Моё существование

Шаги раздавались по заросшему мхом тротуару. Тук-тук-тук. Жёсткие подошвы моих жёлтых кроссовок отстукивали ритм песни, игравшей в избитых жизнью наушниках, а я всё не мог наглядеться на блестящие бронзой в свете уходящего за тучи солнца кончики недавно купленной обуви. Я впервые купил что-то настолько дорогое, как брендовые спортивные ботинки, самостоятельно. Впервые накопил столь огромную сумму своим трудом и смог потратиться на детскую мечту. Помню, как давным-давно стирал ноги в кровь и отбивал пальцы, пытаясь повторить приёмы каскадёров с экрана. И тогда мне каждый трюк казался чем-то поистине невероятным. «Как вообще возможно настолько высоко подпрыгнуть?», «Как он успевает перекинуть руку назад после того, как там ещё остался импульс после прошлого движения?», «Как его нога разогнулась так далеко? У него, что ли, протез какой-то? Или это монтаж?». Невероятные вещи были записаны на диски, что хранились в пластмассовых коробочках на полке под тяжёлым кубом телевизора и были столь мной обожаемы. Я чуть ли не каждую пылинку с них сдувал, чтобы запись не испортилась! И всегда брал за острые края, потому что мать когда-то сказала, что отпечатки пальцев оказывают плохое влияние на них! А ещё очень боялся, что их зажуёт в проигрывателе, хотя никаких предрассудков для этого не было. Но сейчас, когда я уже взрослый, эти записи кажутся никакущими, наигранными и постановочными. Я вижу каждое режиссёрское решение, из которого вылилась сцена. Вижу каждый маленький недостаток игры актёра и его движений. Вижу те приспособления, с помощью которых был создан тот или иной эффект. Вижу кино. А кино — всегда ложь. И всё невероятное уже какое-то и не невероятное, а обыденное. Тем более, потому что я обучаюсь работать в кинематографе и вижу всё, что находится за кулисами. Я уже сам становлюсь частью этой лживой постановки. Но, в принципе, это не так уж и плохо… Деньги на пропитание и оплату счетов приносит, этого и хватит для полного счастья. Совсем на меня не похоже. Да, очень не похоже. Раньше я был амбициозен, мечтателен и полон желаний, но как стал жить отдельно и поступил в учебное заведение, всё это как-то притихло внутри. Больше не хотелось натирать мозоли на ногах, изводить себя постоянными тренировками тела, речи, актёрской игры и всего, что ещё только можно было натренировать. Не хотелось ночами стоять у зеркала, подбирая выражения лица и волнуясь от том, выглядят ли они реалистично. Не хотелось и изводить червей под полом бессмысленным топотом во время пробы в хореографии. Уже ничего не хотелось. Я как лёг на свою койку в общаге, так к ней и прилип. Цели на будущее остались (успешно закончить учреждение, стать суперзвездой, печататься на всех обложках популярных журналов, а после получать огромную пенсию и жить себе вдоволь где-нибудь в тиши на берегу моря, пить холодный зелёный чай и наслаждаться уходящими секундами жизни), но желание воплотить упало. Я узнал, что конкурс на актёров огромный и меня вряд ли куда-то возьмут, что для, хотя бы, содержания мельчайшего собственного жилья нужна огромная сумма, над которой я буду корпеть несколько десятков лет, что уж там говорить про заграницу, что всё вокруг можно купить, в том числе и мнение людей, которые, даже будь ты гением нового поколения, или даже современным Джеки Чаном, наплюют на твои старания ради копеечки и оставят загнивать в болоте рутины, вручив неудачный билет. И разве можно что-то сделать в такой ситуации? Разве не бесполезно бороться с несправедливостью? Всё равно всё достанется тем, у кого есть связи. Всё равно я никому не буду нужен. Всё равно никогда и ничего не выйдет. Поэтому остаётся лишь смириться и радоваться кратким мелочам, пусть радость, может, и не настоящая вовсе. На улице становилось холодно, солнце почти что ушло за горизонт, объявляя ночь. В руках болтался хлюпкий белый пакет с покупками, который безудержно шуршал при каждом новом шаге. Говорят, что через недельки две начнётся сезон дождей. Лишь бы только не испачкать новые кроссовки. Они же дорогущие! Чёрт меня побрал выбрать именно жёлтые с белой подошвой. Мелодия в наушниках сменилась на более спокойную, заслушанную до дыр ещё в детстве, когда у нас с братом на двоих был всего один плеер, из-за которого мы ругались, ведь каждый хотел слушать своё. Каждый раз он включал свой безнадёжно ванильный и приторный рок, который нормальным роком назвать сложно, чистая попса, а у меня кровь из ушей хлестала! Нам приходилось либо по времени рассчитывать кто и сколько будет слушать музыку, либо искать компромисс и слушать вместе: один наушник ему, другой мне. Но при втором варианте каждый раз он будто нарочно включал свою тупую попсу. А ведь знал, что не нравится! Хорошо знал! И использовал это, чтобы заставить меня выдернуть свой наушник. И так со всем остальным! Он всё время пытался забрать у меня все мои вещи. Постоянно! А мать ему помогала. «Он же младше тебя на целых шесть лет,» — и я не мог этому противостоять. «Младше, значит ему нужнее.,» — ага, конечно нужнее! На следующий же день он бросал все эти вещи, ломал их, трепал и больше не брал в руки. А мне приходилось постоянно поднимать их с пола и чинить (чинить получалось плохо, ведь работа, требующая хорошую ручную моторику, никогда у меня не выходила должным образом; в итоге вещь оставалась разбитой). Так он украл у меня машинку, которую мне подарил в школе одноклассник, и отломал ей колесо, украл мою любимую майку, в которой постоянно тренировался, и каким-то образом на месте шва сделал дырень, украл даже мою половину комнаты под предлогом того, что ему из-за роста теперь сложно спать на собственной кровати, и мне пришлось тащить в комнату огромный диван, полученный от дядь-тёть, через полгорода, а в итоге он и этот диван отжал! И нет, это были не случайности, не совпадения, а периодичность! Пусть он и притворялся, что всё поломал совершенно «случайно», я точно знаю, что это было не так! А с едой ещё хуже. У меня будто ничего своего не было. Всё, что было куплено на нас двоих, в большем количестве доставалось именно ему. «Поделись, он же младший… Он же тоже хочет.,» — даже если полученная еда была лично моим подарком, я был обязан делиться с ним, а он принимал как должное, и даже спасибо с его уст звучало неискренне. Будто в каждом продукте уже есть его доля! А если я пытался утаить какой-нибудь даже самый мельчайший батончик от своего брата, он находил его и жаловался матери. Не знаю даже, насколько его желудок был бездонный, ведь он жрал как свинья и при этом всегда оставался худым как палка. У меня, кажется, правда ничего своего в этом доме не было. Как хорошо, что сейчас я живу в общаге со своей коечкой, своими шампунями и игрушками (никто не отменял того, что у взрослого состоявшегося парня может быть любовь к плюшевым медведям). И если хоть кто-то к ним прикоснётся, я его засужу к чёртовой матери. Потому что нехер лезть к моим вещам! Свои купите, умники! Или я вашу мамку… Ой, что-то мысли далеко зашли. Да и Молния Маквин во мне проснулся, надо бы немного сбавить обороты, никто ж у меня пока ничего не ворует. Пока… Мало ли, что будет потом. Я ещё не до конца отучился. Взгляд перебежал из-под ног к небу. Красивое сегодня небо. Напоминает тёплые дни, когда мы с братом возвращались с уроков домой, обсуждая, насколько в этот раз будет острая еда и возможно ли будет её есть вообще. Кажется, это единственное, что мы могли с ним обсуждать, ведь наши интересы категорично отличались. Я жил внешним, он жил внутренним. Даже сложно объяснить как-то… Всё моё внутреннее переходило во внешнее, и даже когда я старался сдерживаться, всё равно не получалось после; меня больше тянуло то, что происходит снаружи. А он… Он жил одним лишь собою. Ему были безразличны другие люди, безразлична учёба, безразличны любые увлечения, кроме компьютерных игр. Он часто молчал, никак не отвечая вопросы, которые ему задавали, и даже глаза не выдавали того, о чём он задумался. Да… Странный. Он всегда был очень странным. Поэтому его никто и не любил. Пока я купался в словах и пожеланиях людей, он сидел в комнате и щёлкал компьютерной мышью, меняя местами нож и автомат в руке. По крайней мере, таким я запомнил его четыре года назад, перед тем, как съехать. Интересно, изменился ли он? Какой он сейчас? И жив ли, вообще. Может, мы с ним больше никогда в жизни и не встретимся. Не встречусь с собственным братом… С тем человеком, который видел меня с утра с растрёпанными во все стороны волосами и с перекошенными трусами (как и рожей, в принципе); видел с огромными мешками под глазами, с синяками на ногах и руках от тренировок на полу, с искажённым от боли, возникшей вследствие очередного растяжения, лицом; видел запачканным уличной грязью, выглядящим и пахнущим как последняя псина; видел в состоянии алкогольного опьянения, в полном бреду болезни, в неистовой ненависти к жизни; видел меня голышом, пока мы вместе мылись в одной ванне по наказу матери, ведь так экономнее (бр-р-р, даже вспоминать страшно это). Он видел меня в самых отвратительных состояниях. Только он. Ни мать, ни сожители в общаге, ни моя девушка. И даже как-то странно, что теперь мы не общаемся вовсе. Что я отрезал его от себя вместе с прежней жизнью… Мне даже мало-мальски жаль его, ведь он остался жить с той сумасшедшей наедине. Наверное, она его затюкала. Нет, не наверное, а точно затюкала! Ей всегда внимания подавай, а он молчаливый сильно. Жаль его. Очень жаль. Но что теперь уж поделать? Я даже не знаю, жив ли он и хочет ли встретиться. Так что лучше не лезть в это болото… Буду просто продолжать жить своей беззаботной жизнью. (Не такой уж и беззаботной, придурок, акстись, скоро сессия). Я со всей силы пнул банку из-под пива, лежащую на асфальте, да так, что она отлетела на метров пять и приземлилась где-то в траве. Надо будет заняться учёбой (очередная пометочка: я опять буду хернёй страдать; ну, как всегда, в принципе). * Комната начала обрастать деталями. Детали, детали, детали. Повсюду стали появляться детали. Серые стены, оказывается, не такие уж и серые; смешно. Они жёлтые, заштукатуренные. Я вижу каждую каплю невольно стёкшего покрытия, при нанесении которого никто даже не старался, вижу царапины, оставленные, видимо, ключами, вижу серые линии грифеля, явно складывающиеся в рисунки и надписи. И эти рисунки странные, кривые, будто детские: человечки из палочек, тёмные пятна, состоящие из спиралей и руки, много рук. В разных изгибах, в какие настоящие руки согнуться не могут. С обрезанными неаккуратными и острыми ногтями, тёмные, измазанные сальными разводами. Холодные при