? Хорошо. Ладно. Замечательно. Если наедине он выпустит хоть одну свою настоящую эмоцию, Сайно готов подождать. Коллеи с ним прощается, но за шумом в ушах — сердце гулко качает кровь — Сайно плохо её слышит. Кивает механически, без разрешения задёргивает за собой полог из листьев в хижине Тигнари и без разрешения же принимается ворошить склянки на столе, лишь бы чем-то себя занять. Хижина тоже не меняется — всё та же обитель безнадёжного ботаника со складом книг на всех поверхностях и гербариями на стенах. Только на самом верху стола лежит тщательно разглаженное письмо, которое Сайно отправлял из Мондштадта. Сайно рвёт его на кусочки, даже не пытаясь объяснить себе, зачем. Вряд ли Тигнари оно ещё понадобится, тот не отличается особой сентиментальностью и патологическим накопительством — книг и гербариев разве что. Сайно просто доблестно избавит его от ещё одной хрупкой ниточки, связывающей с собой. И сейчас, радуется тёмное за рёбрами, когда Сайно слышит лёгкую поступь снаружи, разом порвёт всё остальное. Тигнари плотно запахивает за собой листья, оставляя солнце рассыпать по его коже зеленоватые блики сквозь просветы. Долю секунды Сайно любуется — неприкрыто, на грани жадного собственничества, — а потом отводит взгляд. Шаг, ещё шаг. Сайно может сказать, в каком месте комнаты Тигнари находится, в какую сторону у него дёргается хвост, насколько громким получится выдох в следующее мгновение после вдоха. Тигнари ощущается сознательным отчётливо и громко, как почти ни разу не ощущался до этого. Сайно ждёт, пока он заговорит, но ничего не происходит. Любопытство вынуждает чуть повернуть голову, нахмурить брови, бросить безразличное: — Ну? В руках у Тигнари две чашки невесть откуда взявшегося чая. Сайно без особого интереса раздувает ноздри: лотос. Стоило догадаться. Раньше он никогда не покидал Авидью без чая с лотосами, дурацкая традиция, которую Тигнари выстроил сам и которая потеряла смысл, когда Сайно перестал наведываться. — Даже не присядешь? — спрашивает Тигнари. Улыбка, чёртова улыбка приклеивается к губам, её хочется закрыть, стереть, содрать укусами до крови. — Тебя столько лет не было, и ты появляешься, только чтобы поиграть в злого генерала махаматру и снова исчезнуть? Сайно гневно фыркает: — Мне казалось, это моё естественное состояние. — Послушать слухи про тебя — и я не удивлюсь, — бормочет Тигнари. Чай Сайно так и не принимает, так что чашки отправляются на стол. К своей Тигнари тоже не притрагивается, складывая руки на груди. — Со мной это не пройдёт. Рассказывай. В этот раз они наедине — в кричащей тишине, в которую Сайно отпускает наконец распирающий смех. Смотрит Тигнари в глаза, но до сих пор не видит в них того, что… пришёл найти. Не беда. Нужно только немного покопаться. — Я не собираюсь перед тобой отчитываться, — Сайно задирает подбородок. — Чего ты от меня хочешь? Я привёл девочку живой и здоровой… — А по дороге довёл её до того, что она попросила у меня передать тебе спасибо, — вворачивает Тигнари равнодушно. — …отправил тебе целое письмо, явился в Авидью, хотя до конца своих дней не собирался даже рядом проходить, а теперь ты просто хватаешь меня и говоришь рассказывать? — Сайно едва не рычит, с искренним восторгом видя, как загорается на бледном лице огонёк смятения. — Может, лучше вместо этого ты мне расскажешь, почему ведёшь себя так, будто ничего не было? Асимметричность информации, Тигнари, мне не нравится, — язык царапается о клыки, Сайно сглатывает слабый привкус ржавчины, — когда кто-то знает больше меня. Ты давно задолжал мне объяснения. Тигнари сводит брови, ухо озадаченно подёргивается, будто Сайно выдаёт ответ, которого нет в учебнике. Его грудь вздымается и опускается, громче, чем обычно, но тише, чем следовало бы. Сайно кажется, что, если закрыть глаза, он услышит сердцебиение — и это сведёт его с ума. — Не думал, — вдруг говорит Тигнари, встревоженный, — что должность генерала махаматры настолько… сильно усилит твою паранойю. Я не понимаю, о чём ты говоришь. И весь экстаз Сайно слёту натыкается на неприступную стену чужого не понимаю. Но не разбивается, а начинает клокотать под ней запертым гневом ещё сильнее. — Не понимаешь? Сайно усмехается ядовито, обнажая зубы, и шагает к Тигнари — один, два шага, пока не равняется почти вплотную. Рёбра расколачиваются кувалдой из сердечной мышцы, и Сайно почти разочарован тем, что за собственным ритмом не слышит чужой. Хочется потянуться к Тигнари, быстро и резко, собрать в складки одежду на груди, толкнуть на себя, вжать, вплавить, только чтобы услышать. — Не понимаю, — спокойно мотает головой Тигнари, руша Сайно всю идеальную картину их взаимоотношений. Улыбка стирается, уступая место лёгкой озадаченности, но это его единственное достижение за весь разговор. — Как я себя веду? Слишком гостеприимно для того, кто не видел старого знакомого четыре года? Что ж, признаю вину, но тебе стоит… Злость бьётся в глаза колючими песчинками. Сайно сжимает руки в кулаки, сводя их по швам, чтобы не броситься на Тигнари прямо здесь и сейчас. — Дурака