Хватит

      Было тошно. Мерзко. Отвратительно. Курапика сжимал пальцами холодный кафель старого умывальника. Лампочка, висящая на потолке, периодически моргала, будто грозясь вот-вот погаснуть, но, тем не менее, светила ярко. Слишком ярко. Воздух вонял сыростью и затхлостью. Запах, столь сильно напоминающий смерть. Из неисправного крана в душе капала вода. По потолку тянулась черновато-зеленая плесень. Керамическая плитка на полу давно потрескалась. Штукатурка отваливалась со стен. А зеркало было грязным, пусть разводы от тряпки на нем и свидетельствовали о том, что его пытались помыть.       Эта ванная комната в номере дешевого отеля на окраине Йоркшина, будто описывала всю жизнь Курапики. Она, жизнь в смысле, быть может, тоже когда-то была нормальной, но уже давно перестала являться таковой. Она начала разрушаться, неумолимо приближаясь к логическому концу. И Курапика был бы рад наконец его встретить, но он не мог. Не сейчас. Еще слишком рано. Он еще не отыскал глаза всех членов клана Курута. Не отомстил тем, кто хоть как-то был причастен к их пропаже. Поэтому он не мог уйти, несмотря на то, что хотел этого с каждым днем все сильнее. Прямо как эта комната, что обречена встретить своим отвратительным запахом еще многих постояльцев этого ужасного отеля.       Курапике оставалось только сжимать край умывальника пальцами и смотреть на собственное отражение, затуманенное грязными разводами на зеркале. Смотреть, и не видеть ничего, кроме пустоты. Он бы хотел увидеть что-то иное. Курапика открыл воду и вымыл руки с мылом, чтобы достать линзы. Избавившись от них, он вновь посмотрел на собственное отражение. Попытался разозлиться. В глазах промелькнул алый блеск, но они по-прежнему оставались серыми. Кажется, случилось то, чего Курапика всегда боялся больше смерти. Его гнев начал стихать, оставляя после себя лишь выжженную пустошь. И от этого делалось еще хуже.       Вновь открыв кран, Курапика умыл лицо ледяной водой. У нее был солоноватый привкус металла, как у крови, как у слез. Думая о слезах, он много раз ловил себя на мысли, что хочет плакать. Однако никогда не делал этого. Раньше потому, что считал это проявлением слабости. Сейчас потому, что больше не был способен на это. Слез не было, только ком в горле. Смесь досады, боли, обиды и злости.       В кармане брюк завибрировал телефон. Курапика вытащил его нехотя, понимая, что в ближайшее время никаких важных сообщений он не получит. Когда экран блокировки вспыхнул холодным светом, Курапика увидел сообщение от Леорио. Он хотел бы определить это письмо в категорию неважных, но что-то не позволило ему. Курапика разблокировал телефон и прочитал, зачем-то медленно проговаривая про себя каждое слово: «Привет! Если я ничего не путаю, то ты должен быть в Йоркшине в этом месяце. Не поверишь, но на этой неделе я тоже тут! Может встретимся? Пожалуйста. Не игнорируй!!!», — Курапика усмехнулся. «Я вижу, что ты прочитал!» — высветилось на экране под первым сообщением. Курапика выключил телефон и отправил его обратно в карман. Как бы Леорио не просил, он проигнорирует. Так будет лучше для всех.       Хотя он оказался прав в своей догадке, что Курапика в Йоркшине. Он действительно находился в этом городе. Приехал сюда, идя по следу очередной пары глаз в колбе с формалином, некогда бывшей его родственником или другом. Однако след этот оказался ложным. Выяснилось, что два месяца жизни Курапики потратил совершенно напрасно. Это и стало причиной его досады и ненависти к самому себе.       В дешевом старом отеле он оказался, потому что не знал, куда идти дальше. И стоит ли идти вообще. Ноги сами привели его в первое подвернувшееся здание с неработающей неоновой вывеской «отель». Курапика бросил смятые купюры на стойку регистрации, попросив дать ему номер на две ночи, а дальше, как пойдет. Имя по привычке назвал не свое, но почему-то запнулся, кажется, выдавая то, что он врет. Работница отеля посмотрела на него с жалостью. Так, как смотрят на больных бездомных котов. И дала ключ.       