прикосновении… Нет, холодная — стена. Руки — лишь рисунок. Они не живые. Точно не живые и живыми быть не могут! Их ногти не открепятся от кисти и не вонзятся в мою шею, они не заберут мою кровь, не вырвут язык. Такого быть не может! Не может, да… Ещё больше деталей. В шкафу не только одинаковая одежда, она разная, поношенная. Штаны не только спортивные синие, есть ещё и чёрные брюки, изодранные джинсы с подворотами и странные шорты с ананасами. Из верхнего всего одна рубашка, вечно измятая, неглаженная сотню лет и куча различных футболок и белых маек. На одежде полно катышков от стирки и носки, где-то видны дырки, большие и маленькие. Носки особенно подвержены общей изношенности: в местах прилегания большого пальца почти каждый носок имеет свою собственную дырочку. Видимо, они таким образом дышат; смешно. А ещё разного цвета козырьки. Тупую привычку носить такие козырьки я уже у кого-то встречал, но это был всего один человек. Ведь надо быть ненормальным, чтобы пытаться защитить голову от солнца, при этом её открывая? Да, так точно. А ещё прозрачные козырьки… В чём их смысл, вообще? Да, излучение ультрафиолетовое не проходит, но в глаза всё равно неприятно светит. Глупость какая-то! Ещё больше деталей. В комнате не одна кровать, как до этого мне казалось. Их несколько. Да и сама комната не то чтобы и маленькая. Три кровати, рабочий стол, шкаф и даже немного свободного место с висящим над дверью турником. Откуда всё это появилось? И почему помещение расширилось? Я не понимаю. Даже окно появилось нормальное. Правда, вид из него открывается неприятный, ведь в Старр парке появилось ещё больше кукол. Они безустанно ходят по улицам, создавая те же человеческие узоры, что-то непонятное держат в руках. Видимо, после моей выходки меня ищут. Пару раз в комнату заходил один из них. Такой же деревянный и безликий. Он огляделся, чем-то пошуршал на столе и ушёл. Мне повезло, что я спрятался под кроватью сразу после того, как услышал щелчок двери. Очень повезло. По-крайней мере, так сказал мне он. Тот человек, которого забирают отсюда. Имя… Его имя… Точно, он говорил мне имя. Уже не помню. Наверное, не так это и важно, ведь, когда я выберусь отсюда, я просто забуду его навсегда. Даже в старости не вспомню! Каждый день эта комната меняется. Каждый день обрастает новыми деталями, будто кто-то искривляет пространство. Что это может значить? Это точно происходит из-за меня. Но что я такого сделал? Я… Я попал в ту башню, и там… И там случилось это. И всё! И всё. Быть может… Его слова. Слова того мальчика. Всё будет искривляться и искать меня до того момента, как я не… Я не… Не хочу думать. Не хочу даже думать об этом! Не хочу, не хочу, не хочу! Я не могу спокойно жить. Не могу спокойно думать. Постоянно перед глазами та картина. Я готов разодрать своё лицо в клочья, лишь бы оно не появлялось перед глазами. Я устал. Кровь. Меня тошнит. Она повсюду, куда бы я не взглянул. Кровавые пятна на ковре, застывшие капельки на руках и обуви, все волосы в коричневой корке, которую приходилось выдирать вместе с прядями. Я хочу просто забыть это навсегда и жить как будто ничего и не было. Так почему её раздолбанная челюсть преследует меня даже здесь? Почему я должен постоянно смотреть на неё? Я заслужил это? Я заслужил эти страдания? Заслужил видеть руки везде и повсюду? Заслужил ощущать их на себе? Нет! Старр парк! Это всё Старр парк! Чёртов Старр парк! Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя! Надо всего-лишь… Всего-то… Всего-то одного… Но человек, а не кукла, тут всего один. На улице манекены. Только он человек. Только он! Стоп. Нет! Нет-нет-нет, Глюк! Не сходи с ума, нельзя! Он же… Он же тебя приютил. Без него ты бы умер. Нельзя. Но тогда я вечно буду находиться здесь, в этой комнате, зажавшись в угол. И я буду страдать. Бесконечно страдать от этих холодных рук. Комната меняется каждый час: стоит мне отвести взгляд от дверей, как они начинаются двигаться по стенам, открывая проходы в новые помещения. Но я боюсь выходить. Боюсь сделать хоть шаг наружу, ведь тогда куклы найдут меня и заберут. Тогда я навечно останусь взаперти. Нельзя, чтобы они меня нашли. Надо быть настороже каждую секунду. Поэтому, когда его забирают громкоговорители, я прячусь под кроватью и стараюсь совсем не издавать звуков, чтобы меня не заметили изредка входящие куклы. Я будто бы в спячку впадаю, но, всё равно, боюсь. Ведь сердце колотится с каждым тяжёлым шагом внутри этих четырёх закрашенных стен. А с сердцем колотится и голова. Голова так сильно болит, словно у меня каждый капилляр разорвало в мозге, и я больше не могу обеспечивать тело кислородом. Словно кровь заливает остатки рассудка, превращая всё в розовую бессмысленную кашу. Когда же это всё закончится? Когда я смогу попасть в хорошее место? Когда вокруг меня не будут крутиться серые тела, когда сырой воздух, пропитанный запахом плесени, сменится, когда стены разомкнутся, и я окажусь в светлом месте? Окажусь на кварцевом берегу, под прозрачными лучами солнца, слепящими глаза, вблизи шумных волн, заглушающих вой внутренностей. Когда я наконец смогу смотреть в бесконечную белую даль? Когда я увижу тёплый мир? Когда жизнь станет легче? Почему ничего не меняется? Почему, сколько бы я не глядел в окно, за ним лишь тёмный купол? Почему не видно и малейшего проблеска необъятного неба? Почему постоянно так темно? Почему я постоянно заперт в этом шкафчике? Почему мои старания не исправляют эту жизнь? Все говорили, что это должно помочь. Все из экранчиков кричали, что надо работать над собой! Заниматься собой! Делать себя лучше! Я и делал! Я учился, учился, учился, наскончаемо долго учился быть лучше, так почему ничего не вышло? Почему я сижу тут, без дыхания и с одним единственным страхом внутри? Почему я не оказался на берегу? Почему паромщик привёз меня сюда? Я просил, я кричал о том, чтобы оказаться в той шумной тиши, а оказался тут, под кроватью. Почему? Почему кто-то смог, а я не смог? Я же старался больше! Я вкладывал все свои силы! Я не переставая работал, чтобы, наконец, вырваться в облака! Но, нет! Я заточён в тюрьму. Заточён за свою наивность! С самого моего рождения мне был всучен билет в один конец, обменять который невозможно. Я заеду под эту кровать окончательно и больше отсюда никогда не выберусь. Почему? Ну почему всё именно так, блять? Я старался! Я, правда, превозмогал самого себя! Я делал всё, блять, чтобы стать просто хоть на минуточку, на секундочку, на милисекундочку счастливым! Мне бы этого на всю жизнь хватило! Одного этого отрезка времени хватило бы на полноценное существование! Мне ведь так мало надо для счастья. Всего-лишь взлететь на небо и вдохнуть один раз свободный, чистый от людского дыхания воздух. Всего-лишь миг. Один краткий миг сделал бы меня счастливым. Так почему? Почему я тут? Что я делаю под кроватью? Почему я не могу даже на сантиметр приблизиться к закрытому небу? Почему я не могу дышать? Я не заслуживаю быть счастливым? Я обязан находиться здесь, пока другие люди наслаждаются жизнью? Почему? Почему всё это происходит именно со мной? Почему я не заслужил жить? В какой раз с длинных ресниц капали глухие горячие слёзы. Они оставались на холодном полу, прямо у моих губ, со временем высыхая и превращаясь в белый порошок. Чем больше я плакал, тем больше голова заполнялась пустотой, поэтому становилось хоть чуть легче. Издалека я, наверное, был похож на настоящий труп. Холодный, бледный с зеленоватым отливом, закоченевший и прилипший к полу с застывшей в пустом выражении рожей. В голову приходили мысли о том, чтобы сдаться тем, кто меня разыскивает по Старр парку, вернуться на место бойца и снова потерять разум. Больше никогда не думать, забыть всё, что узнал про себя и не отделяться от этого прекрасного цветного сна. Лучше бы я никогда не выходил из чёрного пространства. Лучше бы остался в неведении навсегда. Лучше бы я не решался узнать, кто я такой. Столько воспоминаний посещают мою голову день ото дня. Они дребезжат, как фарфоровая посуда, и бьются о кости, ломаясь на части. Воспоминание за воспоминанием я начинаю всё больше падать в этот тяжёлый сумрак своей жизни. Каждая мельчайшая деталь врезается в разум, раня его. Ненавижу, ненавижу, так ненавижу всё связанное с собой. Ненавижу комнаты, приходящие в мысли при слове дом, ненавижу людей, мелькавших некогда перед глазами своими безразличными обезличенными головами, ненавижу окрестности улиц, по которым я добирался от дома до школы и от школы до дома. Ненавижу падающие сухие ветви деревьев, которыми мы дрались с братом, ненавижу камень, который кинул в рёбра бездомной собаки, на которую указала мне с ухмылкой мать, ненавижу истоптанные тротуары, на которых я встречал разговорчивых алкашей, от которых за пять километров несло перегаром. Ненавижу протянутые над головой тёмные провода, запирающие меня где-то снизу и не дающие увидеть небо, ненавижу запачканные огромным слоем мела тёмно-зелёные доски, около которых коленки всегда пробирал лёгкий тремор, ненавижу капающий с карнизов домов прямо мне на голову дождь, из-за которого я потом проводил дни в горячке. Ненавижу прекрасное далёко, не имеющее границ, ненавижу свои серые руки, ненавижу прямые зеркала. Ненавижу всё это такой глубокой ненавистью, что с уст готова литься бешеная жёлтая пена. Я ненавижу этот мир, ненавижу существование других людей, ненавижу природу, ненавижу каждую часть окружения. Я… Ненавижу себя. Ненавижу-ненавижу-ненавижу. Ненавижу всё в себе. Каждую мельчайшую частичку себя ненавижу и никогда не смогу полюбить хотя бы единую клеточку! Я ужасен, я отвратителен и не достоин существовать, как и всё, находящееся вокруг. Ведь весь мир такой же, как и я. Всё вокруг давно прогнило и сломалось, превратившись в пустырь, по которому всё ещё бегают муравьишки, пытающиеся что-то решить своими междоусобными маленькими войнам. Ненавижу свои круглые, шарообразные глаза, блестящие неестественным стеклом, ненавижу тёмные замученные волосы, ненавижу растянутые дряблые губы, похожие на старческие. Ненавижу вечно сбитое дыхание, трепещущие рёбра и тонкие косточки, ненавижу обтянутую поверх скелета кожу, которая рвётся при малейшем прикосновении, как фольга, ненавижу невидимые завязочки, которыми притянуты к ушам уголки скул. Ненавижу всё это! Так ненавижу! Ненавижу всем свои бурлящим чревом! Время от времени я выхожу из-под кровати в приступе гнева и раскидываю вещи. С рабочего стола летят принадлежности для письма: ручки, тетради, — за ними вслед учебники, книги, фотографии в рамках, горшки с растениями. Потом я иду к шкафу, выдёргиваю оттуда вешалки с