не валяй, — рычит так, что сам слов не разбирает, — я вижу тебя чаще, чем собственного наставника. Сначала следишь за мной, а потом по щелчку всё забываешь? Я думал, ты выше такого ребячества. Сайно нужно, до белого каления и мути в глазах нужно его растоптать. Снова почувствовать дрожь под прикосновениями, снова увидеть, как лицо исказится тенью хорошо спрятанного, но рвущегося наружу, снова втянуть носом стойкий запах, перебивающий чёртову древесную кору своей ясностью. Сайно кружит голову от одной мысли об этом, от одной близости Тигнари, от малейшего физического контакта; по телу прокатывается самая настоящая молния, когда Тигнари вдруг кладёт ладони ему на плечи, сжимает с силой — смешной, но на какую способен. Сжимает и с тревожным блеском в глазах шепчет: — Сайно. Я не слежу за тобой. — Да ты что, — ухмылка выходит рваной и трещащей по швам. — Как же тогда ты постоянно объявляешься в местах, где я никак не рассчитываю тебя увидеть? Тигнари выдыхает. Хвост беспокойно бьётся, его мелко трясёт, ему страшно — но это не тот страх, которого Сайно ждёт и который так нужен, чтобы прояснилось в голове. Тигнари боится не его, он боится за него. — Сайно, — шепчет он упорнее, делая попытку легонько встряхнуть, чтобы привести в чувство, — я не знаю, что с тобой происходит. Послушай меня. Мы не виделись четыре года. Сайно хрипло усмехается. Хорошая попытка. — Нет. Мы не виделись семь месяцев. — Четыре года, Сайно! — Тигнари повышает голос в мимолётной досаде, что Сайно не желает слышать элементарных объяснений. — Ты приходил в Авидью с приглашением от мудрецов, пять раз из шести выиграл у меня в карты, переночевал и ушёл с рассветом! В следующий раз ты объявился, только когда сумеречная птица прислала мне треклятое письмо, что ты, видите ли, решил привести мне девочку! Он бьёт ладонями по чужим плечам, раздражённый, загнанный и дикий, силится вывернуться, но Сайно с лёгкостью удерживает его на месте. Не моргает — смотрит, как чаща Апам под склерой зарастает и темнеет. Хвост вытягивается за спиной неподвижно, только кончик ходит туда-сюда. Опасность. Теперь очередь Сайно не понимать. — Что ты несёшь? — ласково осведомляется он, игнорируя, как Тигнари снова вскидывается в хватке. Не убежишь. Не в этот раз. — Мы виделись. Много раз после этого. Постоянно. Тигнари сжимает губы. Знакомо и упрямо. И доносит упёртым шёпотом: — Не знаю, с кем ты виделся, но это точно был не я. И эта простая истина почему-то моментально ставит все те неподходящие кусочки мозаики на свои места. Пустынные лисицы не умеют притворяться. Тигнари не умеет притворяться. Он открытая книга. По крайней мере, тот Тигнари, которого Сайно знает, уж точно. Этот Тигнари другой. Этот Тигнари шумнее, громче, тяжелее. Сайно слышит всё, что он делает, может отвернуться и закрыть глаза, но всё равно будет знать, что он где-то рядом. Та же внешность, пусть и изменившаяся, с отросшими волосами, посветлевшим мехом; тот же голос, пусть и не настолько мягкий, как Сайно привык; тот же взгляд, жесты, походка, запах. Только ощущения. Ощущения не те. Конечно. Теперь всё понятно. Сайно медленно качает головой. Фатальность осознания наваливается каменным валуном, стирая череп в порошок. — Знаешь, может, ты и прав. В глазах напротив на долю секунды чудится облегчение, и Тигнари улыбается, кротко, с надеждой. А потом Сайно стирает эту улыбку ладонью поперёк горла и впечатывает Тигнари спиной в стол. Тот цепляется пальцами за края, рефлекторно и отчаянно, прогибается в спине, чтобы уйти от давления, но затылок врезается в стену. Он хрипит, закашливается; Сайно заворожённо скользит пальцами по горлу, чувствуя, как острый кадык под ними режет хватку в исступлении. Распахнутые глаза находят Сайно, впиваются в его лицо, вгрызаются злостью, бессилием — Тигнари размыкает губы, но вырывается только шипение. Сайно скрадывает его струйкой воздуха по собственным губам, наклоняет голову, почти не оставляя расстояния между телами. Жгучее нетерпение под рёбрами беснуется и требовательно ревёт. — И кто же тогда, — шепчет Сайно низко, оглаживая пальцем пульсирующую жилку под челюстью, — ты такой? Тигнари пронизывает холодком по всему телу, но Сайно держит крепко, давит сверху собственным. Вторая рука кладётся на чужую ладонь, Сайно наваливается до упора, по столу за спиной Тигнари что-то катится, падает и звенит разбитым стеклом. Никто из них даже не обращает на это внимания. Взгляд утягивает в трясину. Дыхание сводит с ума. Но запах всё ещё разочаровывает. — Ты меня не боишься, — констатирует Сайно с лёгкой грустью. — Даже так. Почему? В тот раз мне достаточно… — Не было, — сипит Тигнари на остатках воздуха с упрямым усилием, — никакого того раза. Мы не виделись… — Четыре года, слышал, — Сайно усмехается; к тёмному и прожорливому подмешивается изрядная доза веселья. — Значит, ты не был в Академии перед моей инаугурацией. В ночь, когда я получил Глаз Бога, — Тигнари молчит, и Сайно наклоняется к самому его лицу. — Отвечай. Хриплый выдох морозит кожу. Тигнари мотает головой. — Я узнал… о