Сказ об одной колонии

Пятнадцатое сентоноября. Дата, выцарапанная в сознании колонистов. Число, что напоминает о приближении настоящей зимы. Холод уже сковал округу, а вместе с ним и поселение, пронизывая до костей даже внутри утепленного помещения. Снега еще не было, но ветер, прорываясь через щели в дверях, нес с собой холодный дух наступающей зимы. За тонкой дверцей, сделанной из толстых досок, бушевала метель, заставляя кости дрожать — страшно было представить, что произойдет в минус тридцать. Последние недели проходили спокойно. Не было непредвиденных токсичных осадков, рейды пиратов стали редкостью, а животные не сходили с ума от влияния далеких пси-излучателей. Словно некое затишье перед бурей — это затишье было обманчивым. Снег, пушистый и белый, уже покрывал землю, делая мир тихим и безмолвным. Колонисты, укутанные в пуховики, частенько собирались вокруг камина, греясь от огня и делясь новостями. Запасы были готовы, стены укреплены, а общий моральный дух был собран. Но в глубине души все чувствовали беспокойство. Все поселенцы, возможно, кроме Дианы, не были готовы к тому, что подстерегает их в этом непредсказуемом мире. Амая проснулась в объятиях уютного тепла. Ее крепкое тело погружалось в мягкость постели, излучающий приятный аромат свежего белья. Справа от нее находилась небольшая тумбочка с гардеробным шкафчиком, в котором лежала вся ее одежда. Комната была простой, но уютной: белые лампы освещали деревянные стены, а красный пушистый ковер под ногами создавал иллюзию тепла и комфорта. В углу стоял небольшой обогреватель, излучающий приятное тепло, что распространялось по всей комнате. Чтобы сэкономить на электричестве, колонисты установили в каждой комнате вентиляцию. Это позволило не тратиться на обогреватели, которые потребляли слишком много энергии. Амаю раздражали эти пыльные вентиляции. Она могла слышать храп Даниеля, который спал за стеной. Но она была благодарна за тепло, которое они приносили, ведь спать на таком холоде было бы невыносимо. В тишине раннего утра пиратка с телом, испещренным шрамами, потянулась в кровати, почесала лысый затылок, уже покрытый щетиной. Она выглядела так, как будто только что вышла из долгого и тяжелого путешествия. Одевшись, она вышла из комнаты и по длинному деревянному коридору направилась в столовую, где уже находилась Диана, ее глаза сияли от недавнего сна, а на лице играла легкая улыбка. Запах недавно приготовленного мяса ударил Амаю в нос, едва она переступила порог столовой комнаты. Сладковатый, но с резким металлическим привкусом. Запах жареного, но с неприятной отдачей сырости. Она могла бы клясться, что чувствует и сладковатый душок крови. Амая сделала шаг вперед, прищурившись. За столом сидела Диана, улыбающаяся широкой, зубастой улыбкой. В руках она держала кусок мяса, сочащийся жиром, — его аромат разносился по всему помещению. Амая догадывалась, какие кулинарные шедевры предпочитает старушка, но ее цинизм помогал смотреть на эту ситуацию с холодной головой и каменным лицом. Пиратка пыталась не смотреть в тарелку — это была плоть рейдера, которого Диана лично подстрелила во время налета, а после разделала. Женщина, закаленная опытом выживания, не терпела расточительства. Зима была близко, и необходимо экономить рис, который они выращивали всем поселением с таким трудом. Это была основная причина, по которой Диана питалась подобными жуткими блюдами. Да и в целом, она была не против такого перекуса. Холодный воздух столовой, пропитанный запахом жареной человечины, висел между ними невидимой преградой. Амая и Диана не говорили друг с другом. Слова казались лишними, бесполезными. Всё было сказано одним лишь молчанием. Они обе понимали ситуацию. Амая была младше и импульсивнее. Диана была хитрее, опытнее и владела не только оружием, но и силой своего опыта. Когда их взгляды встретились, Амая отвела глаза, как маленький провинившийся щенок под натиском давления, она не могла справиться со страхом, который испытывала перед соперницей. Когда Диана доела мясо, она встала из-за стола и, уходя, в очередной раз провела Амаю холодным, расчетливым взглядом. Она делала это всегда, желая подавить Амаю, заставить ее наконец смириться с ее властью. Диана хотела увидеть в ее глазах страх и покорность. Но Диана не осознавала, что пробуждала в Амае зверя. Злость пиратки с каждым разом становилась все сильнее, не желая мириться с подобной иерархией их колонии. Она кипела изнутри, как вулкан, готовый извергнуться. От злости вздувались вены на лбу, а сердце учащенно билось. «На этот раз точно всеку», — обещала себе она из раза в раз. Но страх всегда преграждал ей путь. Каждый раз он усмирял ее пыл — Амая пока не была готовой к сражению. При виде Дианы ее переполняла злость. Это была не просто злость, а ненависть, зародившаяся в глубине ее души, словно яд, медленно разъедающий Амаю изнутри. Она хотела убить ее, разорвать в клочья, отправить в ад и скормить седую голову этой биомеханической твари местным варгам. Но прежде чем сделать это, она хотела поиздеваться над ней. Отрывать по кусочку мяса от ее дряхлого тела, пока она находится в сознании, чтобы женщина чувствовала каждую каплю боли. Эта злость стала частью Амаи, как дыхание или сердцебиение. Она зарождалась в момент, когда в ее поле зрения находилась Диана, со своими холодными глазами и бесчеловечной улыбкой. Амая зажала руку над грудью, сдавливая шрам, который тянулся от плеча до груди. Он был еще свежим, иногда пульсируя неприятной болью. Она ощупала его с разъедающей ее ненавистью. Месяц назад ей почти удалось избавиться от соперницы: пиратка взяла топор, намеренная рассечь старушку на части, но та успела отбить удары и атаковать Амаю. Диана была не только хитрой, но и крайне опасной. Она ловко использовала все свои навыки в бою, весь свой опыт. Женщина била Амаю кулаками, ногами, иногда используя острые предметы — обеих с трудом разняли. Когда Амая очнулась, она лежала на полу в собственной крови — тело было жутко изранено. Некоторые раны заживали до сих пор. Эта попытка убить Диану оставила в ее душе слишком глубокую рану. Амая чувствовала себя тенью, блуждающей по колонии. Ее социальная роль была под большим вопросом. Раньше она была яркой, непредсказуемой бунтаркой, с которой считались, но сейчас ее игнорировали. Взгляд ее не встречал ответа, а слова не находили отклика. Раньше с ней разговаривали либо из-за конфликтов, в которых она была главной, либо же чтобы просто обсудить очередные дальнейшие действия и попросить помочь отбить рейд. Теперь ее лишили и этого — она стала ненужной. Ее держало в этом поселении только одна цель — убить ту, которая посмела ее унизить. Она считала, что лучше сдаться врагам и жить в рабстве, чем с этими тремя. Даже для себя она стала ничтожеством. Где та боевая стерва, которая избивала по пустякам, кого хотела? Где тот доминант, которой боялись лишнее слово сказать? Где та Амая, у которой глаза горели огнем за миг до драки? Диана подавила эту часть Амаи до поры до времени. Ее никто не жалел — она получала по заслугам. Амая смотрела на свои руки, на шрамы, которые еще не восстановились от побоев и попытки суицида. Она сама была не в силах поверить, что ее довели до подобной глупости. Несмотря на то, что она ощущала себя разбитой, в ее подсознании крепла уверенность, что прежняя Амая вернется и вновь станет той, которую боялись окружающие. Из коридора донеслись торопливые шаги. Они были легкими, почти бесшумными, Амае сразу удалось узнать их. «Даниель! Где чертежи геотермального…», — в столовую забежала Мирона, окинув Амаю пренебрежительным взглядом. «А, это ты?», — продолжила она, уже отворачиваясь и уходя прочь. Амая не ответила. Она просто смотрела девушке вслед, чувствуя, как в ее груди скапливается еще больше злости. Пиратка привыкла к такому отношению, ведь последние недели с ней разговаривали исключительно тогда, когда была нужна ее оставшаяся сила или помощь прибраться на складе. Теперь на нее смотрели, как на кучу дерьма, которую можно просто обойти. Тем временем в исследовательской комнате царила атмосфера напряженного противостояния. — Да ты же спрятала половину карт! — вскрикнул Даниель, его голос дрожал от возмущения. Он сжал кулаки, пока глаза его сверкали. — Ты дурак? Я играла честно, — ответила Диана. Ее сморщенные губы скривились в насмешливой усмешке. В глубине ее мудрых глаз мелькнула хитрая искра. — Дураку понятно, что ты гонишь, — Даниель не скрывал своего гнева. — Я потому и задала предыдущий вопрос, — женщина рассмеялась. — Постой! — внезапно смех прервался, а губы тихо спросили: — Слышишь? — ее тон был спокойным, но угрожающим. Даниель, заинтригованный, повернул голову. — Что такое? Когда он снова взглянул на Диану, то обнаружил, что она спрятала что-то в рукаве своего потертого свитера. — Эй! — Даниель бросил свои карты на стол, вскочил и злобно посмотрел на соперницу. Он был в ярости, ведь привык выигрывать в азартных играх. Но что-то было в этой старушке, что-то, чем она обвораживала всех вокруг. Та в ответ лишь громко рассмеялась, ее смех был хриплым и пронзительным. — Ты такой слепой! Вот почему Мирона ставит меня в самые первые позиции во время пальбы по рейдерам. Вы с Амаей раза с десятого только попадаете. Ха! Не знаю, откуда у Мироны стратегические задатки, но девчушка явно разбирается. Хотя не нужно быть гением, чтобы понять: Диана Бонне — лучшая из лучших! — девушка, чьи кудри были заплетены в короткую косу, уже стояла в проходе, войдя в комнату. — О! Вспомнишь солнце — вот и луч, — поприветствовала Мирону Диана. — Развлекаетесь? — после этого вопроса глаз Мироны начал слегка дергаться, она явно была не в восторге. Приветливое лицо, которое еще мгновение назад излучало спокойствие, быстро сменилось гримасой злобы. Губы плотно сжались, а брови нахмурились, образуя