одеждой, снимаю, мну, топчу, пытаюсь погнуть загнутый металл, бьюсь о петли дверец. Вытаскиваю каждую вещь, включая нижнее бельё и начинаю растягивать его, потом, из-за нехватки сил, бросаю всё это и снова падаю в бессмысленных нескончаемых слезах. И я начинаю бояться, что он снова будет ругать меня за такое поведение, снова будет кричать и хмуриться. А я не хочу этого. Так не хочу снова испытывать на себе чей-то гнев, поэтому я собираюсь с силами и возвращаю всё на место. И так каждый раз. Постоянно я нахожу себя за разгромом комнаты, падаю в небольшую кучку одежды, рыдаю и убираюсь, снова залезая под кровать. Это замкнутый круг. Мы с этим человеком, вообще, живём душа в душу… Да, конечно. Душа в душу! Так хорошо живём вместе! Конечно! Конечно, блять, просто замечательно! Он меня терпеть не может. Этот его тёмный вязкий взгляд, которым он меня пытает время от времени, сведённые к переносице брови, поджатые в желании ударить губы. Он выходит из себя каждый раз, когда просто видит меня, когда просто слышит мой сбивчивый тихий голос. Я для него простое бельмо на глазу, но он почему-то не выгоняет из своей комнаты. Каждый раз поднимая на меня руку, он со вздохом опускает её и отворачивается, а стоит мне что-то вытворить, он просто уходит. Просто берёт и уходит. Зачем он это делает? Почему просто не изобьёт меня до полусмерти? Почему извиняется за то, что орёт на меня? Почему так издевается над моими нервами? Ведь всё это так странно. Так непонятно. На его месте я уже давно бы впал в неугомонную ярость. Пусть я и научился терпеть, когда жил с ней, всё это выше моих сил. Разве можно относиться снисходительно к такому как я? Разве можно жалеть меня просто за то, что я существую? Я не верю, поэтому каждый раз проверяю его, устраивая новое испытание. То таблеток наглотаюсь, то руки раздеру, то мебель покусаю, листы порву, устрою балаган. И он прощает. Он ещё и пальцем меня не коснулся. Почему? Я не понимаю его. Искренне не понимаю. Я устал быть живым. Устал ощущать постоянную невыносимую боль от собственного сознания, но и смерти я боюсь невероятно. Что будет, когда мозг угаснет? Существует ли Рай или Ад? Попаду ли я в другое тело? Смогу получить вторую жизнь? Или после того, как безвозвратно закрою глаза, будет ничего? Темнота. Ни одной мысли. И я даже сам не буду знать, что умер. Нет, даже не так. Меня уже не будет. Не будет всего того, что называют «Я». Не будет искромётных и медленно губящих мыслей, не будет серых или ярких изображений перед глазами, не будет чьего-то голоса в ушных раковинах или, хотя бы, шума воды, у которой я так мечтаю остаться, не будет и чувства, что я чего-то касаюсь, никакой тёмной материи, никаких срабатываний рецепторов. Одна пустота, в которой меня не существует и будто бы никогда и не существовало. Я никогда. Никогда больше ничего не увижу, никого не услышу и ничего не почувствую. Я исчезну, бесследно, безвозвратно растворюсь в этом огромном мире. Никто не будет меня искать, никто не будет меня жалеть, никому не захочется поцеловать моё холодное тело в лоб, перед тем как гроб будут закапывать. Разве это не хорошо? Разве это не прекрасно, когда ты ничего не чувствуешь? Нет-нет-нет, я не хочу… Замечательно! Просто замечательный исход для страдающего меня! Не хочу, не хочу, не хочу. Я не хочу исчезать, как ошибка в системном коде. Я не хочу! Быть может, я и перестану чувствовать боль, но я не смогу этим насладиться, ведь меня и не будет вовсе. Разве это хорошо? Разве это приятно? Разве это победа, достойная того, чтобы ей радоваться? Нет. Я не хочу исчезать. Не хочу переставать чувствовать мир. Нет… Это не решение. Но я просто уже не выдерживаю. Мне больно. Мне так больно. Спасите, пожалуйста. Я сделаю что угодно, лишь бы этого больше не чувствовать. Что угодно! Боже, Боже, Бог мой, ты слышишь меня? Слышишь? Спаси меня, Господи, ты обязан вытащить меня отсюда! Обязан! Я твоё создание! Так почему ты, такой эгоистичный? Почему смотришь на наши страдания сверху вниз и ничего не делаешь? Почему? Скажи, почему? Нет. Не могу. Не могу больше! Я… Я… Найду отсюда выход! Если ты мне не хочешь отвечать, то я просто сбегу из этой тюрьмы. Сбегу и доберусь до тебя, тварь. Глаза налились кровью. На улицу. Мне надо выйти на улицу. Мышцы напряглись до каменной боли, самостоятельно выталкивая застывшее тело из-под кровати и проскальзывая по морю пролитых слёз. Челюсти скрипели, натираясь друг об друга. Я выйду на волю, ты ещё увидишь. Я вырву это счастье из твоих тупых лапищ, если ты, вообще, существуешь в этом мире! Ведь должен же кто-то им управлять, верно? Кем бы ты не оказался, Боже, я разорву твою глотку на куски, размажу твою кровь с остатками мяса по всем стенам зданий в этом тупом Старр парке и ни одной частички твоего тела не будет оставлено без жестокого внимания. Ты превратишься в слои поперечно-полосатых мышц, обкрученных вокруг гладкой мускулатуры, сложенной в узор вокруг твоего прогнившего мозга. Убью. Убью. Убью тебя, тварь тупая. Я тебе всё вышибу нахуй за то, что посадил меня сюда. Я тебе не просто глюк. Я тоже человек. И я заслуживаю свободы, а не этих постоянных паники и ужасов проживания в мире, где не существует самосознания. Где все постоянно дерутся и дерутся, не переставая. Собачатся как сумасшедшие, подвязанные ниточками у суставов. Почему я тоже должен идти и бороться из-за тебя, руководящего всеми нашими действиями сверху? Ведь это бессмысленно! Мы боремся за пустоту! За пустое чувство блаженства и обманчивой полноты внутри! Кто бы не победил, мы всё равно умрём. И стоит ли это того? Ради чего всё это? Ради того, чтобы ты ухмыльнулся и получил больше власти, которая так тешит внутренности, что аж трещать начинает? Нет! Нет! И ещё раз нет! Я не стану твоей куклой ни в коем случае. Я… Буду бороться не с другими куклами. Я буду бороться с тобой. И я готов сделать первый шаг. Надо найти оружие. Нож, пистолет, топор, даже острый осколок стекла или заострённая палка подойдут. Что-то острое. В этой комнате ничего такого, даже с постоянными изменениями я ничего не замечал. Значит, остаётся только выбраться на улицу. Шаг-шаг-шаг, грузные, тяжёлые, деревянные шаги раздавались по горящей комнате. Надо выйти на улицу. Улица… Я взялся за одну из вешалок и стянул с неё первую попавшуюся одежду. Это оказались тёмно-бордовые штаны и футболка с неразборчивым принтом. Всё незамедлительно было натянуто на тонкое тело, обвисая на нём как мешки из-под картошки (я стал ещё худее, чем был какое-то время назад — точно сказать, какое время, не могу, ведь здесь ни часов, ни солнца). В углу, у выхода из комнаты, стояли жёлтые, с белой подошвой спортивные кроссовки, появившиеся тут недавно. Я быстро нацепил из на босые ноги, ведь стук моих пяток был бы слишком громким без них и мог привлечь к себе излишнее внимание. Вот и всё. Готов… Самое время выбраться наружу. * — Кем он Вам приходится, имею совесть уточнить? — Мужчина в тёмно-зелёном однотонном костюме с высеченными охрой буквами «Следственный комитет» на спине, поднял взгляд на сжавшегося на стуле юношу с длинными волосами, собранными в скудный хвост. Кажется, он был очень взволнован. — Кем мне приходится, да? Кажется, это мой брат… Я не уверен, но… — Что значит «не уверен» и «кажется»? Вы своего родственника в глаза узнать не можете? — мужчина постучал непишущей стороной ручки по столу, заставляя юношу выпрямиться как струнку. — Могу. Просто… Вы понимаете, я увидел его таким, каким не видел… — Юноша уводил глаза в сторону, будто бы врал, но, голос его звучал настолько робко, и говорил он столь отдалённые от чёткого ответа слова, что становилось явным его тяжёлое душевное состояние. Особенно это было заметно по впавшим посеревшим карие глазам и стрелкам, тянущимся от разреза глаз далеко к виску. — Каким именно? Говори собраннее, пацан, мы тут не элегии сочиняем, мне нужны факты, чтобы записать это на бумажке и отпустить тебя восвояси, — последнее слово было сказано нарочито грубым голосом, ведь если в течение допроса некоторые показания дадут некоторые факты, длинноволосый юноша это помещение на долго может не покинуть. Да и, вообще, на улицу больше не выйти на протяжении нескольких лет не сможет. — Я… Извините, сейчас., — Юноша, глядевший до этого на невидимый объект в стороне, прикрыл веки и пару раз ударил себя по щекам и лбу; пара лёгких шлепков, и он уже выглядит сосредоточенное, — При нашей первой встрече я его даже не узнал сперва. Я со всей скорости бежал в общагу под дождём после занятий… — Дата, точное место, время. — А… Это то ли двадцать пятое апреля, то ли двадцать шестое. Не помню точно… Время около восьми часов вечера. Уже темнело тогда, но, честно, весь день было темно из-за туч. Дождь шёл, это точно… И… И что ещё.? — Место. Поточнее. — Ну… Э-э-э… В подворотне между общагой и станцией метро. В какой, тоже не помню., — Юноша замолчал, потирая рукой затылок, прошло десять секунд, пока мужчина в форме не записал косым почерком предоставленную информацию и поднял вопросительный взгляд на рассказчика. — Ну ты продолжай, давай, время не резиновое. — Ну Вы же меня перебили сами… Э-э-э. Ну так вот. Бегу я, бегу, лицо из-за ветра сильного время от времени вот так вот прихлопывало надетым капюшоном, — Юноша снова хлопнул по лицу, на что мужчина поглядел с долей цинизма, — Я не видел ничего почти, да и прохожих почти не было. Все ж по домам в такую погодку сидят, а не по подворотням шляются как я., — Мужчина кашлянул, намекая на то, что стоит уже перейти к сути, — Извините… Ну я бегу, и впереди замечаю чей-то силуэт, внимания особого не обращаю и иду дальше. Вы знаете, он со стороны лесной зоны, где кладбище находится, появился этот силуэт, что показалось, будто там просто дерево промелькнуло. Я и побежал дальше, и тут почувствовал, как меня кто-то хватает за… Плечо, — В конце своих слов юноша нервно сглотнул слюну, кажется, вспоминая нечто по-настоящему страшное, — Это был он. Я голову повернул — он стоит. Промокший насквозь, в домашних шортах и весь… Весь в крови. То есть, и волосы, и лицо, и руки. Даже промокшая одежда — всё в тёмных таких пятнах, — Мужчина снова начал записывать, — Мне… Продолжать? — Давай-давай. Говори дальше, — Бросил пишущий, даже не глядя в сторону своего собеседника. — Как только обернулся, подумал, что это за чел меня хватает, уж спросить хотел, а он, как начинает шептать что-то. А я ж не разбирал из-за звука дождя, что он там болтал… Смотрю на него, вылупив глаза, пытаюсь хоть какие-то знакомые черты найти, чтобы оправдать эту встречу, но нет, никого такого в жизни не видел, — Юноша вздохнул, сжав одно из колен в ладони, — Лицо у