Начало

      На светлом узеньком диванчике в холле сидел мальчик в красной толстовке с накинутым капюшоном. Он не привлекал ничьего внимания, удобно устроившись на краю, подальше от шума, убивая время в игре на приставке. Он водил пальцами по раскладному Gameboy Advance, хит года, между прочим, без спешки играя в популярный казуальный платформер.       Сегодня было не так людно, как обычно. На соседних местах сидело еще пару человек, ожидая своей очереди. А Ник просто ждал свою маму.       На экране весело бегущего Марио, собирающего бонусы, появилась тень. Ник поднял голову: он совсем не заметил, как к нему подошел подросток и просто молча стоял.       Можно было рассчитывать, что он обознался и сейчас отойдет, либо, если заинтересовался – спросит что-то. Но нет, этот мальчик, который, в общем-то, уже не мальчик – он был явно старше Ника и выше головы так на две (учитывая, что Ник и без того был самым низким в группе) – просто стоял и внемлил на бегущего по дорожке героя, безотрывно и безучастно. Будто бы зомбированный, промелькнуло в мыслях Кларка, но впоследствии по нему пробежались муражки и окольцевал инстинктивный страх – от этого холода, веющего напротив.       Подросток наконец оторвался от лицезрения мудреного аппарата: его взгляд голубых широких глаз сдвинулся в цель, прямо в темные, озадаченные глаза Ника. Маленький Ник смотрел с непониманием происходящего, подсознательным интересом, нарисовавшимся вдруг из ниоткуда, хоть и кости его были ощутимо напряжены. Недоверие к незнакомцу – естественно, так учат взрослые, да и Ник был сам по себе не глуп, но почему-то он чувствовал одновременно и другое чувство? Страх снимал бразды правления, многое отступило на второй план, кроме ясно представшего глазам холодящего запрета, обличенного в человека. Такое бывает? Что это? Ник не встречал раньше такую энергетику. Его порабощало зарождающееся влечение к чему-то чужеродному и новому. Будто ты увидел, как в очередном эпизоде National Geographic змея проглотила превосходящее по размеру животное – такое нельзя смотреть детям, да ты и не смотрел, но случайно перелистывал каналы в выходной вечером и весь прежний мир перестал существовать в ту же секунду. Извращенная картина реального, расколовшая все известное ранее, впечаталась в мозг и на этом не закончила издевательство – она отчаянно скребет, манит к себе, просит вернуться. Это запретно, это неправильно, но... интересно, ведь так?       В то время, как по Кларку снизу доверху бесцеремонно прошелся ураган и ушел восвояси, оставив десяток вопросов, на которые ему предстоит потом искать ответы, в глазах незнакомца – не читалось ничего. Ничего не блеснуло и не мелькнуло в глубинах антарктических вод. "С ним все вообще в порядке?".       В один миг тонкие губы подростка разомкнулись, желая что-то сказать, но сомкнулись тут же. Ник мог поставить вывод интуитивно: тот слишком был погружен в себя, слишком запечатан в свои мысли, путанные вереницы сознания, завладевшие им. До Ника все-таки через пару секунд дошел отрывок чего-то сорванного с уст.       – Твоя кожа… Она темная… – странные тихие слова, адресованные больше себе в разговоре с собой, оборвались, как и оборвалась отрешенная личность незнакомого, сменившись на резко противоположную: насмехательскую и нахальную. – Ну и детская херня, – едко плюется, беря приставку из рук как свою собственность и изучая, а Ник даже не реагирует, остолбенев от всего. Слишком много информации за последнюю минуту. – Дружок, советую не позориться и убрать в дальний ящик эту погремушку. Знаешь, что? Doom… о да, вот это стоящая вещь – сочная и сладкая, со всем богатством месива. Я видел постеры… Дорастешь – заберешь.       Поразительная смена кадров. Сейчас перед Ником стоял какой-то отпетый хулиган. Боялся ли он? Нет. Страх, как говорилось, был слишком тупым и неясным, зато явственно подоспела разумная ситуации возмущенность. Взятые окраску враждебности, темные глаза стрельнули из-под капюшона.       – Отдай, – ровно произносит мальчик, сидя на самом краю дивана в холле, беспристрастно выдерживая взгляд на нарисовавшемся обидчике. Ни капли мышцы не дернулось на щуплом теле, он просто поставил перед фактом подростка, куда взрослее его, указательным тоном.       