Номер был таким же ужасным, как и ванная комната в нем: рваные обои, неудобная кровать с сероватым постельным бельем и треснувшее окно, заклеенное скотчем. У Курапики имелись деньги, он мог остановиться в нормальном отеле, но как же плевать ему было. А может так даже лучше. Этот отель отлично отражал то, чем Курапика стал. Смотрел прямо в душу своим грязным зеркалом и треснувшим окном, как бы говоря: «Посмотри до чего ты докатился? Ты опустился на самое дно. Твои руки по локоть в крови. Нет, не по локоть, вру. Ты тонешь в крови, но этого недостаточно. И никогда не будет достаточно. Либо старайся лучше, либо сдохни уже наконец».       Курапика покинул ванную и, подойдя к кровати, упал на нее прямо в одежде. Вытащил из кармана пачку сигарет и зажигалку. Он уже не помнил, когда начал курить. Это не имело никакого значения. Главное, что никотин успокаивал. Курапика зажал сигарету между зубами и поджег ее кончик, затянулся. Горький горячий дым заполнил легкие. Никотин успокаивал, но только не в этот раз.       Сейчас Курапике было слишком плохо и слишком никак. Он не мог идентифицировать то, что испытывает. Наверное, он устал. Просто устал, этим Курапика утешал себя, но где-то в глубине он прекрасно понимал, что это не усталость — это отчаяние. Отчаяние настолько сильное, что у него нет ни шанса выпутаться из его оков. Быть может когда-то прежде Курапика еще был в состоянии себе помочь, но больше точно нет.       Случались моменты, когда ему хотелось прекратить бесконечную погоню за глазами. Иногда он сожалел о том, что выбрал месть. А потом ненавидел себя настолько сильно, насколько мог, за подобные мысли. Курапика верил, что у него не было выбора, имелся лишь долг. Он был обязан отомстить за своих родных, они бы этого наверняка хотели. Этого, а не того, чтобы Курапика жил счастливой жизнью. Так ему казалось. И все же порой Курапике так сильно хотелось, чтобы кто-то протянул ему руку помощи, спасая от всепоглощающей ненависти и, следующей за ней, боли. Но он стремился себе напомнить, что намеренно отгородился от друзей, считая непозволительным обременять их своими проблемами. А еще потому, что так было проще. Легче жить вообще без надежды, чем с надеждой обманчивой.       Сигарета слишком быстро дотлела до фильтра. Курапика тут же закурил еще одну. Ему было плохо. Впрочем, теперь ему было плохо всегда. Точно также он себя чувствовал и после удавшейся мести. Неприязнь, перетекающая в равнодушие. Где-то глубоко внутри Курапика, надо полагать, еще чувствовал что-то. Однако подавлять эмоции он научился настолько хорошо, что в какой-то момент, кажется, перестал их испытывать, даже когда хотелось.       Наверное, ему стало бы легче, если бы сейчас он дал волю чувствам. Разнес бы в щепки этот номер, позже оправдав акт вандализма лицензией Хантера. Высунул бы голову в окно, подставляя лицо холодным каплям дождя и кричал до тех пор, пока голос не сядет. Или разрыдался бы, прижимая к себе подушку. Но нет, Курапика лишь неподвижно лежал на кровати и бездумно изучал трещины на потолке, выдыхая терпкий дым.       Благо, имелся еще один способ, от которого становилось легче. Этот способ — бутылка виски, спрятанная в бумажном пакете, стоящем у кровати. Курапика купил ее в ближайшем магазине. Женщина на кассе смотрела на него точно так же, как работница отеля. Понимала, что покупает он эту бутылку не от хорошей жизни.       Потушив сигарету, Курапика поднялся с кровати, чтобы достать ее. Взяв бутылку, он вновь забрался на постель, скрестив ноги. Крышку открутил быстро, он давно научился это делать на уровне условных рефлексов. Когда он начал пить, Курапика тоже не помнил.       