него всё искорёженное, сморщившееся было, а волосы по всему лбу будто размазаны. А он всё шептал, шептал, пытался что-то сказать мне. И я начал разбирать это что-то. Он… Он повторял одни и те же два слова несколько раз… — Тут рассказчик запнулся, призадумавшись и слегка побледнев. Мужчина поднял на него вопросительный взгляд, ожидая продолжения рассказа. — И что это были за слова? — Он… Он шептал мне раз за разом… Одно и то же… И сжимал плечо своей застывшей рукой… — Не томи. Чем быстрее расскажешь — тем быстрее попадёшь обратно домой и пойдёшь отдыхать. — Он… Шептал только два слова… «Помоги мне», — Взгляд молодого человека посерел ещё сильнее, полностью покрываясь кошмарным, плотным туманом. — И ты, я так понимаю, решил помочь случайному незнакомцу, появившемуся из леса и полностью забрызганному кровью? А ты, паренёк, не думал, что это может быть уголовка? — Я не мог просто обойти стороной… Я… Я не знаю, почему я это сделал. Я без всякой на то причины пригласил его к себе. Я даже не задумался о том, кто это может быть или что за пятна по всей его одежде. Я просто взял и пригласил! То ли это он так повлиял на меня, то ли мистические силы… — Нашлась ещё тут добрая душа! Знаем мы вас, добрые души! Сколько мы таких ещё как ты видали, по пальцам не перечесть! Полно таких, якобы моя хата с краю, ничё не знаю. Так я и запишу, что по мистическим обстоятельствам гражданин Ф решил пригласить к себе в общежитие актёрского университета гражданина А, которого подобрал на улице как бездомного котёнка, сам не зная почему. Знаем мы вас… Знаем., — Мужчина продолжил что-то чиркать на своём листе. — Я Вам не вру, честно! Поверьте, пожалуйста. В любой другой день я бы просто прошёл мимо или дал бы такому прохожему по роже, но что-то в голове у меня звякнуло, когда ему в глаза посмотрел. Он так смотрел на меня ужасно… Так отчаянно, что… — Мне тут сентименты ни к чему — говори только по делу — ничего больше я не прошу. — А… Это… Ну… Тогда я, пожалуй, продолжу… Ведь это ещё далеко не всё. Я его за руку взял и молча за собой повёл. Потом мы оказались в моей комнате. — Никто не видел, как вы вместе проходили в общежитие? Почему вас не остановили ещё на входе? — Вахтёрша спала, вот мы и пробежали. Один из однокурсников видел, конечно, но в коридоре лампа перегорела, поэтому он подумал, что я девушку к себе веду. А так… Вроде, никто. Но точно утверждать не могу. — Ага… Ага-а-а… Значит, ты привёл этого незнакомца в жильё, которое тебе предоставляет государство для учёбы. И сделал из этого жилья укрытие для очевидного преступника по своей же воле. Никто тебя не заставлял, никто не угрожал расправой… — Нет, этого всего не было… Вы же видели того парня… Он, конечно, как только ко мне попал, был чуть менее худым, но даже тогда он бы вреда мне не смог бы причинить без оружия. Как бы он мне угрожал? Да и, вообще, прекратите. Я не знал и не мог знать, что он — преступник. Я его не укрывал, а лишь предоставлял жильё и еду на время. И, опять же, повторюсь, что всё это было импульсом! Я не знаю, зачем я, вообще, держал его у себя и не выгонял всё это время! Он превратил мою жизнь и жизнь моих знакомых в сущий ад. — Пацан, держи себя в руках, ты не со своими приятелями болтаешь, и тебе, между прочим, за лишние слова могут грозить ответственность и СИЗО, а ты, я думаю, не горишь желанием загреметь под стражу. — А… Да, извините… Я просто… Я немного не в себе… — Юноша начал потирать одну потную руку о другую — мужчина же на это ответил стуком ручки о стол, за которым сидел. — Продолжайте свой рассказ. Что происходило в комнате общежития? * Серый купол, лишь притворяющийся небом, теперь был единственным, что не обросло красками, становящимся всё ярче и ярче с каждым шагом. Словно кто-то смыл громадный слой мутной пыли с каждого предмета, окружающего меня. Яркие вывески, яркий свет в окнах, яркий цвет зеленеющей травы. Вокруг было темно, но в то же время глаза слепило от вертящихся на сетчатке цветов. И ни одной куклы вокруг. Я всё шёл и шёл, опасливо оборачиваясь по сторонам и выглядывая из-за углов, но никого так и не разглядел: ни рабочих, ни высоких деревянных мужчин в костюмах, ни даже мясную кучу, похожую хотя бы издалека на человека. Абсолютно никого. Я, вроде бы, должен радоваться, ведь это только мне на руку: легче найти желаемое и не попасться, но такие странные обстоятельства меня забеспокоили даже сильнее, чем меняющийся каждую минуту мир, поэтому я решил поторопиться. Чем быстрее найду оружие и… Разберусь со всем, тем быстрее смогу освободиться от оков. Я заслуживаю свободы как никто другой, и больше никто её у меня не отнимет. Никто и никогда. Я сделаю ради этого всё, что угодно. Даже если придётся… Нет. Лучше пока не думать об этом. Лишние размышления могут привести меня в моральный тупик, что крайне нежелательно. Надо быть спокойным и холодным. Я просто делаю то, что должен сделать. Я ни в чём не повинен и не заслуживаю находиться в этом ужасном месте. Всё… Надо идти. Быстрее. Просто куда-нибудь. Везде должны быть острые предметы, сойдущие за оружие. Гонимый множеством желаний, я перепрыгнул через невысокий забор, направляясь к тёмным деревьям, похожим на ели, но на самом деле являющимися лишь картонными декорациями. Тёмная земля, тёмная трава, зелёная светящаяся жидкость, залитая в ямы. Дерево за деревом, дерево за деревом, и вот они складываются в причудливый бумажный лес. Кажется, я припоминаю это место — тут я был бойцом в последний раз: на меня ополчились все и каждый, забросали снарядами и убили со звонким смехом. Я помню, что где-то вдалеке слышал стук лопаты и крылья летучих мышей, пока я терял сознание от нехватки здоровья. Один из бойцов постоянно ходит с лопатой. Быть может, мне повезёт, и он оставил её там? Просто так взял и оставил! Может же быть такое, верно? Нет, я уверен точно, она там есть. На аренах всегда оставалось наше оружие после очередной битвы. Да, точно… Точно. Да. Да. Осталось только дойти до места битвы. И я шёл. Глядел на свои тускнеющие руки, раздвигающие муляжи, и шёл. В последнее время пиксели тускнеют, становясь чёрно-белыми. Если до этого они горели ярким пламенем, то сейчас невероятно похожи на шахматную доску. Но это, видимо, не очень-то и мешает им пожирать моё тело, сильно шумя. Они уже заполнили собой почти всю кожу, оставив только часть лица и редкие участки рук с ногами. Выглядит это как болезнь, ведь я, словно грибком, обрастаю этой пакостью. Время от времени она даже жжётся, но ничего страшного, думаю, нет, ведь скоро я избавлюсь от этой жгучей ноши. Деревья стали реже, вместо них над свежей влажной землёй, источающей знакомый кроваво-гниющий запах, возвышались мемориальные камни, кресты и просто мраморные плиты. Эта локация всегда отличалась от остального Старр парка: не такая яркая, всегда тёмная и безжизненная. Казалось, будто из-под земляных насыпей вырвется недавно закопанный труп, синеватый, охолодевший, с начинающей отвисать челюстью. Вырвется и поймает меня за ногу, навсегда утягивая за собой в могилу. Но сколько бы я не вглядывался, не перепрыгивал через невысокие ограждения, не наступал на портреты без лиц — никого. Давящая тишина. Пусть это просто арена, она очень напоминает кладбище, и ощущение такое же, как и в детстве, когда она водила меня на могилу отца. Холод осеннего ветра, редкие гогочущие чёрные во́роны, кружащие над головой, серое небо, покрытое ватными тучами и безмолвная тишина. Ни голоса, ни человеческого шага помимо наших, ни даже живого взгляда: одни мёртвые глядят с табличек; мёртвые, подписанные такими же неживыми белыми буквами и цифрами. Их бледные лица, выгравированные на чернеющих камнях, напоминают листы, с которых исчезло всё, что можно было бы назвать жизнью: слово за словом исчезла вся история их существования — скоро исчезнет последняя нить, которая тянется от надгробия, и образ некогда живого забудется навсегда. Он так и останется на этой плоской картинке и будет глядеть на прохожих, прожигать их смутные души в желании, чтобы хоть кто-то вспомнил его. Но нет. На всех свежих могилках есть роскошные венцы из разноцветных искусственных соцветий, под которыми покоится место захоронения: у кого-то венцов много — родственнички доплатили, у кого-то всего один — по традиции положили под скудный, блестящий крест. На всех могилках людей, умерших недавно, время от времени косится трава, выдёргиваются сорняки с места роста посаженных цветочков, протирается от птичьего помёта надгробие. К этим могилам ещё ходят, сидят за крохотным столиком, пьют водку, закусывают бутербродами с конфетами и водят туда своих детей: «Вот, погляди — дедушка твой!» — а дети не понимают, где они находятся, смотрят на белые лица, на огромное пространство, усеянное крестами и указателями, и пьющих родителей, но ничего особенного не чувствуют, лишь только небольшую тревогу. Но с возрастом всё понимается. Дети далеки от смерти. Чем старше становишься — тем страшнее ходить на кладбище. На могилках людей, которых помнят, стоит помытая рюмочка, свечка зелёного или красного цвета с церковным запахом в изящном таком подсвечнике с вензелями, а ещё обязательно конфеты, те же бутерброды, маринованные огурцы. А что на забытых могилах? Белые лица, исчезающие за желтоватыми разводами, заросли, прикрывающие буквы и этот безжизненный, ни на что не надеющийся взгляд. У отца был точно такой же. Пусть вместо гравюры и была фотография — это ничто не исправило. Тем более, он всегда ходил в зарослях на лице, а когда спился наконец — решил побриться, и вот он — сам не свой, совсем не такой, каким я его помню. Красновато-синевато-желтоватый. Полностью неживой на вид, бессмысленный, со стеклянными глазами блюдцами. Я не хотел ездить на кладбище. Она заставляла меня вместе с братом. Сажала на электричку и заставляла из городка направляться в это пустынное место, гремя чекушкой в своей сумке. Пока она разбиралась на могиле, я разглядывал чужие лица. Куча незнакомцев глядели на меня в ответ. Глазами трогали все фибры моего тела, оставляя на месте прикосновения по мурашке. Разве это не ужасно, когда на тебя глядит мёртвый? Когда дует ветер, шелестит трава, прячется за облака солнце, а он не уводит взгляда, словно пытаясь забрать с собой? Чем старше — тем ближе к этому месту. Я боюсь стареть и боюсь ходить в это место. Но мне нужна лопата. Без неё ничего не получится. Я топал кроссовками по пыльной земле, продвигался по влажной грязи, цеплялся за недавно окрашенные ограждения. Где-то тут. Я помню: где-то тут должна была быть лопата. Лопата могильщика с длинным носом, которого постоянно гримировали сиреневым цветом. Главное — успеть до того момента, как он встанет с кровати после своего небольшого отдыха. Когда его возвращают в свою комнату вечером, он всегда ложится на время на кровать покемарить минут сорок пять, а после встаёт, заваривает кофе и начинает над чем-то упорно работать за столом. Да. Кофе. Я долго не понимал, откуда берутся кипяток и зёрна, но потом заметил, что на столе стоит один-единственный дешёвый электрический чайник с перемотанным синей изолентой шнуром, подсоединённым к грязной старой розетке, а кофе — обычный растворимый порошкообразный — был спрятан в одном из шкафов. Он сам эту свою бурду пил, отплёвываясь, а мне не давал. Я отвлёкся… Так. Надо успеть, да. Иначе у меня ничего не получится. Я ударю сзади, как только он заснёт, думая, что я всё ещё прячусь под кроватью. И тогда я выберусь. Я стану свободным от этого места. Обязательно. Любыми жертвами я добьюсь своей цели. А над головою прозвучал удар, похожий на громовой: кажется, дождь собирается. * — Как я уже и сказал, он превратил мою жизнь в непонятно что, — юноша продолжил свой трясущийся рассказ (каждое следующее слово становилось всё тяжелее и слетало с уст всё с большей тяжестью) — Я… Он… Он, в общем, совсем непредсказуемый. То есть, как бы, э-э… Ну… Как сказать-то. Он делал и говорил вещи совсем безумные. Не знаю, что у него там в голове перемкнуло, но это лютый пизд… — Подробнее, больше подробностей. Или мне на листочек пустые показания записывать? — Ладно. Тогда просто продолжу по порядку. Я привёл его домой, всего грязного и чумазого, и лишь там, в свету комнаты, узнал в нём своего брата. Узнал по глазам, цвету волос и некоторым чертам. У брата всё было тёмное такое: и волосы, и глаза, хотя глаза не карие, а тёмно-серые такие, глубокие. Наверное, это единственное наше внешнее сходство. И я вот… Вот привёл его к себе, дал в ванную зайти, начал ему искать одежду нормальную из своей домашней — он ни слова. Серьёзно. Ничего не сказал. Всё молчал, сверля меня из-под своих лохм. С этого именно момента мне и показалось, что что-то не так. Я заметил кровь… Но что я должен был сделать? Ну пятна и пятна! Я подумал, что кровь его, спросил, он опять промолчал. Не выгонять же при единственном подозрении. Тем более, брат, всё-таки. А брат человек для меня не последний… Да… Не последний… — То есть, ты даже не предполагал на момент содержания этого человека у себя в комнате, что он может оказаться преступником? Или притворяешься? — Исподлобья ляпнул мужчина, начиная трепать свою щетину. — Конечно, блять, не предполагал. Знаете, я много чего успел предположить! Зачем Вы одно и то же спрашиваете? Если хотите выведать от меня истину, то просто послушайте, — вспыхнул юноша, побледнев ещё сильнее и треснув пару раз зубами. Мужчина взглянул с равнодушием, этот допрос его, мягко говоря, уже задолбал — хотелось поскорее вернуться домой, навернуть ватрушек с чаем и посидеть перед теликом, слушая всяких юмористов. Не хотелось возиться с этим неустойчивым мальчишкой, ведь он явно старается просто прикрыть свою шкуру ложными фактами, приукрашивающими реальность. Спустя непродолжительный промежуток времени, юноша раздвинул сведённые к переносице брови и разжал челюсти. — Извините… Не знаю, что со мной. Я устал., — Он потянулся рукой к лицу, но тут же её отодвинул, будто бы кипятком ошпарило, — Устал, да. Устал. Я продолжу. В общем, он начал жить у меня. Я ему носил еду и воду. Он же почти ничего не ел и не пил из того, что было. Постоянно прятался под кроватью. Когда это случилось в первый раз… То есть, что случилось. То, что он под кровать залез. Я тогда спал, а потом ко мне пришла девушка. Ну… Вы понимаете, наверное. И он там лежал. Я думал, что спровадил его в ванную, а он под кроватью. И так было и после. Постоянно, каждый раз. Иногда он выползал и смотрел. На меня, на девушку, пока та не замечала. Вы понимаете? Это же… Это, блять… Это ненормально. Я ещё тогда это понял. У него сильно кукуха поехала. Помимо этого, он ещё и переворачивал всё в моей комнате: бросал вещи всякие, раскидывал и рвал мои учебники и одежду. Одежду… Да… Одежду. Тут, вообще… Э-э… Это… Ну. Что ещё. Он все стены в моей комнате зарисовал чёрточками какими-то. Вроде, это были рисунки… Рук? Полная мутотень. Ещё он почти не общался. В основном молчал. Только всякий бред нёс. Больной. — И почему же ты такого сожителя не спровадил? — Ну уж извините за мою доброту! Вот куда он пойдёт? У него же явно что-то случилось. Лучше бы я его не подбирал на улице, честное слово. С ним надо было как с дитём малым возиться или инвалидом. Он ни мыться сам не мог, ни в магазин ходить, ни даже просто передвигать ногами время от времени. Всё лежит, смотрит и тупо морщится, хмурится. О чём-то думает. Все мысли у него будто были заполнены чем-то, а чем — непонятно., — Юноша вновь о чём-то задумался, замолчал, а после испуганно вернулся в реальность, хлопнув по одной из щёк и надеясь, что человек, сидящий напротив, не придал этому значения, — Вы знаете, он себе руки изрезал. Вы, наверное, видели… Порезы глубокие. Клянусь, это был не я. Он в первые дни нашёл лезвие от моей бритвы и исполосовал себя. А потом ещё и противозачаточных нахлебался. Не знаю, зачем, но он просто пытался себя угробить. Несколько раз подряд. — Порезы я видел, действительно, глубокие. Но почему скорую не вызывал? — Этот вопрос вызывал у допрашиваемого волнение, пролезающее сквозь напускное спокойствие, совсем на себя не похожее. — Не знаю. Да я не знаю, почему. Наваждение какое-то… Вы знаете, его бы обязательно забрали от меня, если бы я вызывал скорую. А я… Я… Не очень хотел его отдавать. Не знаю, что случилось. Просто не знаю! Но ему явно стало бы хуже, если бы его от меня забрали. Я же… Единственный, кто у него остался… И, знаете, как я не старался, он всё равно сбегал пару раз. Выбегал на улицу в моей одежде, совсем босой только, пугал людей вокруг. Его даже один раз задерживал кто-то. Вроде бы… По-крайней мере это то, что я смог разобрать из его слов. Он ещё по клумбам валялся, в магазин один зашёл, напугал продавщицу тем, что залез в подсобку. Ужас… Такой ужас. Вот, что я имел в виду, говоря, что он превратил мою жизнь в сущий ад. Ну Вы себе представляете, что мне пришлось пережить? Он невменяемый. Полностью невменяемый! — Это оправдание? — Да… Вы., — Юноша был застан врасплох, а одна из его широких бровей задрожала, — Это… Не оправдание. Я ничего не делал, говорю же. Он сам причинял себе вред. При чём, неоднократно. — Есть ли хоть какие-нибудь доказательства этому? Или всё пустышка? — Это… Ну стал бы я, в здравом рас-ссудке… — Это не доказательство, пацан. Ты же понимаешь, что у меня есть все причины, чтобы повесить всё произошедшее на тебя? — Да стал бы я… Да я бы никогда, — Мямлил юноша под нос. — Улики говорят об обратном. — Но я не… Но я же… Я говорю правду, честное слово! — Мужчина постучал пару раз ручкой по столу, наконец поднял свой светлый взгляд, ещё раз потрепал щетину и тяжело вздохнул. — Я тебя понимаю, пацан, — Мужчина поднялся со своего места и переставил стул так, чтобы сидеть не напротив, а рядышком с допрашиваемым. Равнодушный голос смягчился, — Сам когда-то так со своей мамкой возился. Она тоже говорить не могла нормально, ходить не могла и мыть её приходилось мне самому. Деменцией болела, еле меня вспоминала, а я ж бросить её не мог, всё возился и возился. Я понимаю тебя, правда, но просто так отпустить не могу. Ты главный подозреваемый по делу, главный — и единственный. В любом случае вина ляжет на тебя, делал ли ты или не делал это. И за виной будет наказание, понимаешь? Чем раньше ты признаешься, тем мягче будет наказание, так что просто скажи, что ты., — Юноша сжал кулаки до побеления и тонкой дрожи, смотря на срез стола. — Я… Не виноват… Он сам! Я ни в чём не виноват. Я не резал его тело, не давал отраву, не избивал и не запихивал под кровать! Я ничего этого не делал! Я был как можно более понимающим, блять! Из-за него я поссорился со своими друзьями, из-за него я не мог нормально спать, из-за него мне приходилось тратить сбережения на лишний кусок хлеба, но даже и мысли… Ни одной м-мысли… Мысли в голове не было над ним издеваться. Ни мысли о том, чтобы выгнать! — Глаза юноши налились кровью, а на потном лбу проступила вена, — Зачем мне, блять, говорить, что это я, если это не я? Мои руки чисты! Я делал всё, чтобы он остался в живых! Мне похуй на то, что наказание смягчат. Меня, вообще, не должны за что-то наказывать, ведь я ничего не сделал! Тем более, он сам., — Руки юноши дрогнули. — Значит, так? — Мужчина хлопнул по спине допрашиваемого, — Значит, так. Но ты упустил один факт, — Он нагнулся поближе к покрасневшему в припадке ярости лицу, — Обычный человек не в состоянии задушить себя руками до такой степени, чтобы полностью перестать дышать. В определенный момент он просто потеряет сознание, и руки ослабнут. Вот только… У твоего брата был приступ механической асфиксии от чьих-то пальцев, что долго-долго сжимали его шею. Понимаешь, о чём я, пацан? * Всё серее, всё темнее. Яркий мир становился похожим на тёмную ночь, а над головой всё чаще звучали удары. Кто-то бил по куполу? Стучал по нему своими звонкими костяшками, пробивал стальным кулаком. Откуда такие звуки? Не знаю и знать не хочу. Старр парк — место без объяснений. В нём происходит всё и сразу, смешиваясь в единую непонятную мне массу. Не хочу думать об этом. Просто не хочу. Скоро мне больше не придётся об этом задумываться. Не придется чувствовать эту бесконечную тяжесть на сердце, ведь она несправедлива. Я не сделал ничего, за что должен быть осуждён. Я невинен. Мои руки чисты. Чисты… Разве смытая кровь — причина, чтобы я оставался здесь? Эта кровь частью моя! Не только её. Я тоже страдал. Мне тоже было плохо. Я ненавидел весь мир и себя. И всё из-за неё. Всё из-за этой тупой твари, которая не могла воспитать того, кого породила на этот свет. Всё из-за неё, блять. Звонкий металл издавал позвякивающие звуки, когда плохо посаженный наконечник болтался за спиной из стороны в сторону. Грязная, измазанная сырым грунтом, серая и шероховатая. Холодная. Стук-стук-стук. Удар-удар-удар. Картонки зашелестели под порывом сметающего пыль ветра. Темно, сыро, холодно, блекло. Всё покрыто дымкой. Смотреть и дышать сложно. Кап… Кап… Кап? Что? Это… С зеленоватых листьев на голову упала крупная прохладная капля. Откуда? Откуда под куполом взяться этой воде? Я поднял голову. Всё такой же серый купол. Может, показалось? На щёки свалилось ещё несколько капель. Потом ещё. И ещё. И вот всё вокруг начинает шелестеть, качаться из стороны в стороны, изгибаясь в припадках. Что? Это… Не