две глубокие складки на лбу. Очередной раз колонисты нарушали график работы, отлынивая от нее. Взгляд девушки, обычно спокойный и проницательный, теперь был холоден и пронзителен, пробирающий до костей. Она чувствовала себя единственным человеком, кто действительно хочет продолжать развивать поселение. Хоть колония уже и являлась приемлемой для комфортной жизни, но тем не менее прогресс не должен останавливаться. Усилия Мироны, ее планирование и неустанная работа лидера — все это обесценивалось безразличием и ленью остальных колонистов. Ее сердце билось учащенно, а в груди зарождалось чувство обиды и бессилия. Она потратила столько времени, сил и энергии, чтобы построить план, который помог бы им процветать, а они, словно дети, не могли удержать себя от игр и развлечений. Девушка относилась к своей роли крайне серьезно. — Пяти минут перерыва нельзя что-ли? Мы не роботы, Мирона. По крайней мере, я, — Даниель перевел взгляд на сидящую рядом Диану. Ее бионическая рука приподнялась, каждый палец забавно шевельнулся, издав механическое жужжание. — Уже с ума сходить начинаю, каждый день таская бревна, — возразила та. — Присядь с нами и успокой нервы. Никто из нас не готов сутками работать — колония и без того идеальна. К зиме мы полностью готовы, основные технологии изучили, что еще нам нужно? — Диана похлопала по свободному стулу рядом с собой, предлагая Мироне присоединиться к ним. — Золотце, усмири пыл своих амбиций — это ни к чему хорошему не приведет, кроме нервных срывов, — рассудительно пояснила старушка, не похожая на себя. Обычно игривая и несерьезная Диана выражала обеспокоенность, которая поразила даже Даниеля. Мирона закрыла глаза и протяжно выдохнула. Ее плечи опустились, словно под тяжестью невыносимого груза. Она сложила ладони вместе и выпрямила спину, натягивая улыбку. — Хорошо! Только прям одержимого зверя из меня не надо делать… — как бы девушка ни пыталась скрыть, но в ее голосе проскальзывал тонкий намек на усталость. Диане вряд ли удалось до нее достучаться. Ее слова, как пустой звук, неспособные пробить стену непонимания, что выросла между Мироной и колонистами. Мирона не заметила, как стала лидером поселения. Все произошло так быстро и естественно, что она просто привыкла к своему новому положению. Диана, с ее опытом и знаниями, стала правой рукой и верным советником. Даниель, со своей силой и решительностью, был верным помощником, всегда готовым выполнить любое поручение. А пиратка Амая… просто солдат, которая иногда помогала отбивать рейды, ее навыки и умения также были неоспоримы. Мирона составляла расписание рабочих часов всех поселенцев, время сна и обеда. Она распределяла припасы, продумывая каждый шаг, чтобы обеспечить всем пропитание и комфорт. Она также тщательно готовилась и к экспедициям для торговли с другими фракциями, изучая их обычаи и потребности. Торговать ходили исключительно Мирона и Диана. У обеих был подвешен язык, за счёт чего они проводили самые успешные и выгодные сделки, в которых оставались довольны обе стороны. Благодаря лидерским качествам Мироны и знаниям Дианы поселение успешно развивалось все это время. Каждый день был наполнен работой, и Мирона старалась не чувствовать усталости. Мирону и Даниеля словно подменили: наемник мечтал об успешной колонии, но со временем слишком расслабился. Мирона, напротив, даже после потери близкого человека обрела смысл жизни и цель, что вела ее по сей день. Девушка горела желанием создать то самое идеальное общество, где люди будут жить в мире и согласии, где будут царить безопасность. Она искренне верила, что им удастся построить мир, свободный от страданий и военных преступлений. Возможно, все эти амбиции перешли к ней от Даниеля напрямую, когда-то зарядив девушку мотивацией. Сумерки, как бархатный покров, окутывали неизведанную планету, открывая потрясающий вид на звездное небо, усыпанное бриллиантами. Наступила холодная ночь, обещающая тишину и покой. Даниель, уставший после тяжелого рабочего дня, торопился в свою комнату, чтобы наконец-то улечься в удобную постель и закрыть глаза. Но по дороге его посетила мысль: он уже давно не слышал, чтобы Мирона упоминала Германа. Казалось, она стерла все воспоминания о нем, словно волной смыло дорогу, ведущую к прошлому. На деле же Мирона все еще хранила надежду, что Герман жив, но не позволяла подобным мыслям отвлекать себя от работы в поселении. Она знала, что рано или поздно ей придется столкнуться с правдой — с возможностью его гибели. Поэтому она старалась подготовиться и смириться заранее. Сейчас, укрывшись в своей мягкой постели, она спокойно спала, не тревожась ни о чем, кроме завтрашнего собрания, которое планировала устроить. Первые лучи восходящего солнца прокрались в столовую, освещая ее уютный интерьер. Колонисты, уставшие после ночного дежурства, собирались завтракать. Столовая представляла собой настоящий оазис красоты и комфорта. По всему помещению лежал большой мягкий ковер изумрудного цвета. Изящные колонны с затейливыми узорами украшали центр зала, а удобные стулья у круглых столов и шикарные статуи, созданные Дианой, добавляли этому месту еще больше очарования. У Дианы был талант почти во всем: она была мастером ремесла, прекрасно готовила, обладала искусным художественным вкусом, была опытной охотницей и умела делать еще много чего полезного. Мирона часто напоминала ей о том, какую важную роль она играет в развитии колонии. Старушка лишь отмахивалась, не понимая, что такого особенного в ее навыках? Большинство ее умений были необходимы в первую очередь для выживания — это были базовые знания, которые не нуждались в похвале. Разве что, любовь к художеству была скорее как хобби. Бионические руки очень помогали ей создавать произведения искусства и продавать их. Звук денег и банкоматов Средних миров постоянно звучали в голове Дианы при каждой успешной продаже ее легендарных фигур. После долгожданного завтрака, пропитанного ароматами свежеприготовленной еды и утренней болтовни, Мирона объявила, что через несколько часов планирует собрание. Подробностей девушка не раскрывала. Диана, одетая в пуховик, с парой лекарственных трав в кармане и винтовкой за плечами, отправилась на охоту за муффало. Амая и Даниель, спокойно изучающие чертежи и проводящие исследования, были погружены в свою работу. Скоро они овладеют геотермальной технологией, и тогда энергии будет достаточно, чтобы начать строить высокотехнологичные столы для исследований и перейти к изучению оборонительных сооружений. Мирона тем временем сидела за своим столом, в очередной раз составляя планы касательно поселения. Она в ближайшем будущем планировала построить отдельную комнату отдыха и полноценный хлев для животных, которые не приспособлены к здешним холодам. Девушке мешали думать звуки отдаленной стрельбы — Диана была в самом разгаре охоты. Мысли о предстоящем собрании кружились в голове Мироны, не давая ей спокойно сосредоточиться. Она попыталась погрузиться в работу, но беспокойство не отпускало, а шум отдаленной стрельбы лишь усугублял и без того нервную девушку. В конце концов, она решила отложить все дела и немного подремать. Ей хотелось хотя бы на некоторое время отключиться от напряженной реальности и погрузиться в сон, где ее не беспокоили бы ни задачи по строительству, ни обещания колонистам, ни шум отдаленной стрельбы. Она улеглась на свою кровать, накрылась пледом и попыталась отпустить все напряжение, позволив сну унести себя в мир спокойствия. Проснувшись от беспокойного сна, Мирона почувствовала себя еще более уставшей. Она быстро привела себя в порядок и поспешила начать то самое загадочное собрание, которое она объявила утром. — Итак, новости не сильно хорошие, — начала девушка, обращаясь к колонистам, что сидели в центре столовой. — У нас жутко не хватает хороших медикаментов. Рейдеры ждать не станут, и даже самый крошечный порез может стать для всех нас последним. Мы с Дианой отправляемся в экспедицию, снова, — закончила речь Мирона. — Амая, приготовь лошадей. Диана, собирай припасы и набери кучу человеческой кожи. Путь держим на запад — к поселению «Абрахои». Поход продлится примерно четыре дня. А ты, — обратилась она к Даниелю. — На пару слов, — серьезным тоном обратилась Мирона, встав из-за стола и удалившись с наемником в исследовательскую. Остальные покорно отправились выполнять приказы. Тяжелая дубовая дверь с глухим скрипом захлопнулась за ними, отрезая Мирону и Даниеля от слабого света коридора. В комнате царила густая тьма, пронизанная лишь узким лучом света, проникавшим сквозь щель в приоткрытой двери. Мирона повернулась к Даниелю, её лицо, освещенное скудным светом, казалось бледным и напряженным. Она начала говорить шепотом, медленно и размеренно, четко проговаривая каждое слово. Её взгляд время от времени скользил к двери, опасаясь, что кто-то может подслушать их разговор. — Слушай внимательно, — ее тон стал еще более встревоженным. — Ты видишь поведение Амаи в последнее время и прекрасно понимаешь, что никому из нас с ней не ужиться — она слишком неконтролируемая. Черт знает, что эта сука может выкинуть. — Да? А может, не стоило ее гнобить все эти месяцы? Человек она слишком импульсивный, но это можно было направить в нужное русло, а не доводить ее до суицида, — напряженно шептал Даниель, опасаясь того, к чему, возможно, клонит Мирона. — Так ты у нас теперь добряк? — Мирона фыркнула. — Забыл, как она себя вела в первые дни после крушения? Ты имел дела с пиратами, но, судя по всему, никогда не переживал последствия того, что они натворили. Даниель замолчал, нервно поправляя свои длинные локоны. Мирона покачала головой, её взгляд был полон беспокойства. — Спи осторожно, закрывай двери, просыпайся каждые два часа, не знаю. Главное — не своди с нее глаз. Она же явно что-то задумала, этот взгляд