Моё существование

Вокруг густилась могильная тьма, пытающаяся забраться глубоко в мой ушной проход. Щекотно. Будто кот тычется лапкой. В момент я был готов рассмеяться, но тут же застыл. Нельзя. Прячась за выступом скошенного магазинчика с очередной сувенирной фигнёй, я поджидал тот крошечный миг, когда можно будет ринуться вперёд, не подхватив на себя чужих взглядов. По серым камням гигантской площади то и дело ходили рабочие в жёлтых костюмах химзащиты: ходили, возили за собой какие-то телеги, направлялись в абсолютно разные стороны. Будто бы развозили провизию. А я наблюдал издалека за их кукольными движениями, впивался ногтями в оранжевый кирпич, цепляя белый налёт, и наблюдал. Сколько я здесь уже стою? Не знаю. Сколько придётся стоять, пока они все не разойдутся? Не знаю. Мне уже хочется сбежать, дабы осмотреть другие части города, но голос внутри говорит, что это будет бесполезно, что там будет всё та же дребедень и ни одной зацепки и том, как покинуть эту цикличную игру, созданную моим отцом. А это светлое здание, что возвышается далеко среди клумб. Оно выглядит как раз тем, что может быть мне нужно! Поэтому я и жду. Поэтому я и стою босой, таясь в тени. Всё в той же одежде, мне не принадлежащей, всё с тем же выражением лица и в том же теле. Мне всё равно, что он наругает меня. Всё равно, на то, что он будет ругать меня! Пусть и дальше ничего не делает! Я, в отличие от него, хотя бы не сижу на месте, как запуганный кролик. Идиот. Почему я думаю об этом? Думаю о нём. Интересно, а если я снова испачкаюсь, он меня помоет? Ведь впускать в кровать грязное животное — верх невежества! И снова желание засмеяться. Тише. Тише. Тебе просто надо немножко помолчать, мой милый. Заткни свой рот. Я приставил ладонь к губам и вернул взгляд на пестристую площадь. Так будет надёжнее. Просто забудь на время о нём. Надо быть внимательнее. Иначе пропущу момент. Пропущу. Живот скрутило. Опять? Опять те таблетки? Нет. Другое. Есть. Хочу кушать. Забудь, забудь о еде, тупица, надо следить. Следить… «Все рабочие, сектор A, отключение,» — внезапно пронеслось в воздухе, оглушая. Что за пиздец? Почему я слышу это настолько отчётливо. Я огляделся. Всего секунды хватило, чтобы понять, откуда доносится звук. Громкоговорители. Такие же были в той комнате. И по ним говорил такой же голос. В прошлый раз я не обратил внимания на него, но… Я даже не могу сказать, какой он? Женский, мужской? Роботизированный или живой? Принадлежит ребёнку или взрослому? Но он до боли знаком. Может, память о нём тоже просто вырезали из моей головы? Как и всё остальное. Блять. Даже думать об этом не хочется. Как же заебали эти тупые воспоминания. Заебало вечное напоминание о том, что я уже мёртв. Мёртв… Уже. Он убил меня. Убил меня уже тогда. Сука. Группы рабочих начали разбредаться в разные стороны, составляя прямые, время от время изгибающиеся в человеческих волнах. Это выглядело так… Так странно. Так пугающе и необъяснимо. Никогда раньше я не видел подобного. Или видел, но не помню. Всё равно. Люди шли по улицам, совсем не обращая на меня внимания. Ну и хорошо! Быстрее бы, а не то плетутся как черепахи. Под куполом раздавался размеренный топот, будто шагает армия. Огромная, сплочённая армия, готовая убивать, готовая с холодом в душе сражаться, пренебрегая жизнью и честью, совсем не страшась смерти. Топ-топ-топ. А я боюсь, так, блять, боюсь того, что меня добьют, поэтому и сижу в тени, дожидаясь. Я не настолько силён, чтобы прямо противостоять ему. Я слабый, я до отвращения слаб. Слаб всем, чем только можно быть. Почему? Потому что он сделал меня таким. Это всё он. Его гены, его воспитание, его руки перекрыли мне кровь. Он. Это всё его вина. Топ-топ-топ… Шаги плавно стихали, растворяясь в воздухе и более не касаясь ушей. Я побледнел. Бежать, не бежать? Что делать? Я хотел идти к зданию, но тело пробивал холод. Мне страшно. Если меня заметит хоть один, то глюка больше не будет. Меня не будет. Я никоим образом не смогу выбраться из тяжких оков этой усыпальницы и останусь каменной маской навечно. Страшно. И от того так смешно. Быть может, это мой последний шанс? Быть может, больше никогда в жизни я не решусь выйти из той серой комнатушки? Ведь я боюсь. Мне страшно до такой степени, что сдвинуться не могу. Но надо. Надо бороться. Я пойду. Я пойду! Даже не сопротивляйся, тупое тело! Я должен! Я обязан прекратить это! Я пройду эту тупую игру и больше никогда не буду чьей-то куклой! Пройду! Давай! Ноги не слушались, но, решившись на короткий импульсивный выпад, я смог начать движение. А потом понемногу согревались застывшие суставы, жалобно скрипели разбитые колени и вырывался из груди клубящийся пар. Я начал бежать. Кости предплюсны с силой стучали о камни, раздавая дрожащий импульс по всей ноге, а я бежал как не в себя, бежал быстро, с застывшим ужасом на лице. Со лба начал тихо скатываться разбитый на капли пот, а из гортани вылетал сухой воздух, коим было наполнено пространство под гигантским куполом. Дышать было сложно, но я бежал. Быстро продвигался вперёд, не жалея ни частички своего бренного тела, и я смог преодолеть половину пути, без сомнений пробегая под аркой с приветственной табличкой. Ничего не случилось. Никакого помутнения рассудка или сковывания в движениях. Значит, можно идти дальше! Цветы, находящиеся рядом, нисколько не пахли. Будто они… Внезапно в проёме главного входа показался рабочий. Я тут же поменял направление и свалился в клумбы, прямо на щекочущие кожу лепестки, что собою хоть как-то скрыли моё присутствие. Земля была влажноватой. Вот не повезло мне. Оставалось ведь немножко. Лишь бы он меня не заметил… Хотя заметить одного-единственного человека посреди огромной площади достаточно несложно, я бы даже сказал, пиздец как легко! Надо переползти. Хотя не вызовет ли движение лишнего шума? Может, лучше просто посильнее вжаться в землю? И напряг мышцы и рукой провёл по соцветиям, чтобы лучше прикрыть себя. Цветы… Искусственные? Стебелёк легко поддался, и я смог вытянуть его из рыхлого грунта. Что? Почему тогда земля мокрая? Почему тогда здесь, вообще, земля? Я медленно повернул голову в сторону, пальцами раздвигая грунт на месте вырванного цветка. Ногти быстро коснулись чего-то твёрдого, кажется, металлического. Чего? Я сжал губы и остановил дыхание, когда сквозь розовые лепестки увидел нависающую жёлтую фигуру. Созданный из плотной, шуршащей ткани комбинезон и затонированное стекло единственного просвета не давали понятия, кто скрывается внутри и о чём думает. Быть может, я бы, блять, и понял, видит ли он меня или просто ходит рядом с клумбами, но, к сожалению, одет был он явно по погодке! Грудь застыла, я не смел дышать, следя за его медлительными движениями, за поворотами головы и скрипом коротких конечностей. Казалось, будто он вот-вот набросится на меня и воткнёт что-нибудь острое в полуголый живот. Вонзит в небольшую прослойку жировой ткани длинную иглу, прямо под пупок, повертит ею из стороны в сторону и перемешает уложенные органы, с высоким и чувственным ритмом натягивая кишки. Копошение-копошение… А я бы смотрел за этим, с ужасом ощущая каждое движение. Ощущая холод вонзившегося предмета, ощущая как по бокам стекает одинокая капелька горячей крови, ощущая, как он элегантно вскрывает меня. Страшно. Не хочу. Я не хочу! Мышцы живота непроизвольно сократились. Мягкие лепестки, держащие моё скованное тело, зашумели всего на миг. Я сжал челюсти. Слышал? Он это слышал, да? Он это слышал, блять. Не стоило выходить из комнаты. Не стоило идти на риск. Не стоило препятствовать отцу. Не стоило вообще иметь свой разум! Теперь я умру жестокой смертью. Теперь у меня из моего жалобного живота будет торчать длинная тонкая игла, согреваемая убегающим теплом мёртвого тела. Он убьёт меня постепенно, он схватит меня и привяжет. Будет пытать, пока истошные вопли не превратятся в блеющее отчаяние. «Я… Не виноват…» — буду шептать под нос, получая очередной искусный удар между органов. Не виноват. Я не виноват в этом! Я! Не! Виновен! Так почему вы продолжаете гоняться за мной! Почему… Просто… Не оставите? Он прошёл мимо. Просто прошёл мимо? Он просто прошёл мимо? Почему? Он меня проигнорировал? Я уверен, что он меня слышал. На все сто процентов уверен, что и видел! Так