может быть. Не может быть! Я поднял руку. Кап-кап-кап. Холодные маленькие шарики скатывались по бледной коже, из которой высосали всю жизнь. Это… Дождь? Дождь под куполом? Как такое может быть? Это какая-то система? Имитация? Ужасно холодно. Я повёл лопатками в невольном жесте, сопровождаемом толпой мурашек, проходящей по всем сосудам изнутри и снаружи. Кровь забурлила. Дождь? Дождь. Дождь становился всё сильнее. Сначала он поглаживал мои грязные волосы, потихоньку захватывал их собою, а теперь раскачивал из стороны в сторону, хлестал по лицу. Почему я стою? Быстрее. Надо быстрее. Вдруг он проснётся от этого стука? Вдруг меня уже нашли? Вдруг это предупредительный знак? У меня мало времени. Так мало времени! Надо бежать. Быстрее. Я сдвинулся с места, пробираясь сквозь колючие кусты, оставляющие на открытой коже лодыжек кровавые полосы, тут же покрывающиеся новой толпой ярких пикселей. Жжётся. Так сильно жжётся. Они, словно щёлочь, проедают меня насквозь. Кажется, не потороплюсь — точно умру. Просто лягу в эту траву и перестану существовать. В мокрую, грязную, отвратительную траву. Не хочу! Я не хочу умирать! Я просто хочу быть счастливым. Я хочу увидеть небо, хочу взглянуть на настоящие цветы и деревья, хочу поболтать ногами в прохладной речной водичке, посчитать звёзды на небе и угадать, какое послание мне присылают облака. Я не хочу навечно остаться тут! Не хочу! Перестаньте надо мной издеваться! Почва под ногами размягчалась, становилась вязкой, липучей. Жёлтый цвет кроссовок начал становиться всё грязнее и грязнее. Я упал. Выдохся. С ломкой болью во всём теле поднялся и побежал дальше. Я задыхался, пытаясь схватить разгорячённой гортанью хоть немного сухого воздуха. Вода. Вода. Вода. Мне страшно, я не хочу. Я должен бежать. Пожалуйста, просто перестаньте. Зачем всё это? Почему я, блять, должен это переживать! Бог, отец, ребёнок. Все вы ублюдки. Тупые хуемрази. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Я выберусь. Я… Я устал. Пожалуйста… Просто перестаньте. Отпустите меня. Оставьте в покое. Я не заслужил этого. Она сама виновата. Это всё она. Это не я. Не я! Я ничего не делал. Блять. Холодно. Страшно. Слишком. Пожалуйста. Пожалуйста. В темноте сверкнула молния. Удар. Громко и ярко. Я начал бежать ещё быстрее — напряжённые мышцы сжимались с каждым движением, превращаясь в камень и начиная потихоньку рваться. Моё тело не выдерживало адских нагрузок, но я не замечал этого. Я продолжал бежать. Двигаться вперёд меж картонок. Больно. Больно, страшно… Одиноко. Мне так одиноко в этом месте. В темноте пронеслась маленькая фигура. Широкая улыбка с завязочками, глаза-блюдца и чёрные-пречёрные смоляные глаза. Ребёнок. Это он? Сморгнув капли, я взглянул ещё раз. Никого. Почудилось? Видимо… Быстрее. Нет времени. У меня совсем не осталось времени. Лишь бы только успеть. Лишь бы добежать. Перед лицом стали появляться здания. Витрины, потухшие огни, высокие стены. Осталось совсем немного. Немножечко. Топ-топ-топ. Я снова упал. Хлёст! Хруст. Прямо на плечевой сустав. Резкая дрожь отдалась прямо в позвоночник, поднимаясь к черепу и захватывая зрение. Кажется, у меня что-то хрустнуло. Или вылетело. Что-то… Я приоткрыл губы. Их сразу же окатила прохладная свежесть. В глазах потемнело. Нежную кожу, прокусанную от удара челюсти об асфальт, защипало. Вытекающая из раны кровь становилась всё холоднее и холоднее, смешиваясь с дождём. Это… Это конец? Я встречу свой конец именно тут? Посреди дороги в ёбаном Старр парке? Я не хочу. Я, блять, что угодно готов сделать, чтобы отсюда убежать. Какой конец! Никакого конца. После всего, что я прошёл… Я не собираюсь умирать! Я буду жить и жить дальше! Для этого надо сделать всего одно небольшое действие! Один небольшой поступок. И тогда я буду навеки свободен. Что угодно! Что угодно! Что угодно! Сквозь темноту просачивались прозрачные бусины. Пиксели окружили меня как термиты, обгладывая кости. Я сделаю что угодно. Я не умру здесь! Я не могу умереть здесь, ведь я в шаге от заслуженного счастья. Один… Шаг… Кто-нибудь. Пожалуйста. Я протянул руку вверх и ощутил призрачное прикосновение маленьких пальцев. Вставай! Вставай же! Вставай! Тело перестало ныть: я перестал ощущать хоть что-либо и на последних адреналиновых выбросах в крови поднялся на ноги, поднимая за собой лопату. Я закопаю кого угодно, если это потребуется. Даже если этим человеком будет тот единственный, кто был ко мне мало-мальски добр. Мне уже всё равно. На всё это плевать, блять. Плевать на его сочувствие и понимание. Плевать на каждое сказанное слово и протянутые руки помощи. Плевать на единственные тёплые улыбку и нежные пальцы. Плевать! Я наплюю на всё! Я совершу неисправимое! Я заслужил своего собственного счастья! Даже такой ценой. Пусть меня хоть всю жизнь преследуют кошмары — я не упущу свой шанс. Изо рта вываливалась горячая вата. Я продолжал идти. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Шаг за шагом. Пиксели шкварчали, как раскалённое масло, залитое холодной водой. Шаг-шаг-шаг. Я не остановлюсь. Никогда не остановлюсь. Ничто и никто меня не остановит. За пропитанными мутной грязью кроссовками тянулся чёрный рельефный след. Даже гроздь тяжёлых капель была не в состоянии смыть его. Шаг… Шаг… Шаг. И я уже внутри. Иду мимо обросших штукатуркой стен, мимо контрольных пунктов и запертых дверей. Мимо выглядывающих кукол, мимо мигающих ламп, мимо запнутой в угол алюминиевой банки из-под энергетика. Иду, ни о чём не жалея. А с чёрных обвисших прядей падают капли. Холодно, мрачно, тяжело. Скоро всё это закончится. Скоро я лягу в кровать, засну в тепле и проснусь в другом месте. Где-нибудь на берегу. В шумной тиши. Напротив кучи поющих волн. Совсем один. В полном спокойствии. Проснусь без единой плохой мысли, без единой раны на теле. Без выбитого плеча, без ещё не заживших порезов на руках, без худобы измученного тела и прокусанной губы. Без единого синячка. Проснусь сытым, выспавшимся, с остывшими нервами, без надобности идти куда-то с утра. Буду просто лежать и думать. В одиночестве. Один. Совсем один. Безо всякой души рядом. Что-то внутри затряслось. Один. Я буду совсем один. Ну и чего в этом такого? Один и один! Я никогда не любил людные места. Да и людей, в общем, тоже не любил. С чего мне… Так страшно? Почему… Нет! Я не хочу! Не хочу! Нет-нет-нет! Перестань. Я уже на пути. Я не могу свернуть назад. Не могу просто продолжить страдать из-за тупых игр человека, посадившего меня сюда. Просто не могу! Щёлк. Пальцы уже лежали на ручке двери. Кап-кап-кап. Красные капли стекали по подбородку. Всё будет хорошо, правда. Я верю, что всё будет отлично! Просто… Он. Всего-лишь один удар. Это будет не так больно. Он просто уснёт. Уснёт и не проснётся. Чего в этом такого? Ничего! Ведь я же не собираюсь его пытать! Мне достаточно смерти. Одной смерти от моих рук. Он не должен быть против, верно? Он же добрый. Очень добрый. Не хочу. Не хочу. Не хочу. Я не хочу. Дышать становилось всё тяжелее. Вперёд. Вперёд! И маленькие призрачные ручки затолкнули меня в тёмную комнату, где горела одна настольная лампа, похожая на маленькое солнышко. Блять. Сука. Он не спал. Он сидел на своей кровати, сложив руки в замок у лба. Кажется, он только и делал, что ждал, пока я вернусь. Нет… Не может же всё быть так! Не может! Нет! Надо уебать его, пока он не понимает, что происходит. Быстрее. Быстрее! Быстрее! Руки схватились за лопату. Я сделал шаг вперёд и замахнулся настолько, насколько мне позволяло выбитое плечо. Один удар. Всего один удар, и я свободен. Я раздроблю ему череп. Я заставлю перестать дышать. Я… Убью его… Прямо… Сейчас… Да. Убью. Убью… Убью. На полпути лопата замерла в воздухе. Он поднял свой мягкий, бесформенный взгляд и тихо, воздушным голосом, вымолвил: — Зачем ты вышел на улицу? — Красное. Всё вокруг стало заливаться красным цветом. Я не мог сделать и вдоха. Всё тело хрипело и запыхтело, выдавая меня с потрохами. Красным стало его вечно жёлтое лицо, красными стали изрисованные стены, красной стала лопата. Красная… Всего один удар. Один ёбаный удар, и она вся будет в пятнах крови! Надо ударить по шее! Надо разорвать артерию, чтобы он сдох побыстрее от потери крови! Быстрее! Быстрее, пока он не смотрит! Почему… Почему ты меня не слушаешься?! Почему я, блять, не могу даже сдвинуться с места?! Почему это… Почему?! Один… Один удар отделяет меня от моего счастья. Один тупой удар! Просто ударить со всей силы! Просто… Просто… Лопата с жестяным звоном выпала из расслабившихся заскрипевших пальцев. Почему? Почему я такой слабый? Почему я не могу заставить себя сделать одно движение? Хотя бы напоследок. Хотя бы один разочек, пока вся моя жизнь не закончилась. Почему? Ты говорила правильно. Я никто. Я всегда был ничтожен. Сколько бы я не старался, сколько бы не шёл к своей цели, в конце я неизбежно облажаюсь. Как и сейчас. На меня не посмотреть без слёз, правда? В темноте за скрюченной спиной сидящего человека мелькнули круглые глаза-блюдца. Они глядели с презрением и разочарованием. Они заключали в себе самую жестокую жалость, оплетающую моё угасающее маленькое сердце, не способное больше поддерживать даже такую никчёмную, совсем крохотную жизнь. Ну и чего ты смотришь, блядёныш? Я уже решил, кто я таков. Ты говорил решить, и, как видишь, я уже всё решил! Смотри! Посмотри на лопату! Я её просто выронил! Вместо того, чтобы ударить! Вместо того, чтобы один-единственный раз за всю жизнь напрячься и сделать себе лучше… Я даже не Глюк! Даже со всеми теми воспоминаниями, что ко мне вернулись, я всё ещё никто! Пустое, мокрое место. Я родился, я жил, я умер. И никому не было до меня дела. Таких же людей, как я, много? Никто не помнит их имён, никто не знает об их стараниях, никто и представить не может их страданий. И эти люди уходят куда-то в непонятное место после смерти. Они не остаются на страницах учебников в виде набора букв, их фигуры не запечатляют на картинах, их лица не впечатываются в подкорки сознания других людей. Пустые люди. Никакие люди. Даже не люди. Что я есть, что меня нет. В чём смысл? Правильно. Никакого смысла нет! В этом просто нет никакого смысла. Во всём этом. Во мне нет смысла… И никогда его не будет. Не смотри так на меня. И что? И что, что я сдался? И что, что выронил из руки оружие? И что, что не выбрался? И что, что не стал счастливым? Разве бы это что-то изменило на самом деле? Нисколечко. Я знал, что ты меня обманываешь, но надеялся на то, что ложь в один момент может обернуться правдой. Хотя такого не бывает. Колени тряслись. Я смотрел в зловещую темноту, заливающуюся красным без конца. Цвет венозной