обиды и злости... Мести нам не избежать. Застрелит ночью, подожжет базу, отравит, да что угодно! — Девушка крепко сжала его пальцы своими теплыми ладонями. — Как бы ты ни хотел в это верить, но она неизменима. Они никогда не меняются... Я просто хочу, чтобы наши труды не были напрасны. Прошу, будь начеку, я правда волнуюсь. Даниель сжал губы, его взгляд блуждал по стене, словно пытаясь найти ответы на вопросы, которые мучили его. Мирона права, он и без того знает — Амая непредсказуема, её гнев был способен вспыхнуть в любую секунду, подобно лесному пожару. Слова собеседницы звучали словно пророчество. Наемник чувствовал, что его не покидает ощущение вины за то, что он ни разу не осмелился поддержать пиратку. Он был уверен, что такой, как она, жалость нужна в последнюю очередь. Наемник кивнул, его взгляд скользнул по лицу Мироны. Он видел в её глазах страх, но и что-то ещё – упорство, решимость, которая не позволяла ей усомниться в своих словах. Он не мог отрицать, что пиратка была опасна в своем гневе, но Даниель не был уверен, что всё настолько безнадёжно. Он не был согласен с фразой Мироны и по своему опыту хотел бы верить, что все люди способны меняться, особенно после перенесенных травм. Амая, так же как и остальные, после крушения на неизвестную планету потеряла всё, что имела: бывших соратников, популярность в пиратском мире, высокие гонорары за преступления и все свое состояние. Возможно, начав жизнь с чистого листа на этой планете, ей удастся обрести новые ценности и научиться, например, дорожить людьми, проявлять сочувствие и уважение к кому-то, помимо себя. Именно эта неопределенность, эта возможность перемены и заставляла Даниеля сомневаться в окончательности суждений Мироны. Мужчина хотел верить, что пиратке можно помочь, что можно преодолеть ту пропасть, которая разделила их. Его опыт наемника учил видеть за маской жестокости и агрессии уязвимость и боль людей. Но он также понимал, что Мирона не просто так настаивала на своей позиции. Даниель уважал её и не хотел ставить под угрозу их общую безопасность, тем более, она была единственной, кто беспокоился о нём с самого начала их знакомства. — Хорошо, — произнес Даниель, примиряя свою собственную сомнительную веру с необходимостью подчиниться. Он согласился, но в его голосе звучала твердая уверенность в том, что до драки не дойдет. — Буду бдителен, — он был готов в крайнем случае вступить в бой с пираткой, но не за власть и доминирование, а за попытку договориться. Мирона, сжав губы, отпустила руку Даниеля. Её глаза, полные тревоги, смотрели на него с какой-то странной смесью сочувствия и отчужденности. Она знала, что Даниель — человек мира и диалога, но Амае, в её понимании, были чужды такие тонкости. — Даниель, — произнесла она с легкой горечью. — Когда дойдет до драки, а до этого дойдет, не старайся решить всё миром. Уж не знаю, как ты стал наемником, а не дипломатом, но с Амаей это вряд ли прокатит. В ней нет ни капли гуманизма и желания к мирному решению. Её мир — это мир силы, где справедливость решается кулаками, а любые переговоры лишь отсрочка неизбежной драки. Я лишь хочу, чтобы все мы были в безопасности. Мирона, обнаружив в лице собеседника сомнения в собственных убеждениях, с пониманием кивнула, оставив Даниеля наедине со своими мыслями относительно своих взглядов, которым предстояли серьезные перемены. Он остался один в темной комнате, где его сопровождали только тяжелые вздохи и отголоски правды, озвученной девушкой. Придется ли ему принять правоту Мироны или нет, предстоит выяснить тогда, когда во всей колонии останутся лишь они с Амаей. Ветер завывал, кружа снежные вихри у ворот, словно желая удержать колонистов в поселении. Мороз проникал до костей, сжимая Мирону и Диану в ледяные объятия. Холодные ветры щипали щеки, заставляя их кутаться в меха, но в их душе горел огонь предвкушения. Рядом с ними, терпеливо ожидая приказа, стояли две лошади. Их могучие спины, словно покрытые пудрой, были усыпаны снежной пылью. Бока их были нагружены мешками и рюкзаками, полные товарами и предметами для выживания вдали от колонии. Диана, словно кошка, растянулась, разминая спину. Она готовилась к долгому путешествию верхом на лошади. Ее разминка выглядела нелепо, потому что она попросту не нуждалась в ней. Её тело по большей части являлось бионическим и не знало усталости. Именно по этой причине Диана была одета в необычный зимний наряд, который, казалось, был создан для движения и свободы. На ней был короткий меховой жилет, мягкий и теплый, но не стесняющий движений. Под ним были надеты плотно прилегающие черные штаны из прочной синткани, не пропускающей холод. А на ногах высокие сапоги из мягкой кожи с глубокими голенищами, которые закрывали полностью ее бионические ноги. Руки Дианы также не нуждались в дополнительной защите от холода, позволяя ей ходить чуть ли не в простой жилетке. В конечностях женщины уже давно не течет кровь, а мышцы не чувствуют напряжения. Но Диана всё ещё помнила это ощущение, как тепло растекалось по мышцам после хорошей тренировки. Возраст, словно призрак, играл с ней злую шутку, заставляя вновь чувствовать себя двадцатилетней девушкой. Она снова видела себя молодой, в перерывах от армейской повседневности, тренирующей своё еще не модифицированное тело. Эта иллюзия была неприятна, но и одновременно маняща, как ожившая мозаика прошлого, которую она пыталась собрать воедино, но постоянно теряла из виду. Возможно, это были первые звоночки деменции — недуга, который она так боялась. Возраст делал свои коррективы — отголоски прошлой жизни в молодом человеческом теле порой не давали покоя женщине, вводя ее в растерянное состояние, которое может длиться минутами. — Ты опять забыла, что наполовину из бионики? — привел в себя голос Мироны, словно нежный укол в забывчивую память. Девушка стояла позади Дианы, закатывая свои черные кудри под меховой капюшон, сотканный бионическими руками ее рассеянной спутницы. Перчатки покрылись твердым и хрустящим льдом, а теплая обувь успешно противостояла холоду в сугробах, которые, казалось, становились больше с каждой минутой из-за надвигающейся снежной бури. Мирона, с инеем на ресницах и розовыми от холода щеками, закуталась в тепло своего шарфа. Её уверенный и спокойный взгляд переместился на коня, готовящегося к пути. Мороз сковал землю, и холодный воздух щекотал носы. Мирона, гладя лошадь, которая нетерпеливо била копытами о замерзшую землю, прошептала: «Ну и метель, как назло. Хоть бы не сильно замёрзли», — произнесла она, одаривая лицо лошади своим теплым дыханием и медленными поглаживаниями. Взгляд девушки устремился на Амаю и Даниеля, идущих вдали, пока те неохотно тащили последнее снаряжение для экспедиции. Они выглядели уставшими, их лица были красными от холода не меньше. — Патроны, гранаты и прочее — всё там. Слова Даниеля, обрывистые от холода, прозвучали как выстрел в тишине. Морозный воздух, густой и неподвижный, сжимал грудь, делая каждый вдох тяжелым. Даниель держал в руке сумку, стараясь закрепить её на боку коня. Его усы, покрытые ледяными кристаллами, выглядели как белые шипы, а пар дыхания, превращаясь в морозный туман, застилал ему лицо после каждого слова. Амая, стоящая рядом, оставалась невозмутима, как скала. Её каменное лицо было непроницаемо, и она не показывала никаких признаков того, что холод может ей хотя бы немного досаждать. С холодным спокойствием она передала Даниелю рюкзак, набитый продуктами, и ее рука ощущалась такой же неподвижной и холодной, как камень. Даниель пару раз шлепнул лошадь по крупу на прощание, и его рука с замерзшими пальцами отлетела от теплых боков животного. Он кивнул Амае, и они вдвоем принялись открывать ворота. Металлические створки были засыпаны снегом, и открыть их было непросто. Даниель толкал ворота, с усилием откидывая тяжелые створки, а Амая с неумолимым упорством отбрасывала снег, препятствующий их движению. Мирона и Диана, с грацией хищниц, ловко запрыгнули на лошадей. Их руки мгновенно схватились за поводья, и они уселись в удобные седла. Они еще раз проверили надежность веревок, сковывающих весь груз, и начали движение к выходу из колонии. Лошади, словно уставшие от зимней тишины, лениво тронулись с места. Путешественницы уже были за воротами, их фигуры растворялись в снежной пурге, становясь всё более размытыми. Мирона и Диана махали руками на прощание, отвечая на подобный жест Даниеля, стоящего возле ворот. Амая оставалась отдельно, ее невозмутимое лицо было направлено на уходящих колонисток. Прежде чем отвернуться, Мироне показалось, что на лице Амаи впервые за долгие недели промелькнула ухмылка. Она была коротка, но Мирона успела ее уловить. Спустя минуту обе спутницы окончательно исчезли в снежной пурге, словно растворившись в зимней бездне. Даниель и Амая вернулись в теплое помещение. Сбросив пуховики, они ощутили, как жар изысканной столовой проникает в кости, согревая их после зимнего мороза. Даниель, потирая ладони от легкого холода, хотел было попытаться расположить к себе Амаю и начать непринужденную болтовню, хоть как-то расслабить ее каменное лицо. — Выходит, теперь мы… — начал он, обращаясь к ней, но закончить фразу не успел. Пиратка, не сказав ни слова, ушла в сторону лаборатории, словно никого рядом не было. Ее фигура растворилась в тени, оставляя Даниеля наедине с тишиной и недосказанными словами. Шагая по холодным коридорам, Даниель беспокойно игрался со своими длинными усами, пытаясь придумать, как завести разговор с Амаей. Ему хотелось расспросить ее о прошлом, узнать больше об этой непроницаемой женщине. Но каждый раз, когда он пытался представить себе этот разговор, его мысли заходили в тупик. В завершении последней мысли он вдруг осознал, что до сих пор дрожит от холода и решил переключить обогреватели в комнатах. Начать