том, что ты стал махаматрой… — он прерывается на кашель, и Сайно едва ослабляет хватку, позволяя глотнуть воздуха, — только месяц спустя, — Тигнари дрожит ресницами, на мгновение теряя фокусировку во взгляде. — Когда мой наставник приезжал в Авидью. Сайно кивает. Не делая выводов о том, правда это или ложь, просто кивает. — И не ты был со мной в Караван-рибате перед экспедицией в пустыню. — Я не был в Караван-рибате ещё дольше, чем ты в Авидье, Сайно, пожалуйста… — И не ты, — Сайно поднимает бровь; до него только сейчас доходит вся нелепость ситуации, — помог мне после укуса скорпиона в пустыне, верно? Тигнари цепляется в края стола с такой силой, что Сайно чувствует, как идут волной сухожилия в его ладони. — Я был в пустыне один раз, — тихо говорит он. — В детстве. Выдержал пару часов и упал в обморок. Сайно, кто бы ни был там с тобой, это был не я. — Это я уже слышал. Придумай что-нибудь новенькое. Сайно наклоняет голову к плечу Тигнари, вдыхая древесную кору, от которой неприятно мутнеет в глазах, упирается лбом в напряжённый изгиб, покрытый испариной, и крепко задумывается. Этот Тигнари, неважно, насколько он самозванец, совсем его не знает. Он не знаком с генералом махаматрой. Он не учил его улыбаться. Не просиживал вечера с ним в тавернах, честно заявляя, что не станет смеяться над его шутками. Не был рядом, когда Сайно отчаянно требовалось привести голову в порядок. Не держал его в тёплых руках, пока Сайно бредил от скорпионьего укуса. Не сидел у его постели до рассвета. Не позволял себя целовать. И совершенно… совершенно его не боялся. Он просто получил письмо. Письмо, которое Сайно писал абсолютно другому Тигнари. Сайно знает, как выглядят люди, которые врут. У него в этом богатый опыт, он различает малейшие признаки лжи по голосу, глазам, дыханию, сердцебиению, языку тела. И Тигнари — этот Тигнари — по крайней мере, верит в то, что говорит правду. Сайно утомлённо спускает ладонь с его горла — ниже, по груди, скрадывая полноценный выдох, к самому сердцу. Ощупывает острые рёбра под одеждой, ловит ответный взгляд. — Сайно… — Не шевелись. Руническая вязь бежит от локтя к пальцам, опутывая кольцами, вызывая тревожное покалывание. Сайно сжимает зубы, скребёт ногтями по лёгкой тунике, собирая складками там, где под кожей качается кровь. Тигнари охает, жмурится и рефлекторно ругается, но Сайно держит на месте, не позволяя двинуться, пока свечение от ладоней не сходит на нет и не растворяется пульсацией в чужом теле. Сайно ждёт, но ничего не происходит. — Ты жив, — приходится признать с досадой, и Тигнари едва не взрывается: — Ты пытался меня убить? — Проверял на одержимость, — неохотно бурчит Сайно. Разжимает хватку, отступает от стола, стряхивая с пальцев электрический ток. Тигнари даже так не двигается: смотрит, будто не знает, броситься на него или снова в обморок. — Ты не одержим. На ватных ногах Тигнари сползает на пол. Потирает горло. Под подошвой печально хрустит осколок чашки. — Выглядишь так, — сипит, сглатывая, — будто это плохая новость. Обыденно и ворчливо, будто Сайно только что не прорывался в его тело чужеродной силой, давя на шею так, что на ней наверняка останутся синяки. Тигнари и здесь предпочитает притвориться, что ничего не было. Сайно бы его выдержку. — На тебе нет ни следа чужой магии, — поясняет он. Фальшивый перед ним Тигнари или нет, на мгновение в груди просыпается огонёк радости от того, что он может чему-то его поучить. — Только твоя собственная. От Глаза Бога. И я не… Он осекается. Медленно поворачивается к Тигнари. — Твой Глаз Бога точно настоящий. — Потому что я настоящий, — Тигнари закатывает глаза. — Учёный по имени Тигнари, выпускник даршана Амурта, в данный момент работающий в Гандхарве на должности лесного стража. Тема дипломной работы — «Изучение влияния климатических условий и среды обитания на концентрацию яда в тропических видах грибов и исследование возможностей его применения». Помнишь? Сайно пожимает плечами. Что ж, теперь он хотя бы знает, что этого Тигнари видит как минимум второй раз за всю жизнь, но даже так — существует множество способов покопаться в голове, извлечь нужные воспоминания и в завершение просто нацепить на лицо знакомую улыбку. — Ничего не доказывает. Это и я о тебе знаю. — Я не пытаюсь ничего тебе доказать. Раз уж на то пошло, из нас двоих как раз ты не похож на того Сайно, которого я помню. Тигнари так и остаётся стоять вплотную к столу в чайной луже, весь взвинченный, как натянутая тетива. За его спиной висит лук — тот же, который Сайно помнит по первым дням в Гандхарве, но это ещё ничего не значит. И Тигнари, судя по оценивающему взгляду, который бегает по комнате, готов в любой момент его достать. Сайно от осознания снова хочется рассмеяться, но он пресно усмехается: — Не похож, значит. — Сайно, которого я помню, — продолжает Тигнари упрямо, — не набрасывается на друзей в попытках их придушить. Не ведёт себя так, будто все вокруг враги, а он один прекрасно понимает ситуацию. Не… — Мы с тобой, — обрывает Сайно сухим смешком, — не