Он уверенно сделал несколько глотков. Обжигающий напиток заставил поморщиться, но не более. Курапика привык. Он всегда пил именно крепкий алкоголь. Быстрее действовало и медленнее отпускало.       Как таковой цели напиться у Курапики не стояло. Ему хотелось просто расслабиться и избавиться от всего, что еще оставалось внутри. Хотелось перестать чувствовать себя плохо и спокойно уснуть, чтобы проснуться таким же разбитым. Но лучше так, чем никак.       От еще нескольких глотков в уголках глаз выступили слезы. Но это были не те слезы, которые способны помочь Курапике. Спирт обжигал горло, однако, ощущение это казалось скорее приятным. Правда вкус был мерзким. Виски никогда Курапике не нравился, он искренне не понимал людей, которые пьют его ради наслаждения. Но едва ли это его останавливало. Он продолжал делать глотки прямо из горлышка тяжелой бутылки до тех пор, пока голова не пошла кругом, свидетельствуя о том, что алкоголь начал растворяться в крови.       Курапика отставил бутылку, но крышку закручивать не стал. Понимал, что еще обязательно вернется к ней. Он расслабленно выдохнул и прикрыл глаза. Обычно от алкоголя поднималось настроение или, что в его случае еще лучше, начинало хотеться спать. Только вот обычно не значит всегда. Порой эффект получался обратный и алкоголь вместо того, чтобы подарить желанное утешение, обострял все переживания в несколько раз.       Очень скоро Курапика вновь потянулся к бутылке. Намеревался пить до тех пор, пока его не вырубит. В таком случае лучше было бы снять одежду и забраться под одеяло. Но ему было слишком лень, а рубашка и брюки и так давно помялись, потеряв прилежный вид.       Голова уже ощутимо кружилась, но легче так и не стало, к сожалению. Голову Курапики по-прежнему занимали мысли. Мысли о том, что он больше так не может. Желание избавиться от всего неумолимо росло. Боль царапала сердце своими острыми когтями, обещая когда-нибудь пронзить его насквозь. Отчаяние сжимало шею, перекрывая кислород. Впрочем, Курапике уже давно не хотелось дышать. Заставлял он себя делать это только потому, что не имел права сдаваться. Утешало лишь то, что когда-нибудь это право появится. Когда Курапика отыщет все украденные глаза, он сможет уйти. Умереть, если откровенно.       Но это случится когда-нибудь, а вот плохо ему было прямо сейчас. И уйти тоже хотелось сейчас.       Курапика отставил бутылку, на этот раз закрутив крышку. Он уже понял, что лучше ему не станет. Если он выпьет оставшийся алкоголь, то вместо желанного забытья получит ночь в обнимку с унитазом. От мыслей о таком исходе событий стало максимально мерзко. Он смог себя остановить. Курапика лег на кровать, даже не накрывшись одеялом. Инстинктивно свернулся в клубок, поджав колени к груди, словно эта поза могла защитить его от всего мира.       К горлу подступил ком. Стало тошно. Пальцы Курапики сильно сжали протершееся постельное белье. Хотелось разорвать его в клочья.       Откуда-то из соседней комнаты донесся скрип. Спинка кровати ударилась о тонкую стену. Вслед за этим послышался женский стон. Курапика подумал о том, что люди, занимающийся сексом в таком отеле, вряд ли счастливы. Скорее всего, они не счастливы совсем. Возможно, эта девушка продает свое тело за деньги. Или еще за что-нибудь. Информацию, например. В этом случае, Курапика ее понимал.       Но что, если у этих людей просто нет денег, но есть любовь? Курапика горько усмехнулся. Он не особо верил в любовь. Точнее, он допускал, что она существует. Не верил он в то, что она может быть у него. Он считал, что она ему ни к чему. Курапика также считал, что совсем ее не достоин. Никто не полюбит такого, как он.       