решил со спальни загадочной пиратки, пока та была в исследовательской. Спальня Амаи была проста и лаконична, словно отражение ее собственного характера. Пол был покрыт красным ковром, который отдавал глубоким бордовым оттенком при тусклом свете лампы на столе. В углу стояла широкая кровать с высоким изголовьем, обитым темно-коричневой кожей. Рядом с ней была тумбочка, на которой лежала толстая книга в темном переплете и небольшая статуэтка в виде черепа. Слева от выхода из спальни прижимался к стене гардероб, его двери были покрыты темным деревом, на котором не было ни одной ручки или резьбы. В спальне не было ничего лишнего, только то, что было необходимо для сна и отдыха. Когда он зашёл внутрь, то быстро переключил кнопки обогревателя и собирался уходить, но заметил что-то торчащее из-под подушки. Наёмник поправил свои длинные волосы и протянул ладонь. Это оказался длинный боевой нож, блестящий и острый. Даниель лично перебирал все оружие колонии и понял, что никогда не видел этого ножа. Это значило, что поселение его никогда не покупало. Он предположил, что этот нож достался Амае с последней миссии, которой руководил Герман. Наемник почувствовал, как в его груди зарождается неприятное предчувствие, словно холодный ветер проник в теплое помещение. Даниель не хотел думать о том, для чего она прячет его под подушкой. Мужчина почувствовал, как его внутреннее спокойствие исчезает, уступая место нарастающему тревожному чувству. Даниель попытался утешить себя, что пиратка прошла через многое и всегда была готова к любому исходу. Нож под подушкой просто был ее очередной страховкой, еще одним способом выжить. Она не сообщила никому о нем, возможно, потому что до сих пор не доверяла никому в поселении. По крайней мере, у нее были все причины утаивать от всех свой личный оружейный арсенал. Мужчина положил нож на место, стараясь поправить покрывало и подушку, словно пытался стереть следы своего вмешательства. Его руки дрожали от неловкости, а в груди было пусто и холодно, как от незаконченного разговора. Он вышел из спальни, оставив Амае ее тайну. Весь день Амая была замкнута в себе и не проронила ни слова, словно закрылась в крепости своей черной души. Она не была настроена на разговоры, а все попытки Даниеля завести с ней диалог с треском проваливались. Ее взгляд оставался холодным и непроницаемым, как зимнее небо, и она не показывала никаких признаков того, что хочет общаться. Даниель, охваченный неловкостью от ее молчания, не мог больше сидеть в исследовательской вместе с ней. Ему не хотелось чувствовать себя неловко и бесполезно. Он решил провести день в одиночестве, занимаясь уборкой и сортировкой склада. Работа помогала ему отвлечься от неприятных мыслей и заставить себя чувствовать нужным. «По крайней мере, она не орет на меня и больше не дерзит». Наемник перебирал ящики, чистил инструменты, и в этом ритмичном движении нашел утешение от холодной атмосферы, воцарившейся между ним и Амаей. Ночь наступила незаметно. Снежные бури, бесчинствовавшие всю дневную пору, постепенно утихли, оставляя после себя тишину и нежную прохладу. Снег прекратился, и в воздухе появилась капля тепла. Свежий снежный покров, искрящийся в ночном свете, покрыл всю округу, создавая иллюзию чистого и нетронутого мира. Ночь, хотя и была спокойной, не оказалась милосердной. Ближе к утру мороз вернулся, словно злой дух, не желающий отпускать свои владения. Погода за стеной стала еще суровее, холод проник в самую глубину стен, заставляя дрожать от напряжения. Даже дикие животные, убежища которых, казалось, были неприступны для зимних бурь, покинули округу в спешке, ища укрытие в более теплых краях. Утром, в гробовой тишине, двое колонистов завтракали посреди огромной столовой. Тишина была не просто тихой, она была тяжелой, словно снег на кровле помещения. Неловкость от молчания сводила Даниеля с ума. Он то и дело бросал взгляд на Амаю, которая спокойно и с аппетитом дожевывала блюдо с рисом. Она не замечала Даниеля, игнорируя его с ужасающей спокойностью. После пресного завтрака Амая снова отправилась в исследовательскую — погрузиться в работу, словно желая исчезнуть в лабиринте своих чертежей, лишь бы пропустить очередной день. Как будто она к чему-то готовилась, что-то выжидала. Пиратка прилагала все усилия, чтобы день прошел быстрее. Возможно, по этой причине она и игнорировала Даниеля, не желая погружаться в диалоги, которые тянут время, как стекающая смола. Наемник не рискнул пойти с ней в лабораторию. Он не хотел ее беспокоить, не хотел усугублять и без того тяжелую атмосферу. Прежде чем подняться из-за стола, на его чип пришло сообщение. Это не была информация о погоде, это было сообщение от приближающегося каравана союзной фракции — крайне редкие гости в этих краях. — Караван подходит. Пойду гляну, — произнес Даниель, словно пытался использовать последний шанс разбить то молчание, которое висело в воздухе между ними двумя. Амая, погруженная в свои мысли, не удосужилась даже повернуть голову в его сторону. Она продолжила идти к исследовательской, не замечая присутствия наемника. Даниель ощутил еще более резкую боль от ее игнорирования. Он не знал, как разрушить эту стену, которая возникла между ними. Наемник не хотел верить, что Мирона оказалась права. Морозный воздух щипал щеки Даниеля, когда он выходил из помещения, одетый в толстый пуховик. Двор, обычно тихий и умиротворенный, был заполнен чужими голосами и запахом дыма. Караван уже стоял там, готовый к торговле. «Чтоб тебя», — тихо произнес Даниель, когда встретил загадочных торговцев. Сердце его сжалось от неприязни, когда он увидел их: людей с большими, грузными рюкзаками, закутанных в пушистые меха, которые, как он знал, принадлежали гигантским ленивцам. Они курили дымолист, о чем-то спокойно переговариваясь, а хлопья снега ложились на их плечи. В каждом кривом зубе торчал косяк, добавляя мародерам еще более грозный вид. Рядом паслись несколько муффало и лошадей, с которых свисали огромные мешки, набитые товаром. Но не это привлекло внимание Даниеля. Его взгляд упал на людей, стоящих позади торговцев. Одетые в лохмотья, хоть и теплые, они выглядели ужасно. Деревянные ошейники стягивали их шеи, а ноги и руки были скованы тяжелыми цепями. Их лица были измождены, а глаза полны отчаяния. В этот момент всё стало ясно — это был караван работорговцев. Работорговцы выглядели как суровые, закаленные в морозах волки. Их лица были скрыты под толстыми меховыми капюшонами, но даже из-под них проглядывала решимость и жестокость. Они были одеты в добротные пуховики из меха гигантских ленивцев, которые, словно живые, переливались в лучах восходящего солнца. На их ногах были высокие сапоги из кожи, а на руках — толстые перчатки, также из меха ленивцев. На головах у них красовались меховые шапки, сшитые из шкур снежных волков. Из-под шапок виднелись ухоженные бороды, заиндевевшие от холода. Рабы же были одеты в лохмотья. Их одежда была изношена, рваная и не защищала от холода. На их ногах были убогие сандалии из грубой кожи, а на руках — тонкие варежки из шерсти. Некоторые из них были босиком. Их лица были покрыты грязью, а глаза — печалью. На шеях у рабов висели деревянные ошейники, потемневшие от времени и влаги. На ногах у них были тяжелые цепи, которые звякали при каждом шаге. Цепи стягивали их запястья, соединяя с соседними рабами.  Никто в поселении не любил такие караваны. Они были словно тенью, что падала на их мир, принося с собой холод, беззаконие и страдания. Все, кто их видел, чувствовали тяжесть их присутствия. И все же, Мирона и Диана обменивались с ними мелочами: шерстью, деревом, оружием. Даниель собирался отправить их прочь, объявив, что поселению нечего им предложить. Но в этот момент его взгляд упал на одного из рабов. Он был так похож на кого-то, что у Даниеля схватило дыхание. Лицо его было замазано грязью, но в глазах еще теплилась искра некогда живого огня. Даниель не мог ошибаться и он подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть лицо раба. — Кто-то приглянулся? — с ухмылкой спросил работорговец. — Можешь расспросить их о чем-нибудь. Если решишь кого-то покупать, то подходи ко мне, обсудим цену. Даниель опустил голову ниже, стараясь разглядеть лицо раба поближе. Его руки дрожали. Он не мог верить своим глазам. Раб поднял голову, чтобы утереть пот со лба, и Даниель увидел его лицо. Это был Герман. Раб, некогда гордый и ухоженный, был сейчас жалким подобием себя прежнего. Его волосы, некогда аккуратно уложенные, были неряшливыми, спутались в грязи и пыли. Они падали ему на лоб, застилая вид уставших, затуманенных глаз. Его борода, которая раньше была аккуратной и стильной, теперь была длинной и неухоженной, отращивая множество узелков и запутываясь в шерсти. В глазах Германа угасла былая искра жизненной энергии. Они были мутные от усталости и страха. Под ними виднелись синяки, которые окружали его глаза темными кольцами. Его кожа была бледной, испещренной царапинами и ссадинами. Он выглядел измученным и подавленным. Ногти на его длинных пальцах жутко отрасли, скапливая под собой комочки грязи. Германа было не узнать. Его прежний шарм и уверенность ушли вместе с его свободой. Осталась только тень бывшего себя, запертая в теле изможденного раба. — Герман? — тихо спросил Даниель, голос его задрожал от недоумения. — Ты? Губы прошептали имя бывшего работодателя, а глаза искали в лице раба любые признаки, которые докажут, что это не Герман, но сознание отказывалось воспринимать реальность. Едва заметная татуировка на шее мужчины не оставила сомнений: это был самый что ни на есть Герман Хельмут, бывший гений преступного мира и владелец ныне разрушенного космического корабля «Космическая песнь-22», на котором когда-то и прилетели бандиты. Герман вгляделся в лицо стоящего напротив, пытаясь