почему? Просто взял и оставил лежать тут. Я глядел на серое купольное небо из-под полупрозрачных соцветий. В воздухе крутилась еле различимая пыль. Быть может, сам Бог дал мне шанс на выживание в этом месте. Решил пожалеть глупое создание, заточённое в тюрьму Старр парка. Как вежливо с его стороны! Оставил мне такой подарок! Пальцы зацепили ещё грунта, полностью откопав металлическую пластину. Копать бесполезно — вот о чём мне сообщает это место. Хорошо, приму к сведению. Я поднялся. Со спины сыпались кусочки влажной земли. Я ринулся дальше, рассекая воздух. Чем сильнее я приближался к главному зданию, тем тяжелее становились лопатки, будто бы кто-то прикрепил свой тяжеленный взгляд к моей спине. Но оборачиваться нет смысла: если кто-то смотрит, уже бесполезно прятаться. Живот бурлил, издавая низкие звуки. Когда я в последний раз ел? Не помню. Надо будет чего-нибудь съесть. Хотя чего? В той комнате ничего съестного. Разве что можно ударить его головою о край раковины и полакомиться свежими петушиными бёдрами. Чёрт! Опять чуть не засмеялся! Это сбивает дыхание! Чёрт! Не надо смешить самого себя! Я постучал ледяной ладонью по разгорячённой щеке. Наверняка я полностью красный. Прямо как рак. Помню, она говорила мне нечто подобное, когда я смущался её слов. Отчётливо помню хриплый смех и нечто вроде: «Какой стеснительный! Покраснел как рак!» — в моменты произнесения подобных фраз я всегда улавливал её холодное безразличие, её дрожащее равнодушие. Она трогала мои щёки своими шершавыми ладонями, она гладила меня по маленькой голове, а я стоял, непонимающе глядя на эту улыбку. Словно кровавый полумесяц изгибались накрашенные губы, стёртые в местах соприкосновения с сигаретой. И я не понимал, что со мной. Я и стесняюсь? Я никогда не стеснялся, правда. В голове всегда была уютная пустота вместо бегающих мыслей, но лицо постоянно краснело, выдавая то, чего не существует. А она невзначай ловила эти моменты, превращая меня в актёра своей драмы. Как же это было отвратительно. Мутит лишь от одного воспоминания исходящего от нарощенных отросших и небрежно ярких ногтей. Они всегда пахли чем-то протухшим, гордо смердящим. Не представляю, насколько редко она мыла свои грязные руки. Свои грязные донельзя руки! Всегда хотелось взять кусок шипящего мыла и промыть все её грязные места. Очистить каждую часть от трупной вони, стереть мутную пелену с серых глаз, убрать чужие биологические следы. Но даже тогда она была бы так же отвратительна, как и до этого. Так же несчастна и эгоистична. Он никогда не думала обо мне, когда я каждый день мечтал о ней, запершись в свою тесную коробочку. Я с большой скоростью поднялся по ступеням. Больные колени тряслись от напряжения, но я продолжал стремиться к цели. Кисти рук надавили на ручки входных дверей, толкая огромные и увесистые куски дерева вперёд. Я влетел в тёмный коридор, спотыкаясь о небольшой порожек и падая вперёд. Двери сразу же захлопнулись за спиной. Будто бы снаружи кто-то всё это время был. Больно. Так больно. В этот раз весь удар пришёлся на рёбра и подбородок. Я неуклюж до безумия. Тело сотрясалось на холодном кафельном полу, плавясь от высоких температур, резко ощутимых в черепной коробке. Двинуться. Надо двинуться хоть на миллиметр. Надо спрятаться. Но мне так больно! Руки трясутся. Надо найти укрытие и скрыться в тени. Надо испариться. Стать невидимым. Иначе меня поймают. Странно думать, что случится, если меня поймают. Я поднял дрожавшие глаза вверх. На меня смотрели. Огромная куча каменных лиц глядела на меня сверху вниз. А чего стоило ожидать? Я же зашёл в их ёбаное логово! Да даже не зашёл, а залетел! Сквозь имитированное стекло они прожигали меня взглядами. Каждый повернулся в мою сторону, каждый не побоялся обратить внимание. Меня так это раздражает! Почему, каждый раз, как я спотыкаюсь, они смотрят на меня с таким удивлением? Будто бы в первый раз видят упавшего человека! Смотрят так нелепо и глуповато, потом подходят и спрашивают, нормально ли всё, будто бы им это интересно. Им никогда на самом деле не интересно, что со мной! Эта наигранная жалость, это лживое сочувствие в глазах на любой мой ответ, а потом снова… «А с тобой точно всё хорошо?» — Нет, блять, не хорошо! У меня всё охуеть как плохо! Зачем вам эта информация сдалась, я не понимаю? В следующий час вы уже условно забудете о том, что мне больно, послав нахер полученную информацию и улыбнувшись другому человеку. Вам всё равно, так зачем притворяться? Ведь мы даже не общаемся. Мои глаза были готовы заблестеть от злости. Снова. Снова я падаю, когда прихожу в эту тупую школу! Снова отбиваю всё, что у меня есть и получаю тысячу сожалений от этих бездушных масок! Я согнул руки в локтях, упирая ладони в пол, и кое-как поднялся. Они продолжали смотреть непродолжительное время, после все снова отвели взгляд, кажется, привыкли к моим пируэтам. А я ведь не хотел выделяться из серой массы. Чёрт. Направившись в сторону раздевалки, я встретил на пути большое зеркало, просто занимающее место на пустой стене. Отражение выглядело побитым, ободранным и грязным. Голубая, наспех застёгнутая и помятая рубашка пестрела по сравнению с остальной одеждой и моим красным лицом. На коленях виднелись пятна, оставшиеся от грязи. Грязь? Грязь. Искусственные долговечные цветы. Я поднял трясущуюся руку в страшном замешательстве и приложил пальцы к подбородку, после перебегая на губы. Упругая кожа естественно прогибалась под лёгкими прикосновениями. Грязь. То здание. Часть волос была пропитана потом, часть наэлектризовалась и поднималась в воздухе, будто пытаясь дотянуться до потолка, но на всей тёмной копне отразилось небрежное отношение в виде неотмытого кожного сала и перхоти, видневшейся у корней. Ну и что, что грязная? Мне на это всё равно. Намного важнее держать в чистоте и аккуратности свои руки. Я так ненавижу, когда белая шершавость сменяется жёлтой липкостью. И пусть даже я протру свои ладони насквозь этим ёбаным мылом — они всегда будут в идеальной чистоте. Мне это жизненно необходимо. Стоп… Мысли бегут. Что я хотел сказать? О чём я думал… Голова резко заболела, показалось, будто мозг сжался в потугах вспомнить желаемое. Я снова взглянул в зеркало, на этот раз беззаботно, не пытаясь проанализировать свой образ. Лямки рюкзака заключали в свой плен мои конечности, сковывая спину. Больно носить каждый день на плечах такую тяжесть. Точно! Земля! Я.! Я? Что? Стоп-стоп-стоп! Что? Почему? Я? Думаю так, будто хожу в школу? Я в школе? Я хожу в школу? Почему это место оказалось школой? Почему? Я не понимаю. Я… Мысли постепенно ускользают. Будто кто-то с силой вырывает каждую созданную цепочку домышлений, заставляя вновь и вновь становиться никем. Никто. Нет! Не думай! Не думай об этом! Сожми руки! Это место просто играется с твоим разумом! Тебе надо преодолеть этот жгучий ужас! Найди выход, Глюк! Найди выход! Я сжал между челюстей нижнюю губу. А ведь сколько бы не показывали в фильмах, никогда я не мог самостоятельно прокусить губу до крови! Вот прямо никогда! Как бы сильно не старался, инстинкт самосохранения не давал мне этого сделать. Быть может, если не рассчитать силу удара в подбородок, я, всё же, увижу кровь? Откушу себе губу? Я снова взглянул в зеркало, на этот раз беззаботно, не пытаясь проанализировать свой образ. Сероватого цвета глаза будто бы выгорели. Они всегда были мутными, сколько бы я не глядел на себя. Хотя я не особо помню детство. Быть может тогда они были голубыми? Я прикоснулся подушечками пальцев к нижнему веку, оттягивая его. На тонкой кожице виднелась грязь. Стоп? Грязь? Грязь… Это место… Школа? Я в школе? Почему я в школе? Я огляделся по сторонам. Люди ровными волнами ходили то туда, то сюда, собираясь группками и социализируясь вместе. Они все будто бы были на одно лицо. Ходили в одной одежде, в одной обуви, с одними и теми же причёсками, с одним и тем же макияжем, манерой речи. Смешные. Даже ещё дети. Даже низенькие отродья были похожи на них! Будто бы пытались скопировать каждую частичку одного стиля. В голове прокрутилось одно весьма замечательное высказывание: «Вот она мода!» — и именно так и было! Эта мода, проходящая среди подростков, всегда сводит их всех к одному Я. Все не только говорят, но и думают об одном и