друзья. — Прошу прощения, — Тигнари копирует этот смешок, выходит едко и равнодушно, — у Сайно, которого я помню, и друзей нет… — У меня есть друг, — был. — Очевидно, это тоже был не ты. Хвост бестолково молотит воздух. Туда-сюда, тихим гневом и тошнотворным голосом разума. — Посмотри на это под другим углом, Сайно. Учёные любят так делать, тебе тоже стоит попробовать, — Тигнари слабо усмехается. — Почему бы тебе не задуматься, что проблема может быть в том, кого ты считаешь за меня? Вопрос повисает в пустоте неожиданно рациональным зерном, от которого Сайно тянет раздражённо отмахнуться. Но Тигнари не оставляет его в покое. Стоит там, у разворошённого стола, стоит и продолжает давить такой знакомой недоморалью, что злость снова поднимается по венам бурлящим потоком с желанием надавить на горло, чтобы оборвать. — Конечно, ты не задумаешься. Генерал махаматра не может признать, что потерял бдительность, что принял одного человека за другого, — у Сайно дёргаются губы, Тигнари нарочито беспечно продолжает: — Генерал махаматра не принимает помощь и не винит себя за ошибки. Генерал махаматра настолько привык судить других, что… — Замолчи! Он разворачивается кругом, но не помогает: Тигнари, этот Тигнари слишком хорошо чувствуется за спиной. Концентрированный яд, в который подмешано жалости к ближнему своему. Прилежный студент-ботаник, в один момент упирающий руки в бока и посылающий к чертям предписания Академии. Он продолжает существовать, даже когда Сайно до скрипящих зубов хочет, чтобы не. — Сайно… — Я сказал, замолчи. — Сайно, я хочу тебе помочь. Я хочу знать, кто или что столько лет пыталось выдавать себя за меня. — Теперь ты хочешь знать, — Сайно трёт переносицу, успокаивая раздражение, но оно всё равно рвёт и мечет, деря когтями изнутри. — Типичный учёный, которому лишь бы сунуть в очередную лабораторную крысу любопытный нос. За спиной слышится ядовитое шипение. — Сказал типичный параноик-вояка, который взобрался так высоко, что вот-вот сорвётся и разобьётся насмерть. — Ты мне угрожаешь? — Констатирую факт. Сайно мечет злобный взгляд из-за плеча, но Тигнари свой не отводит. Возможно, пора принять за данность, что — даже если Сайно действительно попытается его убить — Тигнари так и умрёт, гордый и несломленный. Потому что он его не боится. И в этом корень всех его проблем. Сайно поводит плечами, насильно расслабляя сведённое судорогой тело. Пока Тигнари стоит здесь, пока всё вокруг пропитано его запахом, пока он давит одним присутствием, заставляя сомневаться в собственном здравомыслии, Сайно не придёт ни к чему толковому. Листья у входа шуршат, впуская в хижину яркие солнечные лучи. Из глубины в спину несётся строгое: — Ты не можешь так просто взять и сбежать, — но Сайно ухмыляется зубами: — Попробуй останови. Задёргивает за собой полог и уходит не оглядываясь, игнорируя, запечатывая желание надавить и разорвать. Потому что именно так он и поступит, если Тигнари (Тигнари?) сделает хотя бы попытку к нему подойти. Хватит. Достаточно. Кончики пальцев потряхивает плохо контролируемой яростью, голова идёт кругом, в животе сворачивается пустой, всасывающий голод. Сайно набрасывает капюшон, закрываясь от солнца и зелени, и покидает Гандхарву раньше, чем какая-нибудь сумеречная птица от Тигнари разнесёт всем патрульным весть о том, что генерал махаматра тронулся рассудком. Он возвращается в Академию нехожеными тропами, избегая людей и связывая в узел комок раздражения и злости — снова непонятно на кого. Тянет сбежать в сухие пески, наглотаться пыли, идти, просто идти по дюнам и барханам без еды и воды, пока собственное тело, успешно предававшее его год за годом, не понесёт заслуженное наказание. Вместо этого Сайно запирается в своём кабинете, рявкает на каждого, кто посмеет его потревожить, и меряет тесную золочёную клетку шагами, вороша голову снова, снова и снова. Сайно не понимает. Его отточенные инстинкты — не понимают. Его бдительность на грани паранойи — не понимает. Все его пять чувств, способные поймать насекомое в полёте и различающие ложь так, будто она каллиграфией написана поперёк лба, — притуплены и обмануты улыбками и тошнотворной заботой. Ненависть клокочет и циркулирует по венам вязкой жидкостью вместо крови, но Сайно запирает её в четырёх стенах, не позволяя найти выход, потому что направлена она не наружу — внутрь. Так пусть внутри и пожирает. Почему бы тебе не задуматься над тем, что проблема может быть в том, кого ты считаешь за меня? Генерал махаматра не может признать, что потерял бдительность, что принял одного человека за другого. Я хочу знать, кто или что столько лет пыталось выдавать себя за меня. И кто же тогда ты такой? Сайно проводит в своём кабинете два дня и две ночи, вгрызаясь в свой мозг, воскрешая ощущения и воспоминания, которые закапывал под пустынными дюнами. Улыбки. Прикосновения. Тепло тела. Мягкость шерсти. Большие глаза, щедрые на эмоции. Фантомные ощущения на грани сна. Вот он нужен — и вот появляется. Вот появляется — и вот исчезает. Кто. Ты. Такой? Сайно сидит, раскачиваясь в