крови, тягучей, похожей на застывающий сироп. Никогда и ничего не изменится, сколько бы я не старался. Что она мертва, что она жива. Что он мёртв, что он жив. Что я мёртв, что я жив. Я устал. Тонкие руки повисли в пустоте. Глаза, направленные в имеющую свой лик пустоту, засушились. — Зачем ты вышел на улицу, я повторяю?! Зачем ты это сделал?! — он вскочил на ноги, хватаясь за мои плечи и начиная неистово трясти потяжелевшее тело. Я бездумно глянул на поджатые нижние веки и прижатые к складчатой переносице густые брови. Он выглядел взволнованным и озлобленным. С пеной у рта о чём-то расспрашивал, пытаясь разорвать мои барабанные перепонки. Слюна летела из исказившихся в бесовской гримасе губ, — Ответь мне нормально хоть один раз! Хоть один грёбаный раз! Зачем ты это сделал? — в тёмных зрачках блестел огонь непонимания. Он всегда спрашивал у меня то, на что я не знал ответа, — Опять своровал мою одежду и выскочил не пойми куда! Под дождь! Под грозу! Без разрешения! Так ещё и припёрся сюда с этой палкой. Что с тобой не так?! Что… С тобой… Не… Так.? — он скорым взглядом пробежался по мне, изучая текущее состояние. Будто осматривал куклу, — Это., — он застыл, склонив голову к полу и вглядываясь в мои ноги, — Это! Это… Они! Это точно они! Ты… Ты… Т-ты., — последнее местоимение он прохрипел незнакомым мне голосом, запинаясь. Этот голос был свинцовый, дымчатый, зажатый. Совсем не такой обеспокоенный, каким он тараторил секунду назад. Последние фаланги, которыми он удерживал меня за повисшие, разбитые вдребезги плечи, впились в бледную нежную кожу, протыкая её и выдавливая из сосудов всю кровь, окрашивающую собой серую ткань футболки. Он скрипел и извивался, как сломанная машина. Его суставы хрустели и пели что-то заунывное. Макушка, усеянная длинными волосами, тряслась, билась о мою еле движущуюся грудь, — Мои кроссовки… Зачем ты их надел? — а разве есть какой-то особый смысл в надевании обуви? Я не знал что ответить. Я молчал, — Отвечай, сука! — он закричал, заревел подобно дикому зверю, резко вздымая своё смешанное лицо. Неразличимые черты складывали в пару отверстий: открытый от крика рот, две расширившиеся ноздри и глазницы, покинутые глазами. Тёмные, без блеска, без мысли, без признака разума и человечности, обитающей в этом теле, — Нахуя ты надел мои кроссовки?! Нахуя ты… Блять! Тупой долбаёб! Как же я тебя, блять, ненавижу! — он дышал. Громко вдыхал разгорячённый красный воздух, двигая свои пальцы по моим шейным мышцам, и выдыхал его прямо мне на кончик носа. Он пропитался смердящим запашком. Весь облился красным, превращаясь в карикатуру. Он больше не был собой. Он — больше не он. Он — монстр. Такой же, как и она. Его крепкие ладони сомкнулись на моей тонкой, поломанной шее и со всей дури сдавили её. Я рефлекторно схватился за его запястья, пытаясь ослабить хватку. Но тот не чувствовал моих прикосновений и не слышал угасающего хрипа. Он душил, всё больше и больше заливаясь кровью. Его необстриженные жёлтые ногти, казалось, пробирались сквозь все мышцы, норовя вырвать их и разбросать по сторонам. Я задыхался. Я не мог шевельнуться. Мои глаза вздулись, готовясь покинуть свои орбиты и на зрительных нервах повиснусть, шлёпнвушись о посиневшие щёки. Я весь трясся под этим давлением. Голова болела. Голова ломалась. Голова исчезала. Красный свет гас, как гасли и цветные пиксели. Гасло всё. Я рассыпался в его холодных потных ладонях, как песчаная фигура, по частичкам улетая в небытие. Боль перестала волновать уже через двадцать секунд. Ещё через десять перестал волновать цвет окружающего мира. А ещё через десять я перестал волновать сам себя. Всё сменилось холодом. Нескончаемым, беспощадным холодом, прожигающим остатки моего существования насквозь и превращающим их в бессмысленный пепел. Больше ничего не будет. Меня… Н е т . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . Прибрежный шум, солёные, хлестающие рассыпчатый песок волны, отдалённый крик чаек. Морской свежий запах. Раскаты грома у горизонта. Умиротворение. Спокойствие. Благодать. Тьма. Не спи. Жуткий неприятный писк. Нарушение. Прерванный сон. Усталость. Раздражённое ворчание. Холодные отлёжанные конечности. Ледяной кончик носа. Не спи. Ты! Просыпайся. Вставай. Озадаченность. Скрежет зубов. Приближающаяся гроза. Раскалывающаяся тяжёлая голова. Вопрос. Злоба. Сгущение темноты. Ты так ничего и не понял? Неприязнь. Непринятие. Крик. Гонение. Нежелание разговаривать. Желание спать. Желание больше никогда не просыпаться. Желание молчать целую вечность. Кто ты? Звон. Писк. Боль. Удар молнии. Выпадающие от ненависти ресницы. Тряска. Бушевание. Голод. Тошнота. Нежелание отвечать. Желание продолжить сон. Желание исчезнуть. Желание не существовать. Нет, всё же ответь мне. Ответь себе самому… Кто ты такой? Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Отрицание. Вспомни всю свою жизнь от начала до конца. Вспомни, кем ты был, кем стал и кем являешься. Вспомни, пока ещё не поздно. Ты ещё можешь выжить. Отрицание. Отрицание… Отрицание… Отрицание.? Отрицание. Ты никогда не забывал, кто ты такой. Пойми уже! Хватит притворяться! Это делает только хуже! Отрицание! Отрицание! Отрицание! Ты издеваешься?! Перестань! Прекрати этим заниматься! Просто подумай хоть раз! Отрицание! Отрицание! Отрицание! У тебя всё ещё есть шанс! Один-единственный шанс на выживание. Ты хочешь выжить? Ты хочешь увидеть небо? Ты хочешь коснуться ногами настоящей травы? Хочешь, чтобы тебя согрело солнце? Сомнение. Хочешь, чтобы тебя больше не преследовали эти кошмары? Хочешь избавиться от ходячих ужасов и наконец со спокойствием улыбнуться? Хочешь покинуть чёртов Старр парк? Молчание. Тогда признайся. Расскажи мне обо всех своих грехах. Кашель. Стук дождя. Дрожь век. Усталость. Бесконечная усталость. Слёзы. Ненависть. Нежелание. Недоверие. Саморазрушение. Боль. Удушение. Рёв. Дикий страх. Переступи через себя. Расскажи мне всё, что чувствуешь. Это будет твоим последним страданием! Обещаю! Просто поверь… Пожалуйста. Ты покинешь эту тюрьму, как только вспомнишь своё имя. Страх заключения. Воскресший голос: Я… Я не хочу говорить. У меня нет никаких грехов. Я ни в чём не виноват! Разве могу быть я в чём-то виноват? Это я — жертва! Это надо мной постоянно издевались! Это меня душили, меня оскорбляли, меня ненавидели! Я ничего не сделал! Что мне вспоминать? То, как мать орала? То, как брат молча презирал? То, как отец избивал? Где тут моя вина? В чём я мог провиниться, если мир сам обернулся против меня? Я зачем-то здесь появился, зачем-то жил эту тупую жизнь, зачем-то старался, пытаясь из пыли моего существования создать что-то стоящее. Но всё это было бессмысленным! Зачем мне в чём-то сознаваться? Зачем… Мне теперь, блять, это ёбаное солнце? Зачем какая-то там трава? Зачем свободное небо? Всё это не имеет смысла. Счастье? Счастья не существует. Всё это лишь паршивые гормоны. И души не существует. Она — тоже паршивые гормоны и тупая нервная система. Во мне нет характера, у меня нет поступков; сознания не существует. Я — просто сплетение нейронов. Почему нейроны и их электрический ток, дающий иллюзию жизни, могут быть в чём-то виноваты? Я не сам себя создал. Не сам выбрал, где расти и чем являться. Я… Я же правда не сделал ничего плохого! Так ведь? Так? Не может быть иначе! Никогда не было иначе! Это они не понимали, что я чувствую! Это они меня отвергали! Это всё… Они! Они… Они! А кто это… Они? Люди! Это всё сборище уродов, которые вырастили урода и из меня заодно! Я никогда не мог быть хорошим! Никогда не мог поступать по-другому! Потому что люди сделали меня таким! Меня изменили навсегда, без возможности стать лучше. Я навечно такой, какой я есть сейчас! А какой ты есть сейчас? Я… Какой я? Я отвратительный, мерзкий, бесхарактерный, нерешительный, глупый, безнадёжный, эгоистичный, лицемерный, безвольный; идиот, ублюдок, имбецил, долбаёб, даун, урод, мразь, тварь, сучоныш, выблядок. Именно такие характеристики дали мне люди когда-то! Как видишь, каждое слово уже вписалось внутрь меня! У тебя есть ещё характеристики. Конечно, меня ещё много как называли! Мне всё это перечислять? Сейчас… Нет. У тебя есть другие характеристики. Что? Какие ещё, блять, у меня могут быть характеристики? Что за ребусы? Ты отлично с ними знаком, ведь… Ты дал их себе сам. Сам? Что за… Что за бред! Я… Я ничего себе не выдавал! Я являюсь исключительно тем, из чего меня выстроили они! Я являюсь их творением! Ну уж точно я не мог создать себя сам… Не виляй от ответа. Ты и сам понимаешь, что я имею в виду. Перестань притворяться! Ты самолично себя губишь! Что? Что ты сказал? Самолично? Я? Я самолично гублю себя? То есть, после всего пережитого, я должен смириться с мыслью, что гублю себя сам, когда во всех проблемах виноваты они? И от этого мои страдания закончатся? Бред сивой кобылы! Разве я сам сделал что-то против себя? Разве я себя убивал? Разве я себя здесь сам заточил в этом Старр парке? Разве… Это мог быть я? . . . Я не виляю от ответа. Ты просто хочешь услышать то, что придётся тебе под душе, но нет! Если судить объективно, то моей вины нет ни в чём! Мне, как многим детям, просто не повезло с семьёй, не повезло с местом рождения и телом. В общем, не повезло ни с чем! Вот я такой и вырос, взращённый обстоятельствами. Неудачливый ребёнок Фортуны! Сам в своём создании я никогда не участвовал! . . . Ну и чего ты ждёшь от меня? Признания? Речей раскаяния? Чтобы я в колени упал и молился несуществующему Богу, дабы тот меня простил? Я, конечно, тупой, но не настолько! . . . Издеваешься? Почему ты, блять, молчишь? А? . . . Сдался? Я бы тоже сдался. Ты не вытянешь из меня ничего… Ничего, что хотел бы вытянуть! Да! Так точно! Всё так и есть! Я — жертва. Я сам ни к чему не причастен. Я… Я.! Да перестань ты! Прекрати молчать! Ты говорил, что я смогу отсюда выбраться… Стоп… Сознаться в чём-то, в чём я не виноват, недостаточно? Имя? Да? Тебе нужно моё имя? Моё тупое имя? Так слушай! Сейчас я вспомню! Я вспомню своё имя и выберусь на свободу! Я покину этот Старр парк! А если ты меня обманул, так я прикончу… Того, кого не успел! Я… Сейчас… Вспомню! Я напряг расплавившиеся раздражённые борозды, что недавно так несчастно выли в желании заснуть навеки. Вспомню! Это же не так сложно? Просто вспомнить своё имя… Надо вспомнить, когда меня назвали моим именем. И кто это делал… Я помню… Отец всегда называл меня выблядком и сучонышем, перед тем, как сдох. Брат называл… Он меня никак не называл. Всегда обращался на ты. И то, только по делу. Другие? Одноклассники? Я с ними не общался. Учителя? Они меня игнорировали. Продавцы в магазинах? Они