том же! Буквально становятся одной цельной пластичной массой, которую лепит кто-то сверху своими длинными руками. И это до жути смешно, ведь тогда в чём смысл называть человека человеком, если он всё ещё остаётся частью стада, неспособного к нравственной эволюции и полагающегося на решение извне? Я хотел приподнять уголки губ, смотря на пробегающих рядом и одновременно орущих первоклассников, как заметил в толпе чёрную макушку. Это был маленький мальчик, лет шести-семи, совсем сжатый в своих движениях и вылупивший глаза на округу. Он словно смотрел через вставленные в глазницы блюдца, так поверхностно и даже удивлённо. Хотя читалась в детских глазах и некая задумчивость. Реснички не сверкали на свету, ведь мальчик будто и не моргал вовсе. Аккуратная школьная форма, слишком большой для тонкой и стройной спины портфель, который наверняка был завален огромной кучей книг, и несоразмерные даже для ребёнка пропорции. Громадная заострённая голова висела на шее, как на спичке, готовой обломаться в любую секунду, а на кистях рук проступали тонкие венки. Вообще… Руки этого мальчика были по-своему странные… То ли слишком большие, то ли слишком маленькие? Почему-то сосредоточиться на них было сложно. Будто бы весомая голова и карикатурное выражение лица забирали всё внимание к себе, не давая поподробнее рассмотреть детские пальчики, что так резко сжимали лямки тяжеленной ноши, находящейся сзади. А его губки? Губки ребёнка были абсолютно безжизненны, молочноватого больного цвета, без капли крови, влитой в капилляры. Они застыли в немом жесте. Мальчик будто пытался что-то сказать, глядя в сторону, но застыл на полуслове. Он мне не понравился. Выглядел слишком глуповато и уродливо. Но было в его образе что-то знакомое… Да, знакомое. Так много всего кажется знакомым? Раздевалка, турникеты, галдящая толпа, растения в горшках, уборщицы, свистящая дверь и металлоискатель… А ещё это зеркало. Я снова взглянул в зеркало, на этот раз беззаботно, не пытаясь проанализировать свой образ. У меня никогда не было мешков под глазами, что свидетельствовало о хорошем сне. Я всегда хорошо сплю! Ничто не заставит меня лечь позже положенного времени. Мозг стабильно выделяет все нужные гормоны и валюсь на свою прибранную кровать без сознания. У меня нет того, о чём бы я мог думать на ночь. Все же люди так делают, да? Вспоминают на ночь те или иные моменты, думают, что могли бы сделать в неприятной ситуации, корят себя за нелогичность в действиях и пытаются сделать внутренние выводы: уверить себя, что всё будет хорошо, или с ненавистью желать самому себе смерти. Так вот… Я никогда этого не делал. Даже мысли в голове не промелькало. Мне абсолютно не о чем думать, нечего вспоминать или обдумывать. Меня будто бы всегда и нет? Я перегнал взгляд на свои руки. Помятый рукав рубашки был… В грязи? Грязь. Грязь? Она… Грязь… Снова. Снова, блять, я бегаю между двух сосен. Кто я такой? Почему это происходит? Это? Мои воспоминания? Это всё мои мысли? Я не понимаю! Я будто бы просыпаюсь и засыпаю снова, постепенно исчезая в этих… Мыслях. Старр парк, почему ты так жестоко играешь со мной? Почему? Чем я заслужил этого? Я не понимаю, чего я такого натворил, чтобы заслужить такое наказание? В моё теле… Два разных человека? Пальцы сцепили плечевые кости, я взглянул на кафельный, грязный от зимних сапогов, переносящих снежную слякоть, пол и задумался. Кто ты такой? Скажи мне, кто ты? Почему я мыслю твоими мыслями? Почему твои слова становятся моими собственными? Я не понимаю! Ничего не понимаю! Я до сих пор не помню ничего, но будто бы помню всё! Кто такая она? Почему я помню, как сжимал её волосы? Почему помню её краткий вздох? А он? Почему я помню столько всего про него, при этом познакомившись с ним совсем недавно? Это не мои воспоминания! Они просто не могут быть моими… Кто ты? Скажи мне? Я поднял свои зрачки вверх. Я снова взглянул в зеркало, на этот раз не беззаботно, а настороженно. За спиной стоял тот мальчик. Его безобразное лицо с грубой насмешкой впитывало в себя мой ужас. Нет, он не улыбался, но было видно, как сверкают тёмные искры в туманных бликах. Он точно хотел засмеяться. Тварь. Тварь. Тупая маленькая тварь, как же я тебя ненавижу! Что? Это… Не я. Это опять не я? Почему я… Не я! Это не я! Уйди из моей головы! Уйди! Уйди! Пожалуйста, оставь меня в покое! Оставь! Я замахнулся и ударил кулаком в зеркало. Послышался хруст разбитого стекла. Высокий, дерзкий удар, потом биение нескольких осколков о пол. Они падали и разбивались ещё на осколки. Но нижняя часть зеркала уцелела. В длинной прямоугольной раме теперь не было меня, но там отлично отражался он. Уродец. Теперь он улыбался. Уйди! Уйди! Уйди! Я не хочу тебя слушать! Уйди из моей головы! Я пару раз ударил себя кулаком в висок — не помогло. Тогда я ринулся вперёд по коридору. Всё равно на меня никто не смотрел. Топ-топ-топ. Прочная подошва стучала по полу, выдавая кружащуюся и тревожную мелодию. Топ-топ-топ. Я бил себя по голове, нещадно вырывал грязные волосы — всё бесполезно. Из носа текли сопли, из глаз сочились слёзы. И я всё повторял и повторял это беспомощное «уйди». А он не уходил. Он бежал прямо за мною — я это чувствовал всем нутром. Он преследовал моё хлипкое тело, желая вырвать сердце, а я даже дышать сейчас не мог. Голова кружилась. Я просто хочу найти ответы. Почему ты гонишься за мной? Почему пытаешься меня убить? Я хочу ответов. Я хочу увидеть свою маму. Хочу обнять семью. Хочу просто быть счастливым. Может, у меня были братья или сёстры? Может, я кого-то любил? Может, я был счастлив? Так почему я в Старр парке? Почему я не у себя дома с бархатной кружкой чая в руках и чьими-то тёплыми убаюкивающими устами у уха? Почему я в кромешной темноте этой толпы убегаю от зловещего холода? Почему я просто не могу стать… Хоть капельку… Хоть самую малую капельку счастливее! Почему! Почему? Просто… Почему? Я устал бороться. Я… Слишком устал. Лицо вмиг расслабилось. В чём смысл бороться, если ты меня всё равно поглотишь? Поглотишь белый лист без воспоминаний и пушистого шарика души внутри. Я всё равно никто. Пустое ничего вместо человека. Может, так даже будет лучше, если ты займёшь моё место? У тебя хотя бы есть воспоминания, есть знакомые… Может, ты просто лучшая версия меня? Я повалился на пол в одном из нескончаемых коридоров. Распластавши на грязи свои руки, я тяжело дышал. Просто уже убей меня. Не оставляй ни шанса на выживание моим эмоциям. У меня одна грусть на душе. Тяжёлая, неприятная. Лиши меня всех моих сожалений без пыток. Так будет лучше… Я прикрыл веки, чувствуя, как через них пытается проникнуть искусственный свет. Я устал исчезать и появляться снова среди твоих мыслей. Убей меня наконец. Просто убей. Я уже ничего не хочу. Но ничего не произошло. Где же ты? Одиночество. Куда ты исчез? Почему ты не спасёшь меня от этих страданий? Молчание. Ты предлагаешь мне остаться а Старр парке? Предлагаешь пойти самостоятельно на эти вечные мучения от нахождения взаперти? Согласие. Ты отвратителен. Ты отвратителен одним своим существом. Прекрати издеваться надо мной! Прекрати переходить из крайности в крайность! Почему ты просто не можешь убить меня? Убей. Изничтожь. Сожги дотла моё существование. Я открыл глаза и уже находился в другом месте. Лестница. По ней шагают два ребёнка. Девочка и мальчик. Девочка славно улыбается. Она выглядела очень милой. Две тонкие светлые косы, зачарованные глаза с изогнутыми ресничками, приподнятый правильный носик. Маленькие, налитые жизнью губки извивались в широкой улыбке, показывающей отсутствие некоторых зубов. Её высокий, но приятный, будто бы вылезший из советских детских песенок, голосок звучал певуче, но отрывисто. В общем, нельзя сказать, что она донельзя красива, но есть в ней это детское очарование. Что-то глубоко трогающее за нотки уставшей души. Девочка перепрыгивала через ступеньки, спускаясь вниз, в то время как мальчик шёл медленно. Она говорила о чём-то отдалённом, непонятном. А я не слушал особо. Лишь только пытался уловить каждую нотку этого тембра, уж больно он мне приглянулся, как и сама малышка. Нежные щёчки её были… Были… Срыв. Падение. Крик. Темно. Её тело падало вниз по ступеням, она кричала от боли, слышался хруст костей, сдиралась нежная кожа, бились