кресле взад-вперёд, подставляя лицо бледному свету луны из-за витражных окон. Сон не идёт третьи сутки. Тело реагирует лихорадкой на каждый внешний раздражитель. Матры заглядывали к нему в кабинет — и Сайно гнал их ледяным игнорированием. Кажется, ему под дверью оставляют еду, будто он заключённый или помешанный. Кажется, что-то из этого правда. Наутро третьих суток, когда Сайно бодрствует больше семидесяти часов кряду и не чувствует по этому поводу ничего, кроме желания в следующий раз вместо сна просто умереть, к нему в двери снова стучат. — Письмо, генерал махаматра, — рапортует за стеной далёкий голос матры. Сайно втягивает носом затхлый воздух — струйкой от пола сочится то самое неизбежное. — Из лесного дозора. Сайно проходит на деревянных ногах до двери и распахивает настежь. Звуки, запахи внешнего мира Академии перегружают рецепторы, заставляют болезненно сморщиться. Лицо матры маячит и плавает в каком-то густом тумане безнадёжной усталости. — Вы уверены, — интересуется Сайно наконец; голос натужно сипит от долгого молчания, — что оно именно из дозора? Матра отводит взгляд. Жмёт плечами так, будто их сводит судорогой. — Его принесла сумеречная птица, генерал махаматра. Так послания передают только дозорные. — Принесла в клюве и лично вручила тебе в руки? — Никак нет, генерал махаматра. Сначала она… — матра прокашливается, — стучала в ваше окно. Долго. Мы решили, что вы не слышите. Сайно давит утомлённый вздох. Забирает самыми кончиками пальцев злосчастное письмо, молча закрывает дверь и вытягивается в кресле, с мрачной усмешкой думая, чего ему надо на этот раз. Письмо оказывается не письмом, а сухой строчкой на весь бумажный лист. «К вечеру буду в Академии. Если ты меня не впустишь — я пойду прямо к мудрецам, и посмотрим, как надолго у тебя сохранится титул генерала махаматры при отсутствии ясности в мозгах». Сайно перечитывает раз, другой, затем хрипло смеётся и комкает бумагу, бросая в угли давно остывшего камина. Упёртый, как вьючный як. Наивно полагающий, что угрожать Сайно — хорошая идея. Тошнит до невозможного. Тот Тигнари, которого Сайно знал последние несколько лет, никогда бы так не поступил. Но это, кажется, и не Тигнари вовсе. Впервые за трое суток Сайно выходит из кабинета — как раз к закату. В общей комнате на него смотрят как на нового Архонта, явившегося народу после столетнего исчезновения, и Сайно смотрит в ответ — мрачно, исподлобья, скользя взглядом по застывшим в нерешительности лицам. — Ко мне дозорный из Авидьи, — уведомляет он скучающе. — Разрешаю впустить. Пусть подождёт. И хлопает дверьми, выпуская сознание в сумерки зелёного города. Вечерний Сумеру — это не пустыня. Ветер здесь вместо дюн гуляет по крышам, то и дело спотыкаясь об улочки, он не пронизывающе холодный, а просто назойливый и отвлекающий. Сайно идёт по его следам, по мощёным дорогам и лестницам без ступеней, слыша вслед шёпотки и подстраивая шаги под биение сердца. Медленно, ровно, пусто и без цели. Кровь качается, но организму это не очень-то и нужно. Сайно думает, что мог бы прожить и без крови. Он останавливается только в оранжерее, где многоэтажная густая листва и лавина цветочных запахов отгораживают его от человеческого присутствия — настолько, насколько это возможно в сердце города, у ствола Великого древа. Сначала всерьёз думает забраться прямо на крону, Сайно так делал, когда был мальчишкой. Многие, кто знал его с тех времён, потом так и говорили — что однажды Сайно с этой кроны просто отказался слезать. Но эту затею он оставляет: в оранжерее и без того достаточно тихо, чтобы мыслям ничего не мешало. Карманная Авидья, в которую Сайно больше не вернётся. Которая сама с глупой решимостью на грани самоубийства идёт прямо к нему. Он усаживается в траву, скрещивая ноги, утопая ладонями в искусственном газоне. Закрывает глаза, делает вдох-другой — шумно, полной грудью. Все его визиты в Гандхарву можно по пальцам пересчитать: не наберётся и десятка. Если допустить, что этот Тигнари никогда её не покидал, этот Тигнари всегда был тем Тигнари, что встречал его на пороге лесной хижины, предлагал чай с лотосами и ночлег под тёплым одеялом, терпел в карточных битвах поражение за поражением и говорил-говорил-говорил не умолкая, будто поставив себе целью вылепить из Сайно человека по образу и подобию… то что мы имеем в итоге? Какой из них врёт? Какой из них настоящий? Какой действительно существует, а какой невесть чья потусторонняя сила, или глупая шутка, или далеко идущий план? Существует множество способов, напоминает себе Сайно, покопаться в голове, извлечь нужные воспоминания и в завершение просто нацепить на лицо знакомую улыбку. Способов скопировать чужую внешность — ещё больше. Но почему именно Тигнари? Лёгкая мишень? Значимый второстепенный персонаж в этой трагедии одного генерала махаматры? Всё и сразу? Сайно чертыхается сквозь зубы, пугая каких-то птиц среди деревьев. За трое суток таких пустых, грызущих размышлений можно было прийти хоть к каким-то выводам. А приходит он только к тому, что начинает чувствовать