Трой… Он готов поклясться, что на мгновение искренне удивился. Показалось ли ему? Подобный отпор от детей, к которым он частенько лез (он лез не только к детям, его интересовали кошки, кролики, электродвигатели, в зависимости от настроения и дня недели) он встретил, на памяти, впервые.       – А то что? – а Трою было и правда интересно, он наклонился, нависнув тучей. – Мамочку позовешь?       Запал и уверенность Ника немного сбавили обороты, но вида он не подавал – стойко и молча выдерживал негласную позу "лицо в лицо", насупившись и чуть больше прохудившись в окаемки толстовки.       – Зови, ты не представляешь, как мне насрать.       А Трой и был готов, что этот сопляк, как и все предыдущие до него, реально сейчас мамочке побежится. Детки тепличные городские, чтоб их (в диких условиях их бы сожрали). Игрушку он отдаст, но изучит новую мать и ее действия, конечно, попристальнее, делая кое-какие пометки в свой блокнот, а закончится история ничем не краше других: он очередной раз для себя убедится, насколько несовершенно человеческое устройство. К чему Бог создал такое беспомощное отребье? Трусость, страхи, зовы о помощи – какие поганые слабости, дареные человеку разумному.       – Ну что, будешь звать? – вскинул брови кудрявый, вгоняя, как гвозди по краям, свои морозные, а теперь и безумные вспышки глаз.       А Ник по-прежнему не шелохнулся – просто смотрел на врага из последних стойких принципов, оказавшись в тупике. Мама… Он не мог ее звать. Мама не жалует развлечения и присущую расхлябанность, мечтательность юного Ника, она холодно твердит о каких-то других, правильных вещах, ставит все в прок, она снова будет к ним вести, читать морали и пускать на воспитательные беседы к отличнице Алише, которая знает, как по жизни двигаться. Возможно, вообще, его мама сейчас устроит диктаторство на публику, обрубит все на корню, забудет, что ее ребенок так-то нуждался в крыле, а не в офицере следственных дел, и загубит остатки барахтающихся надежд. Мама не умела защищать, как это умеют другие, с теплотой и отчаянием материнским. Мама не поможет, это только обернется ему боком. Ник понимал. Ник не хотел ее привлекать. После последнего тем более, что случилось в субботу, она до сих пор была сердита на него и он работал над восстановлением репутации.       Злополучный подросток выпрямился, с усмешкой окинув Ника предрешающим взглядом. Взглядом, "направленным на неудачника".       Ник был почти повергнут, пока не заметил в куртке донимающего торчащее нечто. Что-то в самый последний момент подкинуло ему победный знак. Идея пришла с лету. Вот – его выход.       Уверенность к маленькому Кларку вернулась сквозь всю микромимику, через все микротрещины, не меняя кардинально выражение лица, и он набором "ты кто вообще такой + шел бы ты отсюда, дурила" одарил Троя гордо воскресшей энергетикой бойца. Трой словил эту волну. Трой не понял практически ничего.       Ник подорвался и лихо выстрельнул, как воришка на рынке, какой-то блокнот из кармана чужака. Даже подпрыгнул, отбегая в сторону, кротко хихикая, как мелкая гнусная падаль, довольная своей победой. Ник редко выигрывал. Нику не с кем было играть, чтобы выигрывать.       – Эй! – спохватился Отто, оборачиваясь.       Он не мог поверить. Что это? Как это? Кто это? Он... Неужели?       – Дурак, верни геймбой, – всего-то произносит Кларк, остановившись на безопасном расстоянии.       Трой стоял и смотрел на этого теперь самодовольного пацана. Мелкий совсем, с этой отвратной грязной кожей, зубы еще не выпали, потешается вон как, сверкая своими блестящими глазами. Он не боится. Он не боялся. Он доволен. Это как?       Трой мог бы и дальше смотреть и изучать, обомлевший новым открытым видом, но... не то время, не то место. Он шаткой, побежденной походкой медленно подходит к неудачной жертве – Ник навостряется – но Трой просто-напросто пихает грубо в грудь злосчастную безделушку, забирая свое, и идет в скорбящем поражении, опять погруженный глухо-наглухо в себя, лепечущий что-то про себя, дальше.       Ник, вздернув носом, оборачивается за спину, провожая уходящий потрепанный силуэт. "Наконец-то", "Вот же душевнобольной", – думает он и, потирая геймбой, возвращается на место.       Трой не сделал пометки. Трой не познакомился с мамой. Ведь это стало в какой-то момент неважно.