переменно о камни пальцы. Голос сорвался. Косы расплелись, на тонких запястьях виднелась кровь. А щёчки её… Не блестели. Я застыл на месте, глядя на месиво, что скатилось вниз вместо певучей девочки. Сердце застыло на месте. Это месиво шипело: «Помоги мне… Помоги…» — я взглянул на мальчика, с которым мы поравнялись. Помоги девочке! Вызови скорую! Ей плохо, ты не видишь? Ей так плохо! Сделай хоть что-нибудь, пожалуйста! Темноволосый уродец стоял на месте и непонимающе смотрел вниз своими глазами-блюдцами. А потом… Улыбнулся? Он.? Улыбается? Он глядел вниз на кровавое мясо, а уголки безжизненных губ налились бурлящей кровью. Ты… Рад? Ты… Чудовище. Настоящий монстр. Я хотел броситься вперёд, но не мог пройти дальше. Будто бы невидимая стена преграждала путь. Я бился о неё кулаками, пытался разодрать своими короткими ногтями, даже стукался лбом — всё бесполезно. А происходящее застыло перед глазами словно расписная картина, повешенная в самой дорогой рамке на самое видное место. Всё темно: взгляд, упавшее тело, лестничный проём; одна лишь растянутая улыбка светится кроваво-красным. Она игривая, радостная. Меня начало тошнить. К носу подступал запах свежей крови. Кажется, девочка ударилась черепом. Ей чуть не разможило голову. Было видно, как в проборе, между светлыми волосиками, зияла бурая дырка. Текла оттуда мутная жидкость… Она смешивалась с железной кровью, окрашивая ещё чистую кожу. Девочка перестала говорить, а далее с её уст не срывалось даже краткое шипение. А он всё глядел своими мерзкими блюдцами. Глядел этим серым застывшим фарфором. Что с тобой не так? Почему ты не помог девочке?! Я кричал, но звуков не было слышно. Почему ты просто стоял на месте и смотрел? Почему не позвал взрослых, почему не вызвал скорую?! Ты отвратителен, отвратителен, отвратителен! Я прикрыл ладонями уши, жмуря глаза, чтобы не смотреть на труп и не слышать, как к нему слетаются жужжащие мухи. До носа всё ещё доносился запах, в этот раз смердящий, тухлый. Девочка больше не казалась такой привлекательной, какой была до этого. Теперь она была даже уродливей этого мальчика. Словно расплавленная пластилиновая масса со вставленными в неё пластмассовыми глазными яблоками и блестящими молочными зубками и накрашенными лёгким слоем розового блестящего лака ноготочками. Отвратительно, отвратительно, мне так отвратительно! Меня тошнит. Пожалуйста, заберите меня отсюда. Я не хочу смотреть на это, я не хочу нюхать это. Я не хочу. Кажется, во время разложения начало выделяться больше газа с гнильным запахом. Он опалял глаза, заставляя плакать. Я не хочу, пожалуйста. Перестань это делать. Перестань на неё смотреть. Перестань, я не хочу! Не хочу. Горячие капли скатывались вниз по разодранным щекам, тут же испаряясь внизу. Что я мог сделать? Я ничего не мог сделать! Я настолько жалок и беспомощен, что не могу сделать и шагу. Не могу. Пожалуйста, просто оставь меня в покое. Я, правда, хотел ей помочь. Я не знаю, что со мной случилось! Я не знаю, почему я не захотел сделать и шагу! — Ты всё прекрасно знаешь. Ты наслаждался её болью. Ты получал неимоверное удовольствие, когда смотрел на то, как она умирает от своей неосторожности. Тебе нравилось смотреть на то, как она теряет всё своё очарование и становится омерзительным куском холодного мяса, который е невозможно полюбить. Ты блаженствовал при виде испряющейся детской души, — Я? Я правда? Мне правда это нравилось? Мне… Настоящему? Я… Не помню… Кто я? Кто ты? Почему ты говоришь со мной? Почему противоречишь мне? — Я — это ты, — Но как ты можешь быть мной, если я это уже я? Я уже сам являюсь собой! — Ты лишь моя часть, — Голос раздавался прямо в голове. Он разборчиво вышёптывал каждое слово. Нет! Я это я! Я это не ты! Я не могу быть частью тебя! Быть частью такой омерзительной твари! Я нахмурил брови и раскрыл сжатые веки. Всё вокруг было мутным, кроме него. Мальчик смотрел своими серыми глазами прямо на меня. Он прятал руки за спиной, склонив голову к правому плечу, — Ты — моя часть. Поэтому я не могу убить тебя. Убью тебя — убью и себя, — Чужая верхняя губа приподнялась, оголяя маленькие жёлтые, далеко расставленные друг от друга зубки. Как это может быть? Я не могу быть частью тебя просто физически! Мы разные люди! Мы разные! Я трясся в отчаянии, — Ты — часть меня. Самая отвратительная и слабая часть меня. Из-за тебя я страдаю больше всего. Если бы тебя вовсе не существовало, было бы лучше, — Я непонимающе моргал. Уши схватил вакуум, будто бы я находился в космосе. Кто я? — Ты — Глюк. Поганый сбой в программе, который лишь мешает мне. Каждый раз, когда ты о чём-то задумываешься, каждый раз, когда двигаешься, мне становится плохо, — Я? Я делаю тебе плохо? Пальцы впивались в первую попавшуюся часть тела, пытаясь найти опору, но будто бы проваливаясь в пустоту. — Не двигайся. Я должен управлять, потому что ты лишь ошибка, — Управлять? Управлять чем? Я двинулся, — Стой смирно, Глюк. Я посажу тебя не место, заперев обратно в тёмную комнату, — Нет! Ты не ответил на мой вопрос, уродец! Мальчик застыл на месте. Его неаккуратные брови медленно сползли к переносице, — Я сказал тебе перестать. Стой на месте. Ты мне мешаешь, — Нет! Я не буду стоять на месте! Я не буду! Я ринулся вперёд на мальчика, замахнувшись кулаком и со всей силы вдарив по его детской роже. Она исказилась, начала покрываться пикселями и стала больше похожа на морду взрослого мужика, крайне неприятного на вид. Маленькое тельце отлетело в сторону, ударившись о стену. Я тяжело дышал, нос заложило. Я… Ударил его? Я ударил? А кого я ударил… Я ударил самого себя, да? Ударил свою часть? Или ударил создателя? Быть может, это был сам Бог в теле ребёнка? Но я просто не мог стоять на месте, когда он несёт такой бред! Тем более… Тёмная комната. Эта вечная чернота, поглощающая душу. Я не хочу туда возвращаться. Я не помню, сколько я там сидел, но явно много, и это были отвратительные ощущения. — Зачем т-ты это с-сделал? — Его голос будто бы менялся с каждой буквой на мужской, грубый, тяжёлый. Кулак зудел от боли. Я будто бы разбил костяшки об его лицо. Больно. Но я даже смотреть на тебя не хочу. Не хочу слышать твой голос. Я просто хочу свободы. Хочу выбраться из этого тупого Старр парка. Хочу увидеть свою семью, обняться с мамой, вкусно покушать. А потом принять тёплую ванну, хорошо отмывшись от грязи, и лечь в мягкую кровать. Я не хочу находится в четырёх серых стенах, лёжа на твёрдых пружинах, что хотят пробить мою спину насквозь. Я не хочу пытаться согреться под тонким одеялом. Не хочу есть те сопли. Мне что, так много нужно для счастья? Почему ты продолжаешь держать меня в этом вальере как животное? Почему держишь нас всех тут? Я помню их лица, помню застывшие выражения и одинаковые фразы. Они все несчастны. Они все просто хотят вернуться к жизни, так почему, Старр парк? Почему ты заставляешь нас умирать снова и снова, избивая друг друга до полусмерти? Почему ты берёшь над нами свой контроль? — Ты мыслишь неправильно. Единственный заключённый этого места., — Слова доносились от откинутого тела, — Это ты, — Я застыл на месте, потирая холодные ладони. С чего бы только я? Кто тогда все эти чёртовы куклы? Откуда тут ещё бойцы, откуда рабочие, откуда… Тут появился он? Он-то! Он-то точно живой! С чего бы здесь находился один лишь я? — Это твоя тюрьма, Глюк, — Нет! Это не только моя тюрьма! Мы все здесь заперты по твоей вине! Мы все тут из-за тебя! Я подошёл к мальчику и замахнулся над ним снова. Мой лёгкий кулак оставил тяжелую вмятину на мягкой щеке. Отвечай, что ты имеешь в виду! В его глазных яблоках не было зрачков и радужек, но при этом он словно продолжал смотреть на меня. Отвечай! Говори! Говори! Говори, мелкая тварь! Я продолжал нещадно избивать его по лицу, но он молчал. Говори! Тот человек точно живой! Он хочет выбраться со мной! Быстро говори, где находится выход! Или я ещё раз… Ударю. Он улыбался. Лицо исказилось до невозможности. На подбородке появилась щетина, ноздри вытянулись и расширились, общий оттенок кожи сменился с бледного на розовато-подвыпивший, — Ты не посмеешь, ведь ты всего-лишь глупый Глюк. Осознаёшь ли ты, что являешься частью меня? Убьёшь меня — убьёшь и самого себя, — Я глядел на него с презрением, — Ты умрёшь, Глюк. Умрёшь от