со мной даже не разговаривали. Может, ещё родственники? Тёти-дяди? Нет… Не помню… Я… Не помню! Кто называл меня по имени? Кто-то… Кто-то… Кто-то… Нет… Я… Не буду… Нет! Я не буду… Не буду! Не буду! Не буду! Я не хочу… Нет! Перестань думать о ней, мозг! Да, она называла меня по имени. Да! Но… Нет-нет-нет! Я не хочу. Нет! Перестань! Прекрати! Я не буду… Нет! Я не хочу видеть это снова! Я не хочу больше знать этого монстра! Не хочу вспоминать её холодные руки! Нет! Перестань! Пожалуйста… Уходите, воспоминания! Валите прочь! Сука! Несмотря на моё нежелание, мозг не послушался. Перед глазами встала сцена, въевшаяся в остатки разума. Она. Тьма комнаты окружала существо. Серовато-белое, сплавленное из нескольких тел. Две руки из бесчисленного количества пришитых к склизкому дряблому телу, держали мою макушку за волосы. Капельки зелёной слюны скатывались по бесформенному мясу из единственной дыры на толстом лице. Холодно. Я не хочу! Нет! Я не хочу видеть это снова! Не хочу переживать всё это заново! Почему ты не можешь просто выключиться? Зачем крутишь эту плёнку? Зачем? Это монстр! Это был настоящий монстр! Я… Я боялся! Мне было так страшно! Не я! Это был не я… Не я! Я… Я не трогал… Не трогал! Тогда это был… Был… Монстр… Я замахнулся кулаком и вдарил прямо по рукам. Вдарил со всей силы, с которой только мог вдарить. Послышался шлепок. Я ударил ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Она повалилась на пол, пытаясь сопротивляться своими руками. Я ударил ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Зачем? И что ты делаешь? Зачем это происходит? Чего ты добиваешься? Я… Защищался! Разве это не в порядке вещей, когда ты хочешь спасти свою жизнь? На меня напал монстр! Он вырвал мне волосы! Я не виноват, что пришлось… Я не виноват в том, что пришлось отбиваться! Я не виноват в том, что моё терпение… Порвалось! Я не виноват в этом! Никогда не был виноват в этом! Это точно был… Был… — Сын! Сынок! — она дышала томно, увесисто в мою постоянно движущуюся ключицу, шептала, корчась от боли и пытаясь выбраться из-под давления моего тела. С каждым ударом голос угасал. Нет! Это всё ложь! Чистейшая ложь! Это не мог быть… Это никогда не был… Это… Это монстр! Это точно был монстр! — Молю тебя, прекрати! — она закашлялась, бессильно толкая меня в напряжённую грудь и вновь выкрикивая от мокрого удара, выломавшего нос, — Прекрати! Ты меня слышишь?! Прекрат-ти! — он тряслась, изгибалась, пыталась выбраться. Но я не сдвигался. Я продолжал дубасить, с хрустом выламывая кости. В моих глазах была пустота. Она умоляла, она упрашивала, она плакала горячими слезами. Я… У неё было лицо. Постоянно бледное из-за плохого кровообращения, с тяжёлым синюшным оттенком, переползающим из-под глаз на щёки и острые скулы. Тонкие, непривлекательные, покрытые кровавыми ранками губы, редко складывающиеся в пьяную весёлую улыбку, а на трезвую голову и вовсе постоянно обвисшие в нескончаемой думе, приостанавливаемой на краткий миг только алкоголем. Неухоженные тёмные волосы, похожие на солому, собранную в веник. Красноватый вздёрнутый нос с подвижными крыльями. Длинные, глубокие носогубные борозды, кричащие о том, что раньше жизнь была другой. Аккуратный подбородок, испорченный свисающей кожей. Длинные реснички, прикрывающие желтоватые глазные яблоки. И тёмные радужки. Прямо как у брата. Она никогда не была монстром. Никогда не преображалась в существо с кучей холодных рук. Она была обычным человеком. И она молила о пощаде. Молила о спасении. Молила прекратить. А я бил. Я бил, не переставая, пока она не замолчала. Замолчала навсегда и безвозвратно. Без возможности улыбнуться хотя бы ещё один разок в своей скромной жизни. Это сделал я. Я забрал у неё возможность улыбаться. Я разнёс её кровь по ковру. Я убил. Я своими руками убил свою маму. По-настоящему убил. Я убил не монстра. Я убил человека. Живого, имеющего будущее и прошлое. Имеющего свои чувства, страхи, желания. Теперь навсегда у неё будут ледяные руки и стеклянные, бездумные глаза с потухшими радужками. Она больше никогда не посмотрит на меня с нескрываемым интересом, пока я буду кружить с дневником, в котором красуется хорошая оценка, за спиной; никогда не приготовит со старанием пересоленный и переперчённый ужин, ужасный, но в то же время вкусный, ведь она готовила его, думая о нас с братом; никогда больше не погладит по голове, как в детстве, когда я прибегал к ней с телефоном, рассказывая о любимых играх и показывая цветных персонажей. Моя мама. Она старалась. Хотя бы немного старалась для меня. А я убил её. Я забил её до смерти, превратив в кучку бессмысленного мяса. Я не хотел. Я правда не хотел… Зачем я это сделал? Зачем? Не знаю… Если бы я… Ещё чуть подождал. Всё было бы хорошо. Всё было бы… Я бы никогда… Никогда… Я убил её. Я убил свою маму! Мама! Мамочка! Мама, пожалуйста. Мама! Мамуля. Ты слышишь меня, мама? Пожалуйста, мам… Прости меня, пожалуйста. Я знаю, что ты меня не простишь, я знаю, что я не достоин прощения, я знаю, что ты меня больше не слышишь, и я знаю, что должен теперь выстрадать всю ту боль, что принёс тебе. Но, пожалуйста… Прости меня… Прости меня. Прости за всё. Прости. Мама. Моя мама. Моя мама… Я виноват перед тобой. Сколько бы я не пытался отрицать это, я виноват! Я навсегда виноват! Без возможности искупить эту вину перед тобой. Без возможности услышать твой голос вновь. Прости меня, мама… Прости меня! Мама стояла вдалеке. Посреди цветущего моря, бушующего у самого носа своей лазурной пеной. Серые тучи, маячащие над тёмной макушкой расступились. Дул сильный ветер, разносящий мои горячие слёзы по воздуху. Мамины отдалённые лопатки двинулись, и она обернулась, засверкав покинувшими реальность глазами: — Уходи отсюда и никогда больше не возвращайся, — мама топнула голой ногой, разбрызгивая воду, что постепенно захватывала её бледнеющее тело. Голос звучал как новый раскат грома, — Прощай, сынок. Прощай, мой милый Эдгар. И мама навсегда растворилась в захлёстывающих сознание волнах. Я разыскал своё имя. * Тихий стук расхлябанной обуви раздался в длинном бледном коридоре с кучей раскачивающихся на проникающем в помещение ветре дверей, за которыми слышался писк приборов, лязг шприцов и редкое угасающее напевание известных мелодий, перемешанное с кряхтением. Такое больное и одинокое место, несмотря на то, что внутри столько людей. Это место расставания, место неоправданных обещаний и обрушенных надежд. Высокая фигура с длинными волосами, сцепленными в растрёпанный хвост, пробиралась вперёд, взором касаясь номеров палат, что блестели отчуждённым металлом. Казалось, что этот коридор бессмысленно вечен, как вечны и людские бессмысленные страдания. Острый кафельный пол с редкими бурыми разводами, обваливающиеся стены, лавочки для ожидающих. Здесь было даже хуже, чем под землёй, но фигура не воротила носа. Она искала определённый набор цифр, стараясь сильно не шуметь. Сорок седьмая палата. Приоткрытая дверь была мягко отодвинута, открывая вид на скромное убранство: шесть металлических кроватей, пять их которых были застелены желтоватым измятым бельём; одна небольшая тумба со скрипящими выдвижными ящиками, на которой обычно размещались препараты; окно с тёмными узорчатыми прутьями, перекрывающими путь к свету и шумящей улице, на которой периодично раскачивались высокие каштаны. Больше ничего особенного в комнате не было. Только… Капельница, приставленная к дальней кровати, на которой покоилось бездвижное тело, прикрытое тонким одеяльцем: тёмная макушка распласталась на сплющенной подушке и, кажется, уже долго не двигалась. Фигура недолго простояла в проёме, держась за стену и нервно сдирая корку засохшей серой штукатурки, а после неуверенно зашагала вперёд. В белых лучах недавно вставшего солнца, огибающих тюремные прутья, порхали мельчайшие частицы душащей пыли, что заставляла невольно морщиться в желании чихнуть. Большие потные руки фигуры потряхивало, она прятала их за спину и вытирала о фиолетовую растянутую футболку. Было в её походке что-то тяжёлое, боязненное, пристыженное. Когда она оказалась прямо у больничной койки, протиснувшись в маленькое пространство между двумя кроватями, взгляду открылся пугающий, но чем-то одновременно и завораживающий вид. Длинная тёмная чёлка, сотканная из грязных волос, прикрывала бархатный лоб, спадая на умиротворённое лицо, расписывая чёрными завитыми линиями бледную кожу, что в некоторых местах выделялась красными пятнами-ранами, создавая иллюзию, что тело, расположившееся на дешёвом пружинном матрасе — кукла. Впавшие скулы, разодранные губы, почти разбитый вдребезги подбородок и синяки на шее. Фигура нервно сглотнула слюну, вставшую в глотке комом, и тряхнула головой, боясь задерживаться на синяках своими глазами. Рядом с прикрытым туловищем валялась нездоровая тонкая рука, расслабленная, такая же неподвижная. Фигура стояла, долго и сумрачно прощупывая взглядом знакомое лицо. Она была в сомнениях, топталась на месте, щипала саму себя, сжимала губы в плоскую линию и почти не дышала. Боялась, не понимала, не осознавала. В один миг колени подкосились, и она с треском костей, совсем бессильно рухнула на пол, утыкаясь лицом в матрас, безуспешно пытаясь его как-нибудь спрятать. Она с утекающей силой сжимала каркас кровати, молча всхлипывая и переменно дрожа от наступающих слёз. Широкие лопатки вибрировали, падали, содрогались, но не издали ни звука. Был слышен только нескончаемый шелест размашистых крон и… Биение двух сердец. Одно сердце билось тонко, глухо, еле различимо под слоем мышц и рёбер, второе резво и живо гуляло по грудной полости, толкаясь в лёгкие и передавая импульсы в настороженное брюхо. Они сокращались невпопад друг другу, одно перебивало другое, не давало разобрать чужих, отскакивающих от неровных стен слов. И фигура уловила этот сбитый ритм. Она вздрогнула и подняло красное, искажённое в мучениях лицо, на котором вырисовывались тёплые длинные дорожки, бегущие до самого подбородка. Большие, непроизвольно сжимающиеся пальцы сами собой, через усилие переползли к больной руке, охватывая её и сцепляясь на ней в крепкий, тёплый замок. Порозовевшая щека мягко прислонилась к внешней стороне ладони, по которой стали стекать прозрачные, блестящие капли, смачивающие желтоватую кожу. Два различных, но родных друг другу сердца продолжали биться, ища точку, в которой можно было бы вступить вместе, слившись в единое целое. И эта точка наконец наступила. Тело на кровати заскрипело, вырываясь из продолжительного сна. Оно легонько повернуло голову в сторону прижимающейся к руке голове и тихо, сонно пробормотало: — Доброе утро, Фэнг.