копошащуюся внутри темноту сильнее и отчётливее с каждым новым кругом слепых догадок. У темноты его собственный голос. А вот у совести… — Ты опять выглядишь так, будто вот-вот кому-нибудь горло перегрызёшь. …у совести голос мягкий, тихий и печальный. Появляющийся из ниоткуда и уходящий в никуда. Пробирающий осознанием до дрожи в самых костях, заставляющий силой подавить желание вскочить и занести копьё, целясь прямо в сердце. Сайно давит, бесцеремонно топчет ногами. И лишь поднимает взгляд, встречая в молчаливой оранжерее того, кого так долго ждал. Глаза в глаза. Зелёные, как чаща Апам. Безо всяких «но» и «не таким я тебя запомнил» — просто зелёные. Играющие ласковой улыбкой и отсветом садовых фонариков. Сайно не слышал его шагов и не заметил, как он появился. Но к этому он уже готов. Ему стоило догадаться раньше. — Так обманывать мою бдительность, — говорит он ровно, так и не поднимаясь на ноги, — не может ни один человек во всём Тейвате. Тигнари приподнимает уголки губ лёгкой беспечностью, будто извиняясь за то, что он не вписывается в представления Сайно о собственной бдительности. Стоит под ближайшим фонарём, собирая на тёмной макушке и ушах торчком все зеленоватые блики. Сайно тянет носом — и запах коры, влажной, как после тропического ливня, обрушивается на рецепторы, вытесняя все настоящие запахи цветочного буйства в оранжерее. Он ждёт, пока Тигнари подойдёт ещё ближе, и тот не обманывает его ожидания. Пружинит ботинками о траву, вытягивает ноги рядом, очаровательный в своей невозмутимости. Он почему-то тоже притворяется, что ничего не было. Похож, равнодушно оценивает Сайно, но похож недостаточно — всё равно прорывается. Если бы он наведывался в Гандхарву чаще, может, и подмену заметил бы практически сразу же. — Не возражаешь? — спрашивает, вытягивая ладонь в сторону Тигнари, и тот стреляет взглядом из-под пушистых ресниц: — Как будто ты будешь церемониться, если я скажу «нет». Сайно берёт его руку в свою, ощущая тепло, видя контраст их кожи — молоко на кофейных зёрнах, обманчиво хрупкое на обманчиво сильном. Сжимает, пуская по венам электрический ток. Закрывает глаза и позволяет рунам сделать самую тяжёлую часть работы за себя. Поток силы проходит сквозь тело, не встречая сопротивления и не выказывая даже малейшего намёка на интерес. Сайно хмурит брови, когда собственная энергия возвращается, недовольно раскатываясь по мускулам отсутствием результата. Он всё ещё не понимает. Даже сидя вплотную к предмету своего непонимания. С тем же успехом можно было воспользоваться силой, чтобы проверить на враждебность каменную стену. Или густое дерево. Или тряпичную куклу. — Ты не человек, — медленно, тихо говорит Сайно. Тигнари продолжает улыбаться: его это как будто вовсе не задевает. — И не элементальное существо. Кто ты такой? Уши дёргаются, но Сайно даже эмоцию по такому очевидному жесту прочитать не может. Тигнари как будто враз захлопывается перед ним на самой интересной главе, и Сайно откуда-то знает, что больше заглянуть под обложку у него не получится. — Под другим углом, Сайно, — напоминает он проникновенным шёпотом, наклоняясь близко-близко, так, что по коже мурашками рассыпается чужое дыхание. Сайно сжимает его руку в своей, костяшки хрустят, но не разобрать, свои или чужие. — Учёные любят так делать, тебе тоже стоит попробовать. Как и откуда… — Наверное, правильный вопрос, — продолжает Тигнари, улыбаясь губами, но уже не глазами, — всё-таки не «кто я такой». «Существую ли я» — так будет вернее. Он обхватывает лицо Сайно руками, и тот каменеет под пальцами, которые всегда были живыми и тёплыми, а теперь отдают по коже изморозью и могильным холодом. Обхватывает — и касается своими губами его, невесомо и неуютно. Всего на мгновение. Грудная клетка рвётся и выворачивается наизнанку. Сайно хватает в горящие лёгкие воздух. — Ты… — Я рядом, — усмехается Тигнари грустно. — Прямо вот здесь. И, будто доверчивая пустынная лисица, наклоняет голову ближе. И они соприкасаются лбами. И впервые за долгое время Сайно чувствует собственный страх. И всё — действительно и окончательно — встаёт на свои места. Пробирает промозглым ветром и раскатывается по дальним уголкам мозга, вздымая страницы на пыльных томах. — Ты не существуешь, — хрипит Сайно надрывно. — Ты… — Тише. Наука не терпит таких категоричных аксиом, разве что в исключительных случаях, когда по-другому устройство мира не объяснить, — Тигнари не отпускает, но в его холодной хватке нет необходимости: Сайно и не думает вырываться. — В определённой плоскости я, наверное, существую. Разум — это плоскость. Но там, где плоскость становится сферой… — хвост машет по траве грустно и беспокойно. — Понимаешь? Разум — это плоскость. Но там, где плоскость становится сферой — Понимаешь? Сайно смеётся Тигнари в губы, жмуря глаза до цветных точек и жалея в глубине души, что шутку подобного размаха придётся объяснять слишком долго — и слишком для себя фатально. Всё действительно так просто и понятно. Всё было на поверхности, Сайно просто не хотелось замечать. Ведь никогда