Ничей

И героиня моя испугалась ответственности, что бременем осела на душе. Так Элис и не тронула вещицу, что притягивала взор её, да душу. Огромных сил воли ей стоило это решение. За оконцем купе уж звёзды мерцают, да луна бледным светом пространство обволакивает, как молоком. Настолько тот казался плотным, едва ли не осязаемым, пусть и жидким. Голова трусишки-Паркер начинала тяжелеть. Настолько, что не меньше сил воли ей потребовалось, чтобы оставаться в сознании ещё хоть минуты три. И вот тело её опустилось на койку, а тяжёлые веки сомкнулись в линию из дрожащих ресниц. Знаешь, читатель, во сне так бывает, что тьма, забравшая тебя в объятия свои, начинает красками играть. Становится та материальным чем-то. Перестаёт быть "ничем". Страшное с моей Элис произошло этой ночью. Она ещё молода и невинна. Не виновна ни в чём пред богом, как росток, что только пробился из под земли. И слёзы прозрачны, на её бледных щеках, были сравнимы с росой. Пред ней обман с родным лицом, Коим каждый холст был изрисован. Но это было просто сном, Что был творцом ей адресован. Зачем? Не знала моя милая Элис, обняв тело, которое пахло дождём. Или просто сырой землёй. – «Пожалуйста, останься со мной!»– Закричала она во тьме, что щедра на эти картинки. Но видение тяжело вздохнуло. Соломинка взялась за утопающего. – «Не торопись ко мне, милая. Жизнь тебе будет отрадаю. Там не будет места страданию. Ты открой, пожалуйста, книжку. Будет она твоей панацеей. Видимся мы раз последний. Я жизнь свою отдала, чтобы ты последней звездой, в этом мерзком, мире гнилом, дальше потерянным душам светила.» И кончились те объятия. Лишь в поцелуе последнем их губы, Сквозь пелену припали друг к другу. Но Элис моей другой "панацеи" — не надо. Но если дневник — Её Меган и принадлежит?