И все же, отчасти, он хотел любви. Хотел, чтобы кто-то нуждался в нем. Чтобы секс перестал быть лишь способом достижения цели. Чтобы… чтобы жизнь стала другой. Но Курапика не позволял себе даже мечтать. Понимал, что, попробовав однажды, уже не сможет остановиться.       Кровать в соседнем номере продолжала скрипеть. Курапика закрыл уши руками, борясь с пустым желанием расплакаться. Поддаваться ему не стал, так как понимал, что все равно не сможет, даже несмотря на то, что пьян.       Время будто замедлилось. Соседи все никак не прекращали. Голова кружилась. Полоски на рваных обоях начали плавно, едва заметно, шевелиться, словно притаившиеся ядовитые змеи. Если не плакать, то хотя бы кричать. Курапика разомкнул до этого сомкнутые в тонкую полоску губы, попытался набрать в легкие воздух. Он чувствовал, что его трясет, как во время начала болезни, когда температура резко поднимается. Впрочем, может у него действительно был жар.       В какой-то момент звуки за стеной стихли, и номер погрузился в оглушающую тишину. Пальцы Курапики еще сильнее вцепились в ткань пододеяльника. Всякие мысли резко покинули голову, в ней остался лишь один вопрос — что делать дальше?       Когда действие алкоголя пройдет, Курапика наверняка поймет, что ему следует продолжить свой тернистый путь к могиле. Но сейчас он совсем не мог смириться с этим. Но и мечтать о чем-то ином не мог.       Телефон в кармане зазвенел неожиданно. Курапика вздрогнул, а после машинально потянулся за ним и посмотрел на экран. В груди стало теплее. Звонил Леорио.       Леорио. Курапика бы предпочел никогда не встречать этого человека. Ему было бы проще нести свое бремя, зная, что нигде в этом огромном мире нет того, рядом с кем ему хорошо и спокойно. Но такой человек был, и это создавало проблемы.       Курапика пытался забыть его. Игнорировал, месяцами не отвечал на звонки и сообщения. Пытался вычеркнуть из своей жизни. И все тщетно. Потому что Леорио невозможно забыть. Потому что у Леорио слишком теплые руки и такой же теплый взгляд. Потому что Курапика не мог быть к нему равнодушным, как бы ни пытался. Леорио невозможно забыть, потому что это Леорио. И все.       В настоящий момент необходимо было привычно сбросить звонок, но… Но Курапика, кажется, был слишком пьян и слишком отчаялся. Он ответил прежде, чем успел подумать о чем-либо.       — Курапика? — голос Леорио в трубке звучал взволнованно, но радостно. — Курапика? Это ты?       У Курапики еще был шанс оставить все, как прежде, но он его упустил.       — Это я, — тихо произнес он.       — Ты? Правда ты? — не веря, воскликнул Леорио. — Ты в Йоркшине? Мы можем встретиться? Сколько ты здесь еще будешь? Ты свободен завтра утром?       Курапика подозревал, что делает шаг навстречу бездонной пропасти, из которой не выберется никогда. Он ненавидел себя, ненавидел полупустую бутылку виски, стоящую на прикроватной тумбочке, ненавидел дождь и запах сырости. Курапика ненавидел. Но, стоило ему представить теплые руки Леорио и его осуждение, под которым скрывается забота, как ненависть начала отступать. Ей на смену пришло чувство, еще более ужасное — слабость.       — Сейчас, — надрывно прошептал он. — Я пришлю тебе геолокацию.       Курапика нуждался в этом сейчас. Леорио был ему необходим отчаянно сильно. Курапика сбросил звонок, отправил местонахождение отеля, и цифру тринадцать — в таком номере он остановился. Руки продолжали дрожать.       Что происходило между звонком и стуком в дверь, Курапика не знал. Скорее всего, он бездумно смотрел в одну точку, мечтая о том, чтобы весь этот кошмар закончился. Любой ценой. Он пал настолько низко, что нарушил обещание, данное самому себе. Он поклялся, что пройдет этот путь в одиночку, но он не выдержал.       