разглядеть в нем знакомые черты. Его обмерзшие губы зашевелились, а из них вырвался охрипший и дрожащий голос: — Даниель? — прошептал Герман. — Даниель Рейнольдс? — с трудом повторил он свой вопрос, все еще сомневаясь в том, что ему не кажется. В затуманенных от страха и усталости глазах затеплилась слабая искра надежды. Это было не просто распознавание знакомого лица — это было признание в том, что он не остался одинок на этой планете, что кто-то еще помнит его. Даниель был так удивлен и не ждал, что в таком состоянии Герман вообще его узнает. — Да! — вскрикнул Даниель. — Ты помнишь свою команду? Амаю? Мирону? Голос срывался от волнения. Он хотел проверить, насколько сильно пострадала память Германа за время пребывания в рабстве. Ему необходимо было узнать, через что прошел его бывший работодатель. Хоть Даниель и знал Германа как стойкого человека, который пережил многие трудности и не сдавался перед лицом опасности. Когда даже самые огромные потери при провале миссии не сломили его дух. Но сейчас, глядя на лицо этого несчастного раба, на его усталые глаза и изможденное тело, наемник был полон сомнений. Он усомнился в том, что Герман еще способен помнить о своей команде, своих достижениях и прежней жизни. Он усомнился в том, что Герман может мыслить рационально. Даниель знал не понаслышке, какой отпечаток на душе человека оставляет рабство. Оно может сломать волю, отнять надежду и заставить забыть о себе прежнем. Даниель не был уверен, что даже Герман справиться с тем, что с ним произошло. И все же ответ не заставил себя долго ждать. Он уставился на Даниеля, словно пытался проникнуть в глубину его души. Прошла секунда, две, три. И вот он прошептал: — Мирона? — его голос был тихим и дрожащим. — Мирона… Моя Мирона, — произнес Герман с глубокой тоской в голосе. Для него это не просто имя, а что-то большее. Нечто глубокое, что не могло быть утрачено даже в рабстве. — Мать его... Герман, как же тебя так... — Даниель провел ладонями по своему лицу, не в силах придумать, как помочь мужчине выбраться. У наемника сжалось сердце от возможного развития событий, в которых он упускает возможность вернуть настолько важного для Мироны человека — ее близкого друга. Внутри Даниеля царил эмоциональный вихрь от обиды и волнения. Его живот скрутило, а тело, казалось, перестало чувствовать тот мороз, который окутал всю их округу. Даниель с трудом заставил себя успокоиться. Он должен был всё обдумать. Мужчина не мог просто оставить Германа в рабстве — Мирона никогда бы его не простила. — Герман, что вообще произошло? Когда мы приземлились, Мирона на следующий день сразу же убежала искать тебя у форпоста пиратов. Но не нашла. — Искала меня? Не успела... — Герман говорил медленно, обрывками, с трудом составляя слова в целое предложение. — Пираты... взяли в плен. Не знали, что со мной делать... Я бежал. Голод... Потом уснул. Снова взяли в плен, но другие... — мужчина протянул исхудавшие руки к Даниелю и, взяв его за пуховик, чуть ли не рыдая произнес: — Забери... отсюда. Умоляю... Мир вокруг них словно растворился. Легкий снегопад, морозный ветерок, шумные разговоры работорговцев — все это отступило на задний план. Для Даниеля и Германа существовал только этот крохотный мир, заключенный в их взглядах, в тихих словах и несказанных обещаниях. Их объединяла одна невидимая нить надежды: для Германа это был шанс обрести свободу, которую он, казалось, уже не ждал, шанс вырваться из когтей судьбы, которая заковала его в цепи рабства. Для Даниеля же это была возможность осчастливить Мирону, вернув ее друга, вернуть кусочек ее прошлого, который был так дорог для нее. В этом морозном воздухе, в мерцании звезд, которые заглядывали через прогалины в облаках, родилось что-то непоколебимое, нечто более сильное, чем страх или отчаяние. Это было чувство общности, соединившей двух людей с разными взглядами, разным прошлым и будущим в единую цель. Даниель чувствовал ответственность за Германа, как если бы это была его собственная судьба. И Герман Хельмут, в свою очередь, смотрел на Даниеля как на спасителя, надежда на которого не гасла даже в его усталых глазах. — Ты там выбрал или нет? — проорал работорговец, его голос раздался над толпой как гром над пустыней. В его глазах блестело нетерпение и жажда наживы. Он не из тех, кто привык к медлительности, особенно когда речь шла о денежных делах. Даниель стоял перед караваном, его тело было напряжено и сковано, как туго натянутая струна. Он смотрел на Германа, который стоял среди других рабов, опустив голову. Зашуганный раб словно пытался спрятаться от назойливых взглядов своих хозяев и не привлекать лишнего внимания. — Да, — уверенно произнес Даниель, голос его звучал твердо, хотя внутри него была пустота. — Я беру этого. Продавец прищурился, какое-то время осматривая и оценивая товар. Он разглаживал свою длинную промерзшую рыжую бороду, на которой блестели ледяные кристаллики. Толстые щеки растянулись в ухмылке, за которой скрывалось холодное бессердечие. Мужчина поправил капюшон и хмыкнул: — Этот стоит две тысячи серебра. У Даниеля замерло сердце, а кишки вновь скрутило от волнения. Он знал, что поселение не может себе позволить такую сделку. Его руки сжались в кулаки, но он держался. — Мужик, прошу, сделай скидку! Даниель сделал шаг вперед. — Ты же видишь, в каком он состоянии. Он для вас обуза, лишнее время каравана тратит на передвижение. Он пытался торговаться, но чувствовал, что его слова не имеют абсолютно никакой силы. Таких навыков в торговле, как у Мироны и Дианы, у него не было. — Никаких скидок. Скажи спасибо, что цену не завысил. Продавец отмахнулся от Даниеля, словно от назойливой мухи. В его голосе не было ни капли сочувствия, лишь холодная расчетливость. Он смотрел на Даниеля свысока, словно на ничтожество, которое не могло позволить себе такую роскошь, как покупка раба. Уговаривать было бесполезно. Даниель помнил, что подобные караваны торгуют не только людьми. Им также интересен обмен едой, химическим топливом, медикаментами и кожей. Даниель знал склад наизусть, он визуально пробежался по нему в своих мыслях. Из всего перечисленного у них была жалкая горстка лекарственных трав и еда, которая была запасена на зиму. Наемник перечислил всю еду со склада и был готов отдать всё, что есть у колонии. Он видел, как продавец заинтересовался. Бородатый грубиян посмотрел на Даниеля с нескрываемым интересом, словно впервые заметил его. Может быть, он все же сможет его убедить. Судя по всему, мужчина был опытным торговцем не первый год. Всего за пару секунд он, словно на калькуляторе, пересчитал рыночную стоимость всего предложенного товара. Его взгляд был проницателен и видел всё до мелочей. Он знал наизусть цену каждого куска хлеба, каждой травы и каждой капли воды. — Не хватает около семисот серебра, — уверенно ответил торговец. Внезапно, как искра надежды, позади Даниеля раздался скрип двери, сменившийся раздраженным хлопком — это была Амая. Она вышла перекурить, ее шершавые ладони укрыли горящий косяк от ветра, пока хищные глаза, привыкшие к людским слабостям, осматривали прибывший караван. Амая смотрела на работорговцев с холодным, бесстрастным интересом. Она не испытывала к ним ни ненависти, ни жалости. Для нее они были всего лишь частью жестокой системы, где сила решает все. Она сама не раз была частью этой системы, но не как жертва, а как тот, кто ее контролирует. Она не раз отвечала за целую свору несчастных рабов, которых предстояло перевезти к заказчику. Амая видела отчаяние, но никогда не испытывала сострадания. Ее душа с самого детства была закалена людской жестокостью. Она верила, что слабость – это порок, а сила – единственное, что позволяет выжить в этом мире. Пиратка не питала иллюзий о добре и справедливости. Ее мировоззрение было простым и жестким: сила решает все. И она была готова использовать все свои силы и ресурсы, чтобы выжить и добиться того, что она хочет. Работорговец бросил на Амаю быстрый, оценивающий взгляд. Его глаза, закаленные годами торговли людскими душами, заблестели зловещим блеском, как натертые золотые монеты. Он заметил ее грубую красоту, этот дерзкий взгляд, ее движения, полные непокорности. В его сердце зародился особый интерес, как к ценному трофею. Мужчина не мог не заметить ее силу. Она была не такой, как другие члены его каравана, которые либо трепетали перед ним, либо делали все сложа руки. Самоуверенность и независимость в одном лишь ее взгляде заворожили торговца. Он представил себе, как она стоит рядом с ним — верный солдат, защищающая его караван от всех недоброжелателей. Он видел в ней не только опасную пиратку, но и потенциального союзника, которого можно было использовать в своих зловещих планах. Мужчина улыбнулся узкими губами, раскрывая желтые зубы. Эта женщина была ему интересна, и он решил дать ей шанс доказать свою ценность. — Неплохая кобыла. По морде сразу видно — дерзкая. Таких приструнять годами приходится, но бойцы выходят отличные. Она же пиратка, да? — обратился торговец к стоящему напротив. — Она бы покрыла всю сумму. Вам даже не придется едой расплачиваться. Более того, я накину сверху еще тысячу серебра. Пиратка — в обмен на твоего друга. Даниель оцепенел. Он почувствовал, как холодный пот пробежал по его спине. Он обернулся на Амаю, которая стояла у входа в помещение, закуривая сигарету. Она не слышала их разговора, зато он видел в ее глазах явную заинтересованность к тому, что происходит. — Я… я не знаю, — проговорил Даниель, словно погружаясь в ледяную воду. — Я не имею к ней отношения и не вправе решать такое. — Да ладно тебе, — перебил его торговец, усмехаясь. — Мы с тобой не идиоты. Ты хочешь выкупить своего друга, но у тебя нет денег. А она… Она стоит немало. Эта женщина была бы отличным дополнением к нашим рядам. Даниель вздрогнул. Он