своих же рук! Такой тупой, что даже смешно! — Я замахнулся и ударил ещё раз, — Бей сколько хочешь, но ты… Никогда. Отсюда. Не выйдешь, — И я ударил снова. Снова и снова, снова и снова, снова и снова, снова и снова. Я бил его и бил. По лицу, по рукам, в грудь. А он всё улыбался стальной насмешливой улыбкой, изредка выдыхая из лёгких запах алкоголя и чего-то протухшего. Я всё равно продолжал бить даже тогда, когда мои руки уже посинели от ударов, когда сил оставалось только на лёгкое прикосновение, лишь отдалённо похожее на удар. Я не хотел останавливаться, пока он не скажет мне, где выход. Я тр упорно кричал, то строго прожигал взглядом. Ничего не помогало. Удар-удар-удар. Мне становилось всё хуже. Мозг хватал то жар, то холод. Я сходил с ума, смотря на это исковерканное лицо. «Я не твоя часть» — настойчиво крутилось в голове перед тем, как я обессиленно разжал кулаки. — Успокоился, сволочь? — Он ещё мог говорить и звучал как ни в чём не бывало, а я вымотался настолько, что всё перед глазами вертелось, словно я сидел на карусели. Не успокоился. Ни на промилле не успокоился! Я просто немного отдохну и буду избивать тебя до того момента, как ты не освободишь нас всех, — Ты тупой? Я же уже сказал, блять, что никаких «нас» не существует. Ты в этом мире абсолютно один, — Нет. Они живые. Я точно видел. Я разговаривал с одним из них! Он хотел отсюда выйти! — Все эти люди — ты. Они тоже часть тебя. Ты всегда разговариваешь только сам с собой, — Я не буду тебя слушать! Не буду! Я уверен, что выход есть, и я смогу всех спасти из лап Старр парка! — Возомнил себя героем? Ты ведь хочешь спасти только свою шкуру, признайся. Ты хочешь сам выбраться на свободу. Но подумай хорошенько. Ты же сам сюда себя и запер, — Я не слушаю! Я тебя не слушаю, уродец! Прекрати молоть чушь! — Ты лицемер. Ты настолько лицемерный, что даже мне уже противно слушать твои слова. Сначала вспомни, кто ты… А потом думай, выходить тебе или нет? — Я тебя не слушаю! Не слушаю! Я закрыл глаза, а когда открыл их… Снова оказался в другом месте. Тёмно-синяя крохотная комната с небольшим окном, выходящим к звёздному небу. Надоело. Мне уже надоело это! Хватит бросать меня то туда, то сюда! Я не собираюсь играть с тобой в эти игры! Порывы взбалмошного ветра трепали то подымающиеся неестественно высоко, чуть ли не к самому потолку, то падающие без жизни ажурные жалюзи. Тонкий цветочный узор искрился под ночным тусклым светом, чем-то напоминая сугробы только что выпавшего снега, совсем не тронутого, девственно-белого, влекущего. Впервые ночь была так светла своим постоянным мраком. Впервые она встречала меня звёздными приветливыми объятиями, просачиваясь сквозь приоткрытую верхнюю форточку в сжатое помещение. Белая ночь, ни на что не похожая непорочная, белая ночь, которой я вверял все свои мысли безвозмездно. Злоба притупилась спокойной прохладой. И эта, на первый взгляд, ничуть не знакомая мне комнатушка превратилась в место, где я проводил годы своей жизни в безуспешных попытках заснуть. Я помнил это огромное окно, закрытое ржавой узорной решёткой снаружи, которое невозможно было отворить из-за отсутствия ручки, помнил скромную, покрытую потной простынёй койку, служившую храмом размышлений в неспокойные ночи, помнил каждый потрескавшийся уголок сероватой плитки, которой был выложен вечно холодный пол. Я, к величайшему своему удивлению, помнил это место как свои пять пальцев. Помнил настолько хорошо, что мог бы двигаться тут с закрытыми глазами. Только было одно существенное отличие. Луна никогда не была настолько велика, чтобы её свет мог обрамить каждую трещину на оштукатуренных стенах. А теперь она светила прямо как лампочка! Будто бы включилась специально для меня. Я кратко сглотнул ком, застрявший в горле. Мои ноги… Снова были голые. Холод. Такой резкий холод. В мозг ударила боль, и я поспешил к кровати, на которую поспешно забрался, погружаясь в жидкое одеяло и прикрывая им же свои бледные озябшие плечи. Это шутка, да? Почему я снова тут? Почему я опять вижу эту отвратительную тюрьму? Почему опять обречён на бесконечное заточение? Не хочу. Я не хочу здесь находиться. Откуда ты узнал о моих страхах? Как понял, что я ненавижу это место? Это промывка мозгов, верно? Ты просто промыл мне мозги. Я не знаю, как, но точно как-то промыл и запер меня здесь, маленький уродец. И теперь я не могу сделать и шагу. Это всё ты! Ты! Ты! Ты! Только ты! Перестань издеваться надо мной! Чем я заслужил эти страдания? Я никак не провинился! Я ведь даже не помню, кто я! Ко мне не должно быть никаких претензий! С чего бы пустому листу, как я, попадать в это место? Верни меня обратно. Ты ведь работаешь на отца, да? … Почему ты молчишь? И что мне теперь делать? Вспомнить, кто я? Да ничего я не помню! Ни капли! Ни процентика! Ни промилле ёбаного не помню! С чего бы мне вдруг взять и вспомнить? Просто взять и вспомнить! Хер я ещё вспомню, блять! Ничего я не вспомню! Я потерял всю свою память! Я буквально никто! Я пуст! Ничего во мне нет! Так выпусти меня отсюда! Выпусти! Выпусти! Выпусти! Ноги тряслись от исступления. По губам готова была потечь жёлтая желчь. Урод. Урод. Урод. Урод. Урод. Ты такой урод. Мелкий ублюдок без сердца. Ничтожество! Делай то, что тебе говорят, или я всё здесь разгромлю! Я разломаю эту чёртову кровать, распотрошу матрас, собью штукатурку со стен. Я проломлю пол ногами, если ты меня не выпустишь! Верни меня обратно! Верни меня домой! Верни домой! Верни… Домой? Дом? Дом… Дом. Где мой дом? Я схватился руками за голову. Нервные импульсы привели меня к бесконечной панике, что преследовала моё тело всю сознательную жизнь после того, как она… Я… Я. Я? Почему я? Почему такие мысли? Откуда это всё взялось? Почему? Тело пробрала дрожь. Сероватая кожа обуглилась после того, как луна за окном испарилась. Я… Совсем схожу с ума, да? Это место. Я его помню. Я его хорошо помню! Мои воспоминания. Я помню. Я помню пресную, безвкусную еду, что нам выдавали на подносах, помню тяжёлые тела, что стучались головой об пол, оставляя за собой след из пены, стекающий вниз по красному коридору, помню смуглые улыбки женщин, имеющих острый, совсем не сочувственный взгляд. Помню. Я всё помню! Каждое ощущение. Безмерный голод. Душащую жажду. Отсутствие мыслей днём и исписанный невидимыми буквами потолок после. Это место слишком долго сдерживало меня, постепенно убивая. Или я сам убивал себя здесь, взаперти? Не могу вспомнить. Помню всё, но, почему я оказался здесь и что это за место, не помню. У меня есть прошлое. У меня есть такое прошлое… Я, кажется, оказался здесь далеко не просто так. Ноги обожгло морозом, когда я вновь вступил на пол, но лишь больше тратить своё драгоценное время здесь я не мог. Надо было двигаться дальше. Я помню, где располагался выход! Помню, что за чудовища находятся за каждой из дверей в протяжной змее комнат. Помню. И, самое главное, я помню дом. Я помню то место, где обитал. Мой дом такой же небольшой, как и комнаты в этом здании, но его можно описать скорее как скромный, а не угнетающий недостатком пространства. Он заполнен кучей шкафчиков, настенных и напольных, в которых хранятся мелкие бытовые вещи, указывающее на обитаемость дома. Кучка различных полотенец, аккуратно сложенных на полочку и имеющих дефекты, проявившиеся в процессе пользования, как, например, дырочки, потёртости. Я помню, как она аккуратно натирала одним из вафельных полотенец, раскрашенным петушками на зелёном фоне, мою тарелку, что я поставил в раковину, так и не помыв. Помню, как по розоватым рукам стекали холодные капельки, раздражающие кожу докрасна. Как они бережно обращались с посудой, которой всегда было в дефиците. Помню множество специй, стоящих высоко-высоко в недосягаемых стеклянных баночках, до которых могли дотянуться лишь её опрятные ноготки. Она всегда пересаливала еду, поэтому приходилось хлестать воду бутылями, пытаясь ещё при этом и заглушить жгучий красный перец. В её руках даже любая, даже самая пресная каша превращалась во что-то неразличимо страшное на вкус, поражающее рецепторы напрочь. Помню небольшой холодильник, умещённый в самый уголок. В отделении морозильника на протяжении четырёх лет лежала упаковка креветок, которую она когда-то купила за гроши на распродаже и так и не решилась съесть, а в главном отделении находилась парочка соусов и постоянный кочан капусты, из которой варились благоухающие щи, которые уплетались почти в один миг под добрый смех. Она всегда с теплотой глядела на то, как мы уминаем ложку за ложкой, пытаясь не умереть от количества перца, набуханного к капусте. Я вышел за пределы серых стен, оказываясь в красном коридоре. Вот тут налево, потом до конца коридора и вниз по лестнице. Я помню свою с братом комнату, разделённую на две разные части, скреплённые одним рабочим столом, кое-как размещающимся около окна. Мой шкафчик с нижним бельём был верхним справа, а брата нижним. И у брата он всегда клинил при открытии, создавая неприятный металлический лязг, из-за которого с утра хотелось просто закопаться в подушки, ведь брат вставал слишком рано в отличие от меня. По стенам были развешаны цветные плакаты с Трансформерами, из-за которых мы когда-то поругались и не разговаривали больше трёх дней, ведь оба хотели с Вектором Праймом, а не с каким-то там Лэндмайном. В итоге, он уступил мне, когда ему пригрозила она, ведь я был младше, а «младшим надо уступать». Помню ещё, что пол в нашей комнатке был чуть ли не стёрт, поскольку брат постоянно занимался на нём своими физическими упражнениями, вроде бы, это было кунг-фу? По-крайней мере, он сам так говорил, продолжая размахивать своими ногами в воздухе. Я всегда думал, что эта увлечённость боевыми искусствами ему идёт, ведь его азиатская внешность отсылала к Джеки Чану. Желтоватая кожа и миндалевидные глаза ему достались от его папани, которого я ни разу в жизни не видел даже. Да и не хотелось бы. По рассказам брата он был тем ещё «лжецом, бабником и козлом». При этом, она всегда молчала о человеке, от которого у неё был первый ребёнок, будто бы даже вспоминать не желая. Помню забитые бумагами с кучей хорошо выполненных заданий и красующимися в уголках красными отличными оценками полки. Брат редко хвалил меня. Слыша за ужином об очередном успехе, он, так же, как и она, просто молчал, изредка бросая косой агрессивный взгляд к моим пустым в процессе трапезы глазам. Кажется, он завидовал тому, как просто у меня всё складывается с учёбой, ведь ему приходилось урывать своё «удовлетворительно» кровью и потом. Помню каждый его искажённый злобой взгляд. Помню поджатые веки и губы. Помню тихие всхлипы ночью с его стороны комнаты и мокрую даже под утро наволочку, на которую взглянул мельком, когда брат уже проснулся и убежал на улицу. Лестница бесконечно продвигалась вперёд, увлекая меня в тёмную пустоту. Но я и не сомневался в том, что скоро выйду отсюда целым и невредимым. Пройду меж прогнутых прутьев забора и вернусь домой. И всё будет так же, как и было до этого. Я помню дом только вечером и утром. Озарённый тонкими оранжевыми лучиками, он принимал меня вовнутрь, чтобы вновь выпустить на улицу, и наоборот. И она встречала меня с пустым лицом, лишённым человеческих черт, гладила меня по голове, сжимая тонкие волосы меж своих пальцев, вырывая некоторые из них и смеясь тому, что я «линяю», а после рукой затягивала внутрь. Холодной, неприятной рукой, кукольные прикосновения которой приходилось не принимать с ответной лаской, а выносить на себе. Её руки всегда казались заполненными кучкой кровеносных сосудов, хлюпкой связкой мышц и губчатыми косточками, но на деле они были полые внутри. По-крайней мере, это ощущалось именно так. Или же, они будто были набиты стекловатой или монтажной пеной, которую можно было бы выскрести изнутри и использовать полученную ёмкость как стакан. Я терпеть не мог, когда она приближалась ближе чем на пару метров после того, как услышал от брата о том, что этими руками она трогает незнакомых мужчин, но отказаться от контакта просто не мог, ведь она была единственной, кто проявлял малейшие знаки внимания ко мне, пусть они и были поддельными и ветреными. Я терпеть не мог, когда она своим сахарным голосом провожала нас с братом в школу; вообще, терпеть её голос не мог. Высокий, склизкий, отвратительный. Такой грязный. Ей бы стоило промыть рот мылом перед тем, как пытаться притворяться святейшим ангелом, когда внутри она полностью состоит из стекловаты. Что она, вообще, нашла в моём отце? Зачем решила зачать меня? Почему породила такого как я на свет? Ведь мой отец урод, она сама уродка, и я родился уродом. Почему? Почему просто нельзя было прекратить воспроизводить себе подобных, которых даже любить не умеешь? Почему нельзя было оставить мир для красивых и здоровых людей? Почему надо было создавать свиней, как ты говорила про нас с братом? Почему? Почему ты так жестока? Почему ты так нелюдима и бесчеловечна? Терпеть не могу. Терпеть не могу тебя. Тупая, тупая, тупая, тупая, тупая. Ты такая тупая, блять. Вот и выход с зелёной погасшей надписью. Я примкнул к тяжёлой металлической двери плечом, отодвигая щеколду и толкая её вперёд. Она легко поддалась. — Ты собираешься думать о своём будущем? А, милый мой? — сахарный голос разнёсся где-то в подкорках сознания. Я быстро прожимал кнопки клавиатуры, набирая текст, а после запуская очередной раунд игры. Резкие щелчки мышки и звуки стрельбы в наушниках приглушали сказанное, но, честно, я и слушать уже эти чёртовы бредни не хотел. Пусть она говорит что угодно, но лишь бы только не пыталась вывести меня на очередную бесполезную ссору, каждая из которых всегда заканчивается тупыми обидками. Я и так устал после учёбы, а её голос раздражает больше чем любой другой, — Сынок! Сыночек, слышишь ты? Или опять запустил эти свои стрелялки? Ничем в жизни больше не занимаешься кроме своих стрелялок! — как назло, она, игнорируя существование моего личного пространства, вторглась в него своим интересующимся безразличием. Теперь она стояла прямо за моей спиной и даже сквозь расстояние я мог ощутить морозец, исходящий от её сухого тела и ощупывающий мою спину. Когда она так вставала, всегда было страшно обернуться, ведь казалось, что сзади стоит не живой разумный человек, а давно начавший сгнивать труп, только поднявшийся из могилы по счастливой случайности. И вот теперь он своими желтоватыми ногтями-полумесяцами, с облезшим наполовину красным маникюром, впивается в твёрдую спинку дешёвого кресла, только и подыскивая момент, чтобы впиться в твою шею почерневшими зубами. По трапециевидной мышце прошлись неприятные мурашки. — Ну так что? Мне этот твой компьютер выключить, чтобы ты со мной поговорил наконец о своём будущем? — Лгунья, притворщица, кукла. Тебе на самом деле ни на каплю не интересно, уже завтра ты забудешь, как меня зовут, сколько мне лет, и на кого я учусь. Я уж молчу про мои предпочтения в еде, одежде и фильмах, ты их никогда и знать не знала. Да даже сам факт того, что мы с тобой имеем родственную связь, ты позабудешь, пока будешь в очередной раз блевать в унитаз на ночь после коньяка и просить принести тебе попить. Ты забудешь всё в своих больных конвульсиях, в своей смеющейся улыбке. Ты просто никто, пустая оболочка, изображающая жизнь. Я сохранял партизанское молчание, но указательный палец начал сам по себе прожимать левую кнопку мыши сильнее, так, чтобы щелчок превратился в исступлённый стук. Я уже привык. Надо просто переждать и ни в коем случае не вступать с ней в диалог, иначе начнётся полная промывка мозгов. Она опять начнёт затирать про то, какой мой отец уёбок, потому что свалил от нас, какой мой брат уёбок, потому что свалил от нас, какой её первый муж уёбок, потому что свалил от нас. И какой же я уёбок! Ведь я тоже планирую свалить! Планирую оставить этот обросший вещами дом, оставить каждое из воспоминаний и её в том числе. Я не хочу больше чувствовать её рук на себе, не хочу помогать ей, не хочу видеть сцен. Я никогда её не любил и никогда не полюблю, так почему я должен оставаться здесь до последнего, лишь бы только помогать ей? Все проблемы её недееспособности вызваны ей самой же. Кто её заставлял начинать бухать? Кто впихивал в губы сигареты, прижимая их фильтрами прямо к резцам? Кто обязывал её переезжать в эту глушь и постепенно сойти с ума в запертом душном помещении, окрашенном в жёлтый? Кто? Где этот человек? Покажите мне его! А? Да! Он стоял прямо за моей спиной. Искажённый, смешавшийся напрочь образ, уже ни на женщину, ни на мужчину не похожий. Весь тёмный, грузный, но с непропорционально длинными руками и острыми ногтями. Вот! Вот он виновник всех бед! Виновник не я, виновник не отец, виновник не брат и даже не любой из её окружения! Она сама! Она сама превратила себя в это подобие человека! — Значит, я выключаю компьютер! Честное слово, не взглянул, не поздоровался даже, а сразу побежал к этому своему компьютеру. А кто внимание бедненькой-старенькой мне уделит? — В нос ударил неприятный запах кожного сала, она нагнулась, чтобы нажать на кнопку выключения, располагавшуюся на системном блоке. Вот сука. Тупая шваль, блять. Она, блять, меня совсем не понимает? Я зажал одну из клавиш до скрипа и сбросил наушники, отталкивая её руку, уже потянувшуюся к заветной кнопочке. Да пошла ты нахуй со своими выключениями компьютера! Мне уже не пять лет, опомнись! — Решил, значит, хоть как-то со мной поконтактировать? Как замечательно! — Мой взгляд упал на монитор, если это продолжится, то я проиграю очередную катку. Надоело. Надо быстрее избавиться от неё, — Ещё и так смотрит на меня, будто я совсем чужая! Аленький цветочек, ну вымолви словечко, — она хрипло расхохоталась, чуть двинув своей рукой, и только в этот момент я осознал, что держал её. Собственный пальцы как ошпаренные отскочили от её ледяной кожи. — Я не буду с тобой разговаривать, я устал, — Заебало такое отношение. Нельзя просто оставить меня в покое? Нельзя не говорить со мной, не трогать меня, не заходить в эту комнату просто так? Зачем всё это? Зачем ты это делаешь? Будто бы в этом есть смысл. Хотя всё твоё существование бессмысленно. — Устал, значит? Значит, как в компьютеры свои играть, так он с радостью, а со мной поговорить — «устал». Что это за пренебрежение? Я тебя вырастила. Я тебя кормлю и пою. Я тебя одеваю и даю тебе всё, что захочешь! А он ещё и минутки уделить мне не может. Что за свинская неблагодарность! — Она разразилась, словно гром. Как всегда. Зачем я только что-то сказал? Теперь она не заткнётся. Ну что за хуета. Сначала батрачу весь день, а только прихожу отдохнуть — ей сразу внимания подавать. Была бы возможность, я бы первым делом уехал от тебя, как это сделали все остальные, но, к сожалению, я младший в этой семье дураков, — Вот ты недавно попросил эту кофту модную! И ты её получил! А я как не попрошу поговорить со мной — так ты всегда устал, всегда нет настроения. Нет, чтобы минуточку. Одну крохотную минуточку, — Я глядел за тем, как на экране пробегали сообщения от моего тиммейта в Дискорде. «Поссать отошёл? Очень неудачный момент для природных позывов». Да пошёл ты нахуй, хватит писать эту отвратительную хуйню, мы с тобой и месяца не знакомы для таких глупых шутеек. Я поджал губы, не в силах надеть наушники. Одно движение, и она взорвётся, словно шарик, от своей злости. — Нахал. Такой же бессовестный нахал, как и все твои родственнички. Тоже хочешь бросить меня здесь совсем одну? Бросить беспомощную женщину одну-одинёшеньку! Предатель! — Я тяжело вздохнул, прикрывая глаза, а после вздрагивая. Её руки снова вернулись на спинку кресла, начиная его раскачивать. — Зачем ты психуешь здесь? Иди и психуй себе спокойно в своей комнате. Я-то тут при чём? — Чёрт, сказал же себе не ввязываться. Ну сказал же! Теперь всё; теперь опять начнётся этот бесконечный круг бессмысленных слов, бессмысленных восклицаний и оскорблений. Чёрт. Ну что за хуйня. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Как же мне это надоело! Терпеть тебя не могу, сучка, ну давай, вываливай весь свой остывший разум! Давай, неси очередную околесицу! Ты же ничего больше не умеешь! Тупая блядь. Ты не умеешь следить за домом, не умеешь следить за детьми, не умеешь даже следить за собой. Единственное, что у тебя получается великолепно, так это наезжать на людей просто так и брызгать слюной при очередной истерике. И всё. Больше ничего! Ты зря училась читать и считать, зря училась в школе, зря общалась с другими людьми, ведь это всё тебе не пригодилось для дальнейшей жизни! Ведь единственное, что ты делаешь, так это сканируешь покупки на кассе, улыбаешься покупателям, а потом срываешься на свою семью дома. Тварь. — Значит, я теперь и психую? — Заебала. Как же ты меня заебала, — Нашёлся умник! Малолетний выродок! Ещё молоко у тебя на губах не просохло, чтобы в таком тоне со мной разговаривать, — Она раскачивала кресло всё сильнее, приводя мои вспотевшие руки, что пальцами въедались в поверхность стола, в окоченелое движение. Всё тело будто покрыто льдом, а голова горит ярким пламенем. Глаза готовы налиться кровью. Когда это закончится, наконец? Когда ты уйдёшь отсюда? Я поджал губы, наклоняя голову вперёд. Длинные пряди тёмных волос, выпадающие из хвостика, немного прикрыли обзор. На экране кто-то отправлял гнусные смайлики, потому что я слишком долго стоял в афк: — Ты без меня никто, запомни это, — Нет. Заебала. Как же ты меня заебала, тупая идиотка. Как же я тебя ненавижу. Когда же я наконец смогу свалить из этой жизни? Когда я увижу хоть малейший просвет? Хоть малейшую полосочку света? Почему я вынужден гнить в этой комнате днями напролёт, собирая на себе всю ту грязь, что она оставляет своими руками? Почему я просто не мог родиться другим человеком? Почему не мог попасть в благополучную семью? Почему не мог просто стать счастливым? Почему всё происходит именно так? Такими темпами я умру. Я умру от этой пыльной дыры. Умру от её прикосновений. Поскорее бы… Поскорее бы уже начались экзамены, и я закончил школу, перейдя в универ. Тогда я смогу съехать и забыть всё это как страшный сон. Я больше никогда с ней не встречусь. Никогда не увижу пустого лица и длинных рук! — Я никогда не хотела, чтобы ты рождался. Не хотела работать ради твоего обеспечения и тратить молодость на бытовуху. Но ты, бесёнок, таки родился. Папаша твой презервативами пользоваться не умел. Урод, — Если бы ты не ложилась под каждого встречного, то и я бы не появился. Да и аборт никто не отменял! Ты сама виновата в том, что породила меня. Ты сама виновата в том, почему я теперь вырос таким отстранённым! Это всё твоя вина! Твоя, твоя и только твоя! И как теперь ты можешь требовать что-то от меня? Как ты, блять, осмеливаешься так со мной обращаться после всего, что уже сотворила? Ненавижу. Ненавижу тебя всей душой. Лишь бы ты уже подохла от своего коньячка на ночь. Или свалила нахуй к очередному мужику. Тебе же двух неудачных абортышей явно не хватает для полного самоутверждения, — Я знаю, что ты такой же как твой папаша. Такой же еблан и пиздабол. Поматросил и бросил меня как тряпку, — Ты ничего обо мне не знаешь. Ты никогда не хотела меня знать и не старалась понять. Ты всегда относилась ко мне с этим твоим безразличием. Каждый ёбаный раз, когда я пытался привлечь твоё внимание, ты всегда отвлекалась, либо просто игнорировала. Так с чего ты меня знаешь? Откуда, блять? Ниоткуда! Ты меня не знаешь! Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу. Ненавижу: — Ты меня хоть слушаешь? А? — Её руки… Руки… Они легли на мою голову. Они снова впились в мои волосы ногтями. Снова обожгли холодом. Отвратительно. Отвратительно. Отвратительно. Она медленно сжимала мои сальные волосы, с оттягивая их, из-за чего моя голова начала свешиваться назад. Я распахнул ресницы, весь дрожа от прикосновений. Она. Тьма комнаты окружала существо. Серовато-белое, сплавленное из нескольких тел. Две руки из бесчисленного количества пришитых к склизкому дряблому телу, держали мою макушку за волосы. Капельки зелёной слюны скатывались по бесформенному мясу из единственной дыры на толстом лице. Холодно. Время застыло всего на один кратчайший миг, за который я успел пережить всю свою жизнь сразу. Страх. Боль. Ненависть. Страх. Боль. Ненависть. Страх. Боль. Ненависть. И постоянный холод. Холод повсюду. Он окружает меня, вороча потроха. Отпусти меня. Слышишь? Отпусти меня! Отпусти! Отпусти! Отпусти! Отпусти меня, блять! Я схватился за одну из рук, пытаясь оторвать её от скукожившихся прядей, и силой дёрнул в сторону. Отпусти меня. Отпусти меня! Пусти, блять! Пусти! Пару волосинок полетело в сторону. Она оторвала их с кожей. Больно. Больно. Так больно. Сука тупая, я тебя ненавижу. Ненавижу за всё, блять! Я оторвал вторую руку, зубы скрипели от злости, из ноздрей валил пар. Я замахнулся кулаком и вдарил