Стук в дверь стал чем-то сродни глотку свежего воздуха, после долгого пребывания под плотной толщей воды. От него голова закружилась еще сильнее, сердце забилось чаще, вызывая некое ощущение, чем-то напоминающее эйфорию.       Курапика медленно поднялся, пытаясь устоять на ватных ногах. Он дошел до двери и, уже почти не сомневаясь, повернул замок.       Леорио выглядел таким же, каким Курапика его запомнил. А вот сам он явно изменился. Курапика похудел, его волосы отросли, синяки под глазами стали еще заметнее. Леорио окинул его обеспокоенным взглядом.       — Привет, — попытался улыбнуться он. — Мы целую вечность не виделись! Может объяснишься? И, — Леорио выдохнул, несколько успокаиваясь, — и что вообще происходит? Что-то случилось? Хотя, зачем я спрашиваю?       Действительно, зачем? Во-первых, прекрасно понятно, что что-то определенно случилось, а, во-вторых, Курапика не был в состоянии ответить. Он смог лишь отойти в сторону, пропуская Леорио в номер и закрыть за ним дверь.       Осмотревшись, Леорио зацепился взглядом за наполовину полную бутылку виски, стоящую на тумбочке и нездоровый блеск в глазах Курапики.       — Ты пьян?       Там же он заметил пепельницу.       — С каких пор ты куришь?       Ответа предсказуемо не последовало.       — Курапика!       Последний нервно дернулся, будто от удара, и посмотрел Леорио прямо в глаза. Сквозь стекла очков он разглядел в них нечто до невозможности теплое и манящее. В этот момент у него внутри что-то сломалось. Сломалось окончательно, разбивая сердце на миллиарды осколков, которые вряд ли удастся вновь собрать воедино. Правда, Леорио, быть может, это и под силу.       Курапика подошел к Леорио почти вплотную, не совсем понимая, что конкретно собирается сделать. Он окончательно разорвал связь со здравым смыслом, вверяя себя слабости, боли и отчаянию. Теперь они имели над ним верх. И они хотели избавиться от самих себя. Иначе зачем подтолкнули Курапику к Леорио?       Курапика знал, что обожжется. Но прежде, чем сгореть дотла, он почувствует себя живым. Понимал, что с Леорио не может быть иначе.       Еще один шаг вперед и голова Курапики упала на плечо Леорио. Щека коснулась влажной после дождя ткани пиджака. В горле вновь образовался ком, а глаза защипало. Но не так, как от крепкого алкоголя или слишком едкого дыма сигарет. Теперь это было иначе.       Курапика верил, что больше не способен плакать, но Леорио удалось заставить его сделать это. Горячие слезы скатились по щекам. Забытое, но почему-то приятное чувство, несущее облегчение. Курапика даже не пытался взять себя в руки. У него вырвался сдавленный всхлип.       — Курапика? — по-настоящему встревоженно позвал Леорио.       И тогда слабость окончательно взяла над ним контроль. Курапика сделал то, в чем нуждался слишком много времени. Он прижался к Леорио и разрыдался в голос. Все переживания, вся боль и растерянность, что он испытывал каждую секунду своего существования, вылились в эту пьяную истерику. Курапика до боли сжал Леорио руками, желая почувствовать, что он не один, что есть рядом человек, который не даст ему захлебнуться в крови врагов и собственной ненависти, который уверенно возьмет за руку и проведет к свету, вновь научит дышать. Курапика столь долго и упорно твердил, что ему никто не нужен, а что в итоге? В итоге все его убеждения разрушились в один момент, стоило только Леорио оказаться на пороге. И Курапика не жалел. Пока не желал. Пока он только плакал, уткнувшись лицом в чужое плечо, надеясь просто почувствовать себя хоть немного лучше.       А потом руки Леорио легли на его плечи, обнимая в ответ, и стало тепло. Настолько тепло, как никогда прежде. Либо же это был жар, Курапика точно понять не мог. Его состояние было далеко от нормального. Леорио, наверное, сказал бы, что у него нервный срыв, но, по правде говоря, Курапике было абсолютно не интересно узнать, что с ним происходит.       