не мог поверить, что его друга пытаются обменять на пиратку. Мысль о том, что он может предать ее так же, как предали другие колонисты, заставляла его чувствовать себя лицемером. Он мечтал о том, чтобы Амая стала частью общины, но теперь он готовился отдать ее на растерзание работорговцам. Даниель посмотрел на Амаю, которая уже отходила от них, окутанная дымком от сигареты. Но как он мог сделать это? Как он мог пожертвовать ее свободой ради свободы другого? Наемник провел рукой по лицу, пытаясь усмирить свою внутреннюю борьбу. Он чувствовал себя разрываемым на части и не знал, как решить эту дилемму. Как ему принять решение, которое не уничтожит его совесть. Торговец бросил на Амаю последний взгляд. Она уже была далеко, её фигура таяла в утренних сумерках, но он не сводил с нее глаз. В них читалась не только жажда власти, но и удивление. — Последний шанс, — тихо прошептал он, обращаясь к Даниелю, не сводя взгляда с уходящей женщины. — Последний шанс, иначе твой дружок останется в кандалах. Торговец впился взглядом в наемника, мечтая прочитать его мысли. Но даже без этого, на лице мужчины виднелась паника, разрывающая его между двумя огнями. Он видел в нем колебание, нерешительность, и это заставляло улыбаться его еще шире. Потирая рыжую бороду, он решил надавить на наемника и использовать это в своих интересах — торговец не мог упустить такой отличный товар. Даниель ощутил, как в его жилах застыла кровь — необходимо принять решение сейчас. И какое бы оно ни было, оно лишит его чего-то ценного. Даниель стоял на распутье, он не мог вечно колебаться. У него в голове нарисовалась четкая картинка, где происходит перестрелка каравана с Амаей, которая давала бы отпор с неистовой силой. Он видел ее взгляд, полный непокорности и жажды свободы. От такой бойни пострадает все поселение, и месяцы трудов могли оказаться напрасными. Наемник понял, что не хочет быть тем, кто отправил Амаю в рабство, кто лишил ее свободы. Эта ситуация заставила его на секунду проникнуться идеологией Амаи, в которой побеждает сильнейший. Он увидел, как эта женщина не сгибается под натиском врагов, как она борется за свою свободу, в отличие от Германа, участь которого, возможно, заключается в подчинении. Даниель не хотел принимать это мировоззрение, но ему пришлось — Амая права. В этом мире сила действительно решает всё, и Герману суждено остаться слабаком, не знающим воли. Даниель пришел к неутешительному выводу и не стал бороться с этой жестокой системой. Он сделал от каравана шаг назад, провожая Германа последним взглядом, уходя в глубину колонии, оставив за собой тень предательства и печальную правду о силе, вместе с которой приходит власть. — Прости… — тихо произнес Даниель. Он чувствовал тяжесть своего решения и ощущал себя предателем. Он не мог посмотреть Герману в глаза и был не в силах сказать ему, что он его предал. Даниель не мог сказать ему, что выбрал жизнь в системе, которая его угнетала. Все, на что ему хватило сил, это попросить у Германа прощения перед тем, как удалиться в сторону колонии и навсегда потерять возможность спасти парня. Герману оставалось смотреть Даниелю вслед. Его изможденные глаза были широко раскрыты, а трясущиеся губы сжаты в тонкой линии. В его глазах не было гнева, не было упрека, только глубокая, немая боль. Он не мог поверить, что его предали. Герман попытался проговорить что-то, но слова застряли в его горле. Он едва мог прошептать: «Рэйнольдс… Ублюдок». Его голос звучал слабо, сливаясь с шумом холодного ветра. Он не мог понять, чем заслужил подобное. Герман просто смотрел на уходящую фигуру Даниеля, чувствуя, как в его душе растет пустота, и как в ней угасает последняя надежда. Торговец бросил на наемника пронизывающий взгляд. Он не был жесток, он был прагматиком. Мужчина сводил жизнь к простым правилам и посчитал наемника слабым за неспособность следовать им. — Ну ты и скотина, оставил друга. Да ты жесток, — с иронией произнес он. — Джесси, дорогая, отведи товар к остальным. Мужчина отвернулся, переключив внимание на другие вопросы. Но Даниель не сдержался и обернулся: Джесси, упитанная женщина с железной хваткой, схватила Германа за ошейник и поволокла несчастного к другим рабам. Даниель отвернулся, не желая видеть, что происходит. Но он продолжал слышать крики Германа, которые раздавались все дальше и дальше, словно растворяясь в воздухе. Он слышал, как Герман умолял его спасти, как он кричал его имя. Крики парня стихли, когда караван удалился за ворота. Даниель остался один на один с пустотой в своей душе и горьким привкусом предательства. Наемник подошел к двери, рядом с которой его тихо ожидала пиратка. — Это что, мать его, был Герман? — поинтересовалась она, стряхивая пепел с сигареты. Впервые за все эти дни на ее лице читалась хоть какая-то эмоция, а в голосе слышалось искреннее удивление. — Ого, я и забыл, что ты умеешь разговаривать, — процедил Даниель. Его переполнял только гнев от того факта, что он прогнулся под систему и идеологию Амаи, приняв настолько сложное решение. — Оу, — Амая скорчила гримасу грусти. — Только не говори, что обиделся. Не думала твои чувства задеть. Ничего личного, но разговаривать нам было не о чем, поэтому предлагаю и тебе не тратить на это время. А теперь рассказывай, это правда был Герман? — Да, — твердо ответил наемник. — И Мироне об этом ни слова. Амая язвительно рассмеялась. — Я бы очень хотела посмотреть на реакцию девчонки. Как ее верный пес Даниель послал нахер ее самого близкого друга и оставил гнить у работорговцев. Наемник преградил путь уходящей пиратке, грубо прислонив руку к двери прямо перед ее лицом. Мужчина пожирал ее взглядом: мало того, что он оставил в колонии такого человека, как Амаю, так еще и пожалел ее, не рискуя продавать работорговцам. Его переполняла ненависть от ее настолько скотского отношения ко всей этой ситуации. Зная пиратку, он не мог позволить ей хотя бы намекнуть Мироне о том, что произошло в колонии за время их отъезда. — У-у-у. Кастрированный песик снова яйца отрастил? — Амая не переставала дерзить, выражая абсолютную холодность и равнодушие. Даниель, не в силах больше сдерживаться, прижал женщину к двери, его рука, как стальной капкан, сжала ее плечо. Его взгляд был полон гнева и отвращения. В этот миг улыбка Амаи, еще секунду назад ироничная и холодная, исчезла, уступив место жестокой, звериной ухмылке. В ее глазах, что пару секунд назад были безразличны, засверкал огонь первобытной ярости. Она быстро окинула взглядом крепкую ладонь Даниеля, прижимающую ее к двери, и взгляд женщины вонзился в высокого наемника, что стоял над ней. — Я даю тебе ровно две секунды, — ее голос, холодный и спокойный, звучал как предупреждение о надвигающейся буре. — Или выпущу кишки, — теперь уже она хищно пожирала взглядом Даниеля, ее руки быстро сжались в кулаки, а дикий взгляд не сползал с лица собеседника. Даниель, столкнувшись с железной волей Амаи, ощутил разряд. Он сглотнул, его горло пересохло от недоумения. На лице замелькала неожиданная нерешительность. Он ослабил хватку, и Амая, словно зверь, вырвавшийся из ловушки, брезгливо отбросила его руку от себя с грубой силой. Ее лицо снова стало непроницаемым, каменным, как и в прежние дни. В нем не было ни страха, ни гнева, только холодная безразличность, которая ясно говорила о том, что между ними не может быть никаких хороших отношений. Даниель, как будто в момент осознал бесполезность всех своих предыдущих попыток наладить с ней отношения. Амая размяла шею, с резким щелчком растирая затекшие мышцы. Она вернулась в теплое помещение, с силой захлопнув за собой и без того хрупкие двери. Пиратка ушла, оставив Даниеля с горьким ощущением бессилия и одиночества. Вечер в поселении был пропитан напряжением. Ожидание возвращения Мироны и Дианы, которое должно было состояться всего через два дня, давило на Даниеля. Тишина в колонии была гнетущей. Колонисты не общались, предпочитая работать в раздельных комнатах. Даниель решил попробовать последний раз поговорить с Амаей. Он тихо вышел из своей комнаты, собираясь посетить лабораторию, но обнаружил горящий из спальни Амаи свет. Мужчина, чтобы хоть как-то начать диалог, не придумал ничего умнее, чем спросить о ее ноже, лежащем под подушкой, тем самым выдав себя с потрохами. Но обнаружил, что комната пуста. Сердце Даниеля колотилось всё сильнее, когда он осознал, что вторгся в личное пространство пиратки. В комнате был невообразимый беспорядок: выдвинуты ящики комода, распахнуты дверцы шкафа, кровать грубо смята. Всё указывало на то, что кто-то спешно грабил комнату. «Не могла же она сбежать так тихо? Я бы заметил», — думал Даниель. Но его мысли прервала пугающая находка — ножа под подушкой не было. Значит, Амая уже была в курсе его недавнего визита. — Это ищешь? — грубый голос, похожий на рык, прорезал тишину, впиваясь в разум Даниеля. Он вздрогнул от неожиданности и резко обернулся. В дверном проеме, словно само воплощение ночной тьмы, стояла Амая. В ее руке блеснул огромный нож, от которого исходил холодный блеск. Наемник непроизвольно улыбнулся, пытаясь скрыть свою растерянность. Он неловко почесал за ухом, словно задумавшись о чем-то неважном. — Послушай, ты вела себя странно последние дни, я лишь хотел поговорить, — Даниель говорил искренне, голос его звучал мягче, чем обычно. Он и не думал драться с пираткой, чтобы бросить ее за решетку при любом удобном случае. В его словах слышалось беспокойство и желание понять, что с ней происходило. — Дерьма кусок, — Амая с трудом выдавила из себя эту фразу, словно сожалея о том, во что вляпалась. Ее голос был хриплым, пропитанным усталостью и каким-то горьким разочарованием. — Я не хотела этого делать, — хладнокровно закончила она, словно ставя точку в какой-то внутренней драме. В ее словах проскальзывала усталость, но не было