прямо по рукам. Вдарил со всей силы, с которой только мог вдарить. Послышался шлепок. Я ударил ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Она повалилась на пол, пытаясь сопротивляться своими руками. Я ударил ещё раз. И ещё. И ещё. И ещё. Шлёп, шлёп, шлёп. Тупая сука. Тупая, блять, сука. Как же я тебя ненавижу тварь. Шлёп, шлёп, шлёп. Вот то, чего ты заслуживаешь. Получай своё внимание. Шлюха. Шлёп, шлёп, шлёп. Я бил не переставая. Всё в темноте кружилось и мерцало. Казалось, будто вокруг стоят люди и аплодируют мне. Посылают самые громкие и благодарные овации. Шлепок за шлепком. Шлепок за шлепком. За шлепком следует шлепок. А потом ещё один. Руки раскалываются о еле различимые под слоем жира кости. Всё вокруг начинает заполняться свежей кровью, становясь красным. Брызги летят мне на руки. Я продолжаю дубасить, даже когда слышу различимый хруст. Даже когда не чувствую своих костяшек. Даже когда она уже не сопротивляется. Даже когда её уже нет в живых, я продолжал бить. Даже когда тело стало настоящим трупом, я не мог остановиться. Повсюду размазывалась желчь. Это ты. Это всё ты. Это ты виновата, блять. Не сравнивай меня с моим отцом. Не сравнивай с собой. Не сравнивай с братом. Я другой. Я абсолютно другой! Посмотри! Посмотри на меня сейчас! Я почти поступил! Я почти смог начать жить самостоятельно, без твоей ебаной помощи! Посмотри на меня внимательно! Усталые руки зацепились за складки кожи на жирной шее, впиваясь в них и притягивая отвисшую голову к лицу. Посмотри внимательно хоть один единственный раз. Кого ты видишь перед собой? Посмотри, кого ты видишь перед собой? А, Глюк? В стекле её мёртвых глаз отражалось запачканное кровью искажённое лицо. И это… Я? Это настоящий я? Да, это ты, Глюк. Это настоящий ты. Никто другой. Совсем рядом со мной стоял тот мальчик с глазами-блюдцами, тоже весь измазанный в крови. Кровь. Так много крови. Она, кажется, залила собой всё помещение, превращая его в постепенно буреющую комнату. Она была на моих щеках, красовалась разводами на губах, впивалась иглами в запястья и полностью покрывала собой зудящие кулаки. Мир вокруг затрясся. Это… Я? Это я? Я… Я… Пустой взгляд упал на собственные ладони. Красные, избитые, смердящие. Я… Убил её? Убил её этими руками? Убил так жестоко и кровожадно, истязав её, пока она пыталась бороться с моим бешенством. Всё так, Глюк! Всё именно так, дорогой Глюк! Его маленькие пальчики коснулись моих холодных щёк, снимая застывшую красную корку с лёгким хрустом. Холодные. Такие же, какие были и у неё перед тем, как… Я же не виноват! Нет, я не виноват в этом! Как я могу быть виноват в этом убийстве, если она сама постоянно меня доставала? Ты понимаешь, я жил в сущем Аду всю свою жизнь! Я никогда хорошо не питался, никогда не общался с другими людьми, кроме своего брата, никогда не имел возможности стать личностью и развить свои таланты, если таковые у меня были. Я ничего не мог здесь, взаперти! В этой кромешной темноте не было и лучика света! Только её холодные руки. Только боль и безразличие. Разве мог я поступить иначе? Разве мог я столь долго сдерживать всё в себе, притворяясь, будто мне хорошо? Разве можно было терпеть это хоть на чуточку дольше? Пойми меня, других развилок не было: либо я вечность остаюсь в её власти, либо освобождаюсь и, наконец, получаю заслуженную свободу и духовное равновесие. Наконец становлюсь лучшей версией себя! Наконец теряю всё, связанное с ней! Наконец… Избавляюсь от этой тяжёлой ноши. Ты же меня понимаешь? Ты понимаешь, как я боялся всю жизнь? Понимаешь, как я её ненавидел? Понимаешь, как мне было плохо? Хоть чуточку меня понимаешь? Понимаю, Глюк. Я понимаю тебя как никто другой в этом тесном мире. Его противные руки начали медленно оглаживать мои бледные щёки, будто я был его щенком. Но вдруг ноготки впились в кожу, заставляя взвыть от боли. Ты убил её, Глюк. Ты по-настоящему убил её. Забил до смерти своими руками. Ты — убийца. Я? Я — убийца? Меня же можно оправдать! Ты же меня понимаешь, так почему называешь убийцей! Я же не хотел! Это была случайность, правда! Это не было случайностью, Глюк. Ты убил её намеренно. Ты планировал её убить. Нет-нет-нет! Это не может быть правдой! Просто не может! Я не верю! Не верю! Просто не верю тебе, ублюдок! Зачем ты завёл меня сюда и пытаешься внушить, что я кого-то убил? Я никого и никогда не убивал! Даже не хотел! Это все вокруг хотели меня убить! Отец, мать, брат, одноклассники, учителя. Все они хотели убить меня, я знаю точно! Я помню их взгляды, помню ненависть к себе. Помню всё в мельчайших деталях. Помню! Хватит пудрить мне мозги, уродец! Верни всё как есть, верни мне мои настоящие воспоминания и больше даже не пытайся их украсть. Я знаю, что ты работаешь на него! Знаю, что работаешь на моего отца! На эту тварь бессердечную, что заперла меня в этом мире бесконечных страданий. Выпусти! Перестань, идиот. Ты настолько глуп и беспечен, что даже не хочешь осознать происходящего. На то ты и есть Глюк. Ошибка нашей системы, что ничего не знает и даже принимать не хочет. Как жаль, что от тебя нельзя избавиться просто так. Иначе этот мир схлопнется. Поэтому, осознай уже, дурила. Ты убил свою мать. Я убил свою… Маму? Я её убил. Просто взял и убил. Смешно. Так смешно! Нет, ну что за шутка! Разве все эти воспоминания и твои слова могут быть правдой? Моя мама точно не была такой! Моя мама — не безликое существо, а улыбчивая женщина, что всегда готовила мне что-нибудь вкусное на обед в школу, всегда встречала меня на пороге и улыбалась, хвалила за каждое достижение, хлопая в свои шершавые ладони, всегда была так мила и добра, зацеловывая мой лоб на ночь. У моей мамы всегда были мягкие, тёплые руки. Не то что те, которые показывал мне ты в этом своём кино. Моя мама! Моя мамочка ждёт меня за пределами этого места! Она, наверняка, волнуется. Сжимает свои нежные губки, выглядывая в окошко в надежде завидеть меня, возвращающегося домой после учёбы. Вот моя мама. Никто иной. Так оглядись же. Оглядись по сторонам, Глюк. И он исчез. Растворился в воздухе, будто бы и не держал мою голову в своих руках. Не верю. Я ему не верю от слова совсем! Я точно помню, какой была моя мама, и она точно не жестокая пьяница, что не может уследить за своими детьми. Я тяжело вздохнул, моргая пару раз. Комната с кроваво-красной превратилась в сероватую, с единственным источником освещения в виде горящего монитора компьютера с надписью, гласящей о поражении и бесконечными сообщениями, летящими в открытом окне чата. Но железный запах никуда не исчез. Всё вокруг казалось таким реальным и настоящим: жёсткий ковёр, мерцание пикселей, узорные обои с жёлтыми цветами и холодный воздух, проникающий в комнату из распахнутого окна. И что же он имел в виду под «оглядись»? Обычная комната. Ничего особенного. Да ну… Что же его слушать. Этого уродца с его блюдечками. Одна трата времени и только. Надо найти выход отсюда поскорее. Иначе это затянется надолго. Так… Сначала встать. Я положил руки на ковёр, чтобы оттолкнуться ими от пола и подняться на ноги. Хотя нет… Я положил руки не на ковёр, а на какой-то кусок льда. Бррр! Я тут же одёрнул руку, как от огня. Что это… Такое.? Мама? Стойте… Мама.? Это… Ты? Мама? Мама! Что… С тобой? Я взялся пальцами за её плечи и тут же оторвал руки. Тело подо мной принадлежало не монстру с сотней рук, а обычному человеку. И этим человеком была моя мама. Размазанная по её носу, видимо, сломанному, тропинка крови тянулась до моей руки. Её лицо застыло в агонии. В самой ужасной гримасе боли. А тело уже законченело, потеряв даже остатки тепла. Это… Сделал я? Это, правда, сделал я? Я… Я… Ты не только убил её. Ты закопал труп в лесу и сбежал из дома. Я.? Я же… Я же… Я… Ты оставил её сыреть в земле и сбежал, скрыв все улики. Но я… Я… Как же так… Как я… Твои руки запятнаны, Глюк. И теперь тебе от этого никогда не избавиться. Однако же есть один способ, чтобы стало намного легче! Один чудодейственный способ, который сработает на все сто процентов! Я… Я… Я… Тебе просто надо убить ещё одного. И тогда станет весело, и тебе уже будет всё равно! Ты точно выберешься из Старр парка, если пойдёшь этим путём! Или же ты хочешь навечно остаться здесь в бесконечных страданиях? Сделай же свой выбор, Глюк. Реши, кто ты.