Леорио переместил одну руку ему на затылок, пропустил растрепанные волосы сквозь пальцы, погладил по голове. Кажется, он что-то говорил, пытался успокоить, но Курапика слышал лишь шум собственной крови в ушах и хаотичные удары сердца.       Курапика не знал, что делает. Он выпутался из объятий несмотря на то, что в них ему было лучше, чем где-либо еще. Попытался посмотреть на Леорио, но перед глазами все плыло от слез. Мир стал мутным и нечетким. Возможно, он был ненастоящим. Что-то вроде сна или иллюзии, порожденной воспаленной фантазией.       Спасало только то, что ощущения оставались слишком реальными. Курапика дотронулся дрожащей рукой до щеки Леорио. Второй рукой коснулся его жестких волос. Вновь приблизился. Или это Леорио приблизился к нему. Непонятно.       Курапика вряд ли сомневался в том, что делает. В любой другой ситуации он бы десять раз подумал. Но сейчас он был пьян и ощущал себя слишком ужасно. Его все еще трясло в истерике, крупные капли слез продолжали течь по щекам. У поцелуя был их соленый привкус, смешанный с горечью существования в этом жестоком мире.       Да, Курапика сделал это. Он поцеловал Леорио в губы, поддавшись какому-то внутреннему порыву. Курапика не помнил, хотел ли подобного когда-либо ранее, но сейчас он хотел этого больше, чем чего бы то ни было. Он ни на что не рассчитывал. Ни о чем не думал. Не пытался себя оправдать. Он просто поцеловал. Потому что Леорио был слишком близко и потому, что хотелось, чтобы он оказался еще ближе.       Сердце Курапики замерло, когда Леорио ответил на поцелуй. Губы последнего расслабились, его пальцы вновь оказались в волосах Курапики. Это было хорошо, слишком хорошо. Поцелуй ощущался правильно и естественно, будто так и должно быть.       Курапика разомкнул зубы и коснулся губ Леорио языком. Он не знал, насколько далеко собирается зайти. Леорио позволил ему углубить поцелуй. Курапике казалось, что он падает куда-то. Или, скорее, летит. Было приятно и спокойно, но он почему-то продолжал плакать.       Они целовались отчаянно и долго. Этот поцелуй не был актом влюбленности или, тем более, страсти. Нет, крылось в нем нечто куда более глубокое и личное. Для Курапики он стал возможностью обнажить кому-то свою душу. Некрасивую, грязную, покрытую уродливыми шрамами, но настоящую. А Леорио, целуя в ответ, показал, что всецело его принимает. Он действовал настолько нежно и заботливо, что Курапика поверил в то, что Леорио больше никогда его не оставит.       Воздух закончился. Нос Курапики был заложен, поэтому дышать он не мог, но кислород не стоил того, чтобы остановиться. Задыхаясь и захлебываясь в собственных слезах, Курапика продолжал целовать губы Леорио, желая, чтобы миг превратился в бесконечность.       Отстраниться заставили руки Леорио, крепко сжавшие его плечи и силой отодвинувшие от себя. Он что-то говорил, но Курапика расслышал не сразу. До него донеслось одно единственное словно:       — …Хватит!       И тогда к Курапике постепенно начала возвращаться связь с реальностью, а слезы закончились. Он задумался. Что хватит? Хватит истерить? Хватит совершать ошибки? Хватит делать непозволительные вещи, вроде случившегося поцелуя?       Леорио пояснил прежде, чем Курапика смог додумать еще что-либо.       — Хватит издеваться над собой, — в его голосе звучала мольба, — пожалуйста, Курапика. Можешь меня сейчас до полусмерти избить, но оно того не стоит. Посмотри на себя, неужели ты не видишь, что с тобой происходит? Я понимаю, ты хочешь найти все глаза, но… Но может хотя бы отдохнешь! — интонация Леорио изменилась на более уверенную. — Твою мать, Курапика! Хорош дурака валять! Все, с этого дня я тебя больше не отпущу. Поживешь у меня, идет?       Последняя слеза упала