страха. — Ты же что-то задумала? Да? — рука Даниеля очень медленно потянулась за спину, готовясь защищаться в любую секунду. — Еще есть возможность поговорить, — продолжил он, сам не веря в то, что говорит. В его голосе уже не было прежней мягкости, он с подозрением смотрел на Амаю и больше не мог ей доверять, никогда. — Лжец, — разочарованно прошептала пиратка. Амая уже проходила через это. Каждое движение Даниеля было читаемым для нее. Она улавливала его намерения, как охотник следит за своей добычей. Все было очевидно — Даниель тянулся за своим пистолетом. Пиратка не стала ждать пулю в лоб: ее тело судорожно вздрогнуло, и в глубине души зародился знакомый азарт. Сердце заколотилось от волнения — Амая наконец воплотит свой план и начнет новую жизнь, навсегда покинув колонию. Перед этим она собиралась уничтожить поселение и всех, кто здесь жил. Даниелю было суждено стать первой жертвой. Ее нынешняя жизнь, словно корабль, потерпевший крушение на рифах колонии, стала слишком тесной, слишком предсказуемой. И вот перед ней распахнулись паруса новой, опасной свободы. Пламя мести, давно тлеющее в ее черной душе, вспыхнуло ярким огнем, поглощая боль, обиду и тяжесть всего, что ей пришлось пережить. Даниель, стоящий перед ней, был лишь первым, кто попадет под удар этого пламени. Он станет не жертвой, а символом всего, что ей необходимо разрушить, чтобы начать жить заново. Его смерть будет первой строкой в новой главе ее жизни. В тишине комнаты, нарушенной лишь тихим шелестом не только ее собственного дыхания, но и стоящего напротив, Амая сделала шаг вперед, легким взмахом выключив свет. Мир вокруг погрузился во тьму, словно покрытый черным бархатом, но ей это было только на руку. Ее глаза наизусть помнили контуры комнаты, очерченные тусклым светом, пробивающимся из коридора. Словно хищник, готовившийся к броску, она ощущала каждый звук, каждое дуновение воздуха, готовясь к схватке. Острый клинок в ладони отдавал холодным блеском, а мрак стал ее союзником, скрыв от противника ее намерения. В этой темной бездне, где слышно было лишь биение ее сердца, она ощутила себя свободной, готовой вступить в долгожданное сражение. В одно мгновение мир Даниеля перевернулся. Острый удар в ногу пронзил его с нечеловеческой силой, и он заорал так, что каждый камень в поселении вздрогнул. Лезвие проникло сквозь бронештаны, пронзив плоть до самой кости. В ушах Даниеля зазвенело, и он почувствовал, как по телу прошла волна огня, вмиг отнимая все силы. Атака была молниеносной, не оставляя времени на раздумья. Он только успел почувствовать удар в пах, превративший его в бессильную кучу мяса. Его тело отлетело к деревянной стене, соприкоснувшись с ней с глухим ударным звуком. Он схватился за дверцу шкафа, пытаясь удержать равновесие. Шкаф перевернулся, грохнув на пол, и вместе с ним упала Амая, придавленная его тяжестью. В этой борьбе сил, где боль слилась с яростью, а мрак с ожиданием, оба бойца оказались в нелепой ловушке. Словно ловкая кошка, Амая с усилиями отбросила от себя тяжелый шкаф. Ее тело пульсировало от ноющей боли, а глаза, успевшие привыкнуть к темноте, легко различали контуры бессильного и поверженного Даниеля, лежащего на полу. Она бросилась на него, словно хищница на сырое мясо. Ее атлетичное тело подняло соперника с пола, а крепкие руки вцепились мертвой хваткой за его горло, заставляя мужчину хрипеть и бороться за воздух. Она чувствовала, как билось его сердце под ее коленями, и это придавало ей еще больше уверенности. Но в темноте она была не менее уязвимой, чем ее жертва. Даниель, охваченный паникой, примерно понимал где находится голова пиратки. Он схватился за ее лысую голову и с беспощадной силой жал на ее глаза, словно играя на джойстике. Амая старалась не поддаваться боли. Ее руки сжались еще сильнее, но из-за неудобного положения и впивающихся в ее веки ногтей, она ослабила хватку. В этот момент, сквозь пелену боли и ярости, Даниель увидел свой шанс. Он сжал зубы, собрал всю оставшуюся силу и вырвал нож из своей ноги. Кровь хлынула фонтаном из глубокой раны, забрызгав коврик, стены и одежду двух бойцов в темно-алый цвет. Наемник держал огромный нож в своей дрожащей руке всего секунду, прежде чем, не раздумывая, вонзить его Амае в бок. Крики разорвали тишину, сливаясь в один оглушающий хор боли. Тела бойцов дрожали, а кровь, стекая по полу, рисовала на ковре ужасную картину их схватки. Амая сползла с тела поверженного противника. Рука, упершаяся в холодную стену, не могла унять дрожь, проходящую по всему ее телу. Другая рука, прижатая к боку, лишь усиливала жгучую боль. Кровь, словно алая река, стекала по телу, продолжая окрашивать ковер и пол в багровый цвет. Дыхание, некогда уверенное и размеренное, превратилось в тяжелые, прерывистые вздохи, отсчитывающие ее последние секунды жизни. Даниель, измученный и поверженный, лежал спиной к тумбочке, впиваясь в нее, пытаясь найти хоть какую-то опору. Нога, раненая в бою, была прижата к груди, и он отчетливо ощущал, как силы медленно покидают его, как тьма, подобно черному туману, затягивает его сознание. В комнате царила тишина, нарушаемая лишь их тяжелыми, сбивчивыми вдохами, словно предсмертными аккордами их битвы, чья мелодия разливалась по мрачным стенам. Но Амая не сдавалась. В ее глазах, тусклых от потери крови, горел огонь воли, упрямство, которое заставляло ее биться, как и раньше, несмотря на боль. С усилием, выжимающим из нее последние капли сознания, она поднялась на ноги, хромая, словно раненый олень, и потянулась к кровати. Рука, дрожащая от слабости, нащупала на пыльном полу спрятанный рюкзак, набитый всем необходимым для бегства. Как будто предчувствуя этот момент, она спрятала его здесь, в этой комнате, где ее ждала смерть, но так и не нашла ее. Пиратка подняла рюкзак, и на мгновение мир померк, а затем, с мучительно медленными шагами, она двинулась к двери. Каждый шаг отзывался новой волной боли, словно тысячи лезвий пронзали ее тело, но она продолжала идти, упорно, безжалостно, словно сама смерть не смела ее останавливать. С силой распахнув дверь, она шагнула в коридор, оставив позади комнату, противника и свою судьбу, которая, как ей казалось, была предрешена. Свет из коридора, проникая в кровавую спальню, осветил лишь часть комнаты, создавая неестественный полумрак. Даниель ощупывал пространство вокруг себя, ища опору посильнее, чем хилая тумбочка. Его усилия не были напрасными – рука наткнулась на комод, стоящий у выхода. Ухватившись за ее край, он медленно, с огромным трудом, поднялся на ноги. Они предательски подкосились, и Даниель рухнул обратно на пол. В этот момент он, словно в бреду, инстинктивно схватился за уходящую Амаю. Его пальцы сомкнулись на ее рюкзаке, и они оба свалились на пол. Амая лежала на холодном полу, взгляд устремлен в сторону столовой, в которую она так отчаянно пыталась попасть, чтобы сбежать. Из груди вырывался прерывистый, хриплый вдох, напоминающий хрип умирающего зверя. «Аааах… Сука!» — прошептала она, голос дрожал, а ее слова, скорее, были стоном. Она попыталась приподняться, но резкая боль пронзила бок, как будто ее пырнули вновь. Эта боль приковала ее к полу, не позволяя пиратке подняться. Кровь, густая и теплая, уже полностью пропитала рубашку, оставляя темные и липкие следы. Рана, казалось, не желала затягиваться, а продолжала кровоточить, словно насмехаясь над Амаей. Даниель уже находился в полубессознательном состоянии и не мог здраво мыслить — тело подчинялось лишь инстинкту. Схватившись за ногу Амаи, он цепко удерживал ее, как зверь свою добычу. Амая, не привыкшая к слабости, фыркнула от презрения. Ее ослабленный взгляд был полон решительности. Сосредоточив оставшуюся силу в ногах, она со всей мощью ударила мужчину тяжелыми берцами в лицо. Удар был точным и сокрушительным — Даниель вмиг потерял сознание. Он был счастливчиком и его шея не сломалась под грузом ее гнева. Амая, сжатая болью, поднялась и решительно направилась в столовую. Она двигалась как в тумане, ведь каждый шаг отдавался резкой болью и отнимал все больше сил. В столовой она уселась за стол. Из рюкзака, словно святыню, извлекла аптечку, руки дрожали, но движения были точны и решительны. Спешно обработав жуткую рану, она затянула огромный слой бинтов, стараясь унять боль. После, заглотив таблетку обезболивающего, почувствовала, как сознание становится ясным, а мир вокруг обретает четкие очертания. Пиратка чувствовала, что больше не может оставаться здесь. Взяв с собой ружье и накинув пуховик, она повесила на плечо рюкзак и, распахнув двери, вступила в бушующую метель. Ее уходящий в неизвестность силуэт растворился в белом вихре, навсегда оставляя позади колонию врагов. Даниель лежал в тишине кровавой спальни, словно застывший в ледяном объятии смерти. Холод проникал сквозь него, пробираясь в самую глубину, где медленно, но неумолимо стекала кровь из раны. Ему казалось, что он слышит тихий шепот, словно смерть уже протянула к нему свои костлявые пальцы, лаская его, готовясь увести в вечность. Но внезапная пронзительная боль, словно удары молота, оглушали его, заставляя сжиматься в мучительной судороге. Хлопки главных дверей в столовой отрезвили сознание Даниеля, неся на себе холод зимы и щемящую тоску метели. Голова раскалывалась, словно по ней проводили острым клинком, а в ногах продолжала пульсировать беспощадная боль. Мужчина отчаянно пытался прийти в себя, но сила уходила от него, как песок сквозь пальцы. Он попытался дотянуться до кровати Амаи, ее простыни казались единственным спасением. Рука дрожала, слабая, как ветка под весом снега. Он цеплялся за ткань, пытался разорвать ее, но все безуспешно, ведь слишком ослаб. Снова и снова он пытался, упорствуя, отдавая все оставшиеся силы в этой беспощадной борьбе. Наконец он ухватил кусок простыни, длиною в его последнюю