и ни разу Тигнари не заговаривал с кем-то в его присутствии. Никогда и ни разу не заговаривали с ним. Сайно не видел его счёта в бесчисленных тавернах. Сайно не слышал, чтобы Тигнари заговаривал о вещах, о которых ему неоткуда знать. Всё, что знает Тигнари, так или иначе берётся из одного конкретного, весьма ограниченного места. Из плоскости. — Ты можешь сказать вслух, — подбадривает Тигнари, оглаживая пальцами скулы, — это можно принять без доказательств. И оно не так страшно, как тебе кажется. Оно страшнее, намного страшнее, чем ему кажется — но это знание тоже берётся из плоскости. И Сайно шепчет, признавая перед этой плоскостью очевидное поражение: — Ты в моей голове. Нет никакой потусторонней силы, глупых шуток и далеко идущих планов. Всё куда прозаичнее, чем Сайно — какая-то его часть, хранящая отпечаток его личности — воспринял с самого начала. И дышать и правда не становится легче, но Тигнари всё равно улыбается так, будто Сайно радует своей прозорливостью самого строгого на свете мудреца. — Вот видишь. Не так страшно, как кажется. — Зачем? В сфере оранжереи, где-то за пределами восприятия Сайно, стрекочут цикады. Тигнари обыденно пожимает плечами. — Помнишь, что я однажды говорил? Кто-то же должен показывать тебе, что генерал махаматра — это ещё не приговор. Кто-то должен о тебе заботиться, — и ласково укладывает хвост ему на колени, — раз уж ты сам не в состоянии. Сайно смотрит в глаза, которых на самом деле не существует. Тёмное и беснующееся под рёбрами, хватающее липкими пальцами и тянущее на дно болота, оказывается страхом — его собственным. Какая глупость. Он и правда должен был догадаться раньше. Время начинает течь в густом тумане, когда Сайно медленно, изучающе поднимается прикосновениями по чужой — несуществующей — руке и замирает у чужого — несуществующего — горла. Тигнари не отводит взгляд. Только немного откидывает голову, позволяя пальцам скользнуть под горловину майки и лечь на целую, нетронутую шею без следа синяков и подтёков. — Наверное, если бы я был им, — говорит он шёпотом, и Сайно чувствует приятную вибрацию кадыка под подушечками, — я бы на такое обиделся. Сайно склоняет голову набок. — Что будет, если я попытаюсь тебя убить? — Не знаю, — усмехается Тигнари; его эта мысль, кажется, не тревожит. — Возможно, я и правда умру, если смерть работает именно так. Возможно, останется мой голос. Возможно, у тебя вообще ничего не выйдет. Я ботаник, а не психолог. Даже будь я психологом, я не знаю того, чего не знаешь ты. Сайно пусто кивает, принимая это за справедливую поправку в несостоявшейся научной работе, которую он никогда не напишет. Ему не хочется думать о всяких «никогда», даже о вязком и зыбком «потом» — не хочется. Он не знает, что делать с собой прямо сейчас. — Мне… стоит извиниться, да? — бормочет Сайно, у которого пальцы режутся об острые углы челюсти, а мозг слепо тычется по углам. — Я не должен был тебя пугать. Тогда. Новая вибрация расходится по телу: Тигнари едва слышно смеётся. — Извиняться перед собственной совестью, надо же… это признак исправления или безумия? — Наверное, всего и сразу. — Наверное. Но тогда уж извиняйся не передо мной. Они молчат. Сайно больше не чувствует, как под пальцами в чужой мозг по сонной артерии перекачивается кислород. Сайно не слышит дыхания и биения сердца. Тигнари пустым призраком сидит в мягком свете фонариков и доверчиво подставляется под прикосновения. «По образу и подобию» оказался он. Не Сайно. — Не смотри так, — мягко зовёт Тигнари, щекоткой привлекая внимание, кончиком хвоста вырывая из круга никуда не ведущих бредовых идей, — я слышу твои мысли. Буквально. Ты всё равно хотел это сделать с самого начала, просто обернулось немного не так, как ты рассчитывал. Слабая усмешка заставляет губы дрогнуть. Сайно качает головой. — Никогда не убивал невиновных людей. Особенно тех, которые существуют только в плоскости моей головы. — Я определённо виновен, — Тигнари прячет смешок за ладонью. — Мой книжный каталог не зарегистрирован в Академии, там половина книг моего авторства, помнишь? Сайно не помнит. Но, надо полагать, его подсознание помнит за него. И такая мелочь, как незарегистрированный книжный каталог, заставляет его тоже от души посмеяться — хотя бы потому что его галлюцинация находит это забавным. — Вот так работают хорошие шутки. Подумай об этом на досуге, — Тигнари сонно жмурится, потягивается, но взгляда не отводит — ладонь Сайно всё ещё на его горле, возможно, об этом тоже стоит подумать. Как о первом признаке одержимости. — Позволишь одно откровение напоследок? Смех обрывается, Сайно кивает. Чаща Апам в глазах напротив сияет мягким светом — удивительно притягательный взгляд для того, кто зовёт себя чьей-то совестью. И Тигнари, весь сияющий искусственным теплом, шепчет: — Тебе, генерал махаматра, действительно стоит почаще улыбаться. Сайно не слышит его дыхания. Ни сейчас, ни когда смыкает пальцы на горле сильнее, перекрывая доступ к тому, в чём Тигнари — этот Тигнари — особо не нуждается. Тело ложится на холодную траву, подминая и утопая, но Сайно уже знает, что это плоскость, которой никогда не стать сферой. Поэтому стоит ему подняться на дрожащие ноги, отвести взгляд и посмотреть снова — там закономерно и почти разочаровывающе пусто. Тигнари уходит так же незаметно, как приходил и уходил всегда. Сайно уходит тоже. Оранжерея станет ещё одним местом, в котором он, пожалуй, больше никогда не появится. Только сейчас на него в полной мере наваливаются последствия трёх бессонных ночей и подсознательно объявленной войны собственному организму. Голова идёт кругом, на лбу проступает испарина, сердце колотится, как в лихорадке, и Сайно еле волочит ноги — назад в Академию, назад к людям, к матрам, к тому, кто выбирает самых вредных сумеречных птиц, чтобы с ним связаться. Против воли, необходимости ради. Это его долг, не как генерала махаматры, как человека, у которого, оказывается, есть совесть. В общей комнате идёт жаркая карточная баталия, по которой Сайно скользит ленивым взглядом, когда проходит мимо. Спрашивает лишь, как хочет надеяться, будничным тоном: — Набил, как обычно, проигрывает? Вместо ответа несётся хоровой смех — под него Сайно и закрывается в кабинете, избегая лишних вопросов. И так и останавливается, навалившись на дверь. Он стоит над его столом, разгребая за Сайно завалы отчётов трёхдневной давности. Он источает на весь кабинет запах проклятой древесной коры и чего-то сладко-цветочного. Он помахивает хвостом так беззаботно, будто не его Сайно в прошлую встречу (едва не) убил. Он оборачивается, и чаща Апам прорывается из радужки в комнату, заполняя всю её дышащим лесом и реальностью происходящего. — У тебя на столе жуткий бардак, знаешь? — говорит Тигнари с фальшивым укором в голосе. Ухо дёргается, кончик хвоста изгибается и небрежным жестом смахивает со стола пару бумажек. Недоумение. — Сайно? Сайно открывает рот. И закрывает, сглатывая вязкий, горчащий деревом вкус собственной слюны. Я только что тебя убил, хочется шепнуть тихо, чтобы ничьи любопытные уши в Академии не услышали, и оставил твоё тело там, куда только самые отчаявшиеся приходят умирать. — Ладно, слушай, — раздосадованный его молчанием, Тигнари наклоняется, подбирает бумажки. Но взгляд — взгляд остаётся, пронизывая насквозь, пригвождая к двери, как бабочку под стеклом. — Я кое-что изучил, написал паре знакомых, осторожно, чтобы не привлекать лишнее внимание. У меня есть пара идей, что-то может тебе помочь. Будешь меня слушать или опять попытаешься придушить и вытолкаешь за дверь? Сайно качает головой. И нетвёрдо подаётся навстречу очередному поражению. Ноги тут же подгибаются, но он упрямо делает эти тянущиеся вечностью два шага, которые отделяют его от Тигнари. Слышно его дыхание. Слышно сердцебиение. Видно, как разливается засасывающей топью болото в глазах. Сайно молча притягивает его к себе, игнорируя выдох удивления, игнорируя огонёк под склерой и приоткрывшийся рот, — притягивает и без лишних церемоний задирает высоко поднятую горловину. На обнажённой шее ярким акварельным мазком по холсту растекается лиловый подтёк. Сайно давится воздухом, смаргивает, невесомо кладёт ладонь поверх — контуры совпадают идеально. Его работа. — Решил полюбова… — шипит было Тигнари, но Сайно смещает руки, хватается ими за плечи. И вместо того, чтобы оттолкнуть или сжать сильнее, обнимает. В теле мелкой дрожью рассыпаются угольки. Тигнари сам едва не задыхается — от удивления или шока, Сайно за мешаниной собственных чувств уже не разбирает. Он держит хрупкое тело в своих руках, готовый к тому, что с малейшим напряжением придётся отпустить, если он не хочет сделать хуже. Но на длинном выдохе чужие пальцы сбрасывают его капюшон и зарываются в волосы. И Тигнари, будто смирившись с тем, что ему Сайно не понять и нечего даже пытаться, подаётся навстречу. — Надо полагать, — шепчет в изгиб плеча, — сегодня тебя никто не кусал. Сайно упрямо мотает головой. Говорить не хочется; весь свой словарный запас на сегодня он исчерпал. Но он снисходит до простого, на что ещё остались силы: — Ты настоящий. — Мне казалось, мы это выяснили ещё в прошлый раз, — ворчит Тигнари в ответ почти без злобы, и Сайно убито смеётся. Грудью он чувствует сердечный ритм. Это придаёт происходящему куда больше реальности. — Ты расскажешь мне, что с тобой происходит? Сайно отстраняется, чтобы иметь возможность ещё раз заглянуть Тигнари в глаза. Он знает, как выглядит — дико и потерянно, и кому угодно другому он бы ни за что не показал уязвимость такого размера. Но если его совесть выбрала собственным голосом именно Тигнари — наверное, на то были причины. Себе в виде исключения Сайно доверяет. Временами. — Когда-нибудь, — шепчет виновато. — Я тебе прилично задолжал. Когда-нибудь он действительно расскажет, что у его совести подрагивающие уши, пружинистый хвост и сдержанная улыбка. Что голос у неё ровный и спокойный, а глаза зелёные, как чаща Апам. А пока… — Я тебя выслушаю. Нам есть о чём поговорить. А пока Тигнари просто кивает, принимая очередную причуду Сайно на веру. И этого ему должно быть достаточно.