надежду. Он прижал ее к ране, надеясь остановить кровь, которая безостановочно текла из него рекой. Мир расплывался, перед глазами стояла дымная пелена, окрашенная в кровь. Спальня, одежда, лицо — всё запачкано последствиями борьбы, словно кровь раненых бойцов хлестала из шланга, разбрызгивая кругом. Даниель хотел отпустить себя, упасть в объятия сна, отдохнуть от мучительной боли, но глубоко внутри понимал, что это будет провал в вечность. Ослабнуть сейчас означало уйти навсегда. Ему нужно было держаться. Свет из коридора ловил его за плечо, словно рука друга, направляя к выключателю. Он ощупал холодную стену, пока не нашел его, давая комнате погрузиться в полумрак. Рядом с кроватью лежал виновник его мучений — грозный боевой нож Амаи, черный и холодный. Кровавые следы, отпечатанные на деревянном полу, вели в коридор, словно дорожка из застывшей крови. Он шел по ним, тяжело дыша, и чувствуя, как каждая капля его крови оставляет на полу новый неизгладимый след. В столовой его встретил кровавый беспорядок. Там, где еще недавно сидела Амая, он увидел остатки перевязки, испорченные кровью. Стулья, стол — всё было окрашено в алый цвет. Даниель поднял глаза к распахнутой двери и увидел беспощадную метель, которая рычала и метала снег в столовую. Пуховика и ружья не было — Амая ушла. Он двигался медленно, словно тяжелее тени, и захлопнул хрупкие двери, отгораживая себя от бушующей метели. Мороз проник внутрь столовой комнаты, но он не чувствовал его, словно окутанный невидимым щитом из адреналина. Боль в ноге была незаметной на фоне всего, что произошло. Даниель направился к больничным койкам, его взгляд бегал по полкам, ища бинты, травяные настои, всё, что могло бы помочь ему остановиться на краю пропасти. Ткань простыни, которой он пытался остановить кровь, прилипла к ране, как вторая кожа. Он медленно ее отдирал, чувствуя, как боль возвращается в троекратном размере. Дыра в ноге выглядела ужасно, как зловещая пасть зверя, готовящегося поглотить его целиком. Залив ее спиртом и чувствуя, как жар прожигается сквозь плоть, он туго обмотал рану бинтом. Даниель мог только молиться о том, чтобы не началось глубокое заражение и ему не пришлось прощаться с ногой. Он опустился на медицинскую койку, словно утомленный путник на краю дороги. Тело отказывалось сопротивляться усталости, тяжесть веков навалилась на него. Даниель закрыл глаза, и мир растворился в темноте. Боль отступала, становилась тусклой, не такой острой. Он проваливался в сон, глубокий и неспокойный. Солнечный луч, проникший сквозь щель в маленьком окошке, осветил лицо Даниеля, пробуждая от неспокойного сна. Но не мягкое утро пробудило его, а волна боли, которая прокатилась по всему телу, остановившись в ноге. Наемник с усилием поднял веки. Глаза были красными, веки опухшими, как от долгого плача. Он попытался сфокусировать взгляд, но мир был размытым, неопределенным. Сон не принес ему утешения, он только усугубил его состояние. Тело отказывалось слушаться, тяжелое, словно наполненное свинцом. Он чувствовал присутствие боли, которую ему предстояло ощутить в полной мере, её ледяные пальцы уже сжимали мышцы его ноги, подготавливая к неизбежному страданию. Ему не удалось отдохнуть, не удалось забыться хоть на некоторое время, и это усиливало его нервозность. Вчерашняя повязка уже набухла от крови, стала жесткой и тяжелой, как щит, защищающий рану, но не дающий ей зажить. Ему нужно было сменить ее, и эта болезненная процедура была неизбежна. В своих утренних мыслях Даниель видел лицо Амаи, ее беспокойные глаза, ее уверенную походку. Помимо этого, его голову заняли мысли о скором возвращении Мироны и Дианы, и этот день он ждал с нетерпением. Но он продолжал думать об Амае и ее судьбе. Возможно, она уже умерла от кровопотери, оставшись лежать под каким-нибудь деревом. А может, она все еще жива и теперь бредет по лесу, теряя последние силы. Куда она пойдет? Где она найдет убежище? Эти вопросы мучили его не меньше, чем догадки о том, насколько успешно прошла сделка Мироны и Дианы, которые должны были вернутся уже завтра. Наемник не хотел верить в то, что его может убить нелепое заражение в ноге, которое, возможно, уже стремительно расползалось по его телу. «Продержаться к их приходу» — укоренилось в его голове, пока режущая боль сковала раненую конечность вновь. Снег, хрустящий под копытами, напоминал шепот древних сказаний. Утомленные долгим переходом лошади едва переставляли ноги, пробиваясь сквозь белую пустошь. Мирона и Диана сидели в седлах, их лица, обветренные и суровые, были обращены к заснеженному горизонту. Впереди, усыпанное группами деревьев, тихое ущелье тянулось, как шрам на теле земли. Местами из-под снега выглядывали руины, свидетели забытых времен. Застывший в вечной тишине ржавый танк, развалины машин и контейнеры, словно обломки былой цивилизации, придавали этой заснеженной пустынной местности своеобразную мрачную красоту. Странницы уже были на полпути к поселению. Их мешки, прежде полные чудовищной человеческой кожи, теперь были наполнены не менее ценным грузом: новейшими медикаментами, броней, материалами для строительства — это была долгожданная награда за их опасный труд. Яркое солнце освещало их путь, как луч прожектора на сцене. Небо было чистым, без единого облачка, словно само небо готовилось стать свидетелем их триумфального возвращения. Ветер, теплый и нежный, ласкал лица странниц, шепча о том, что их путь завершается, и скоро они окажутся в безопасности своей колонии. Утомленные дорогой лошади шли размеренным шагом, их копыта едва шелестели по глубокому снегу. Тишина, царившая вокруг, была прервана лишь тихой беседой двух странниц. Диана и Мирона, сидящие в седлах, вели неспешный диалог, наполненный простотой и теплом. Мирона, словно ручеек, журчала о своих мечтах и планах на будущее. Ее юная душа была наполнена амбициями, волнением и неутомимым желанием улучшить жизнь в поселении. Ее слова, искренние и простые, словно согревали холодный воздух зимы в этот тяжелый для колонии период. Солнце незаметно опустилось за горизонт, уступив место вечерним сумеркам. Небо, прежде бирюзовое, теперь было окрашено в багряные и лиловые тона, напоминая о приближающейся ночи. Холодный ветерок зашелестел сухими ветками редких деревьев, принося с собой предвкушение ночного покоя. Мирона, сжимая поводья, вглядывалась в темнеющий горизонт, пока бионический глаз ее спутницы, как факел в темноте, разрезал сумерки, позволяя ей увидеть даже самые незаметные детали. В дальней перспективе она уже различала знакомые очертания поселения с величественными горами позади. И вот перед ними открылась широкая долина, освещенная тусклым светом звезд. Поселение раскинулось в низине, а воздух пах дымом и снегом. «Наконец-то», — прошептала Мирона, словно выдыхая усталость и тревоги прошедшего пути. В ее голосе звучало нескрываемое чувство радости и удовлетворения — они были дома. Лошади, уставшие от долгого пути, приблизились к высоким металлическим воротам поселения. Их копыта, словно нетерпеливые барабанщики, застучали по замерзшей земле, создавая ритм близящегося отдыха. Чувствуя близость дома, одна из кобыл загоготала, ее голос раздался в ночной тишине с нескрываемым радостным беспокойством. Женщины, не торопясь, спрыгнули с седел. Диана была увешана с головы до пят всем купленным товаром, который они привезли с собой. Ее искусственные конечности не чувствовали тяжести, а биомеханический позвоночник, словно стальной каркас, держал на себе весь груз. Едва Мирона подошла к воротам, как ее глаза наткнулись на нечто ужасное. В снегу, уже промерзшем и твердом, лежали кровавые следы. Они были яркими, как свежие раны, и тянулись в глубину темного леса, словно кровавая река, уносящая с собой страшные тайны того, что произошло в колонии за время их отсутствия. «Нет... Нет! Даниель!» — крик, словно разбитый кусок льда, осколками разлетелся в холодном воздухе. Мирона бежала вперед, ее ноги с трудом пробивались через глубокий снег, оставляя за собой след из отпечатков и осыпающейся пудры. С каждым шагом ее надежда, словно тонкий лед, трескалась и таяла, уступая место холодному отчаянию. Амая с легкостью могла использовать эмпатию Даниеля и выждать удобный момент для убийства без лишней мороки, и Мирона прекрасно это осознавала. Но у нее не было права беспокоиться только о наемнике. Она несет ответственность за всю колонию, и ее решение оставить Даниеля с Амаей было болезненным, но рациональным. Поселению необходимо было приобрести ценные товары, и оставить его наедине с пираткой было единственным способом обеспечить выживание и процветание для колонии. Мирона не была готова к новой трагедии, она не хотела снова чувствовать эту пустоту и холод, который охватил ее после ситуации с Германом. Ее душа была хрупкой, как тонкий лед, готовая рассыпаться от малейшего дуновения ветра. Словно лапы самой судьбы, сугробы упорно мешали Мироне ступить на порог. Она спотыкалась, падала, но упрямо пробиралась сквозь пухлую белую преграду, жаждущая привычного уюта, света и теплых ладоней Даниеля. Диана уже завела коней на территорию поселения и, щелкнув затвором железных ворот, помчалась за Мироной следом, пока ее бионическое сердце билось тревожным предчувствием. Ворвавшись внутрь, Мирона мгновенно впала в ступор. Теплый свет очага, что обычно струился по стенам столовой, погас, оставив лишь холодный мрак. На полу, подобно засохшим ручьям, тянулись кровавые полосы, ведущие в сторону коридора, где располагались их спальни. Вместо радостного приветствия Даниеля, вместо теплых объятий, вместо уютного гнездышка, которое они оставили несколько дней назад, их встретила пугающая тишина, разбросанные стулья, грязные бинты и пропитанные кровью стены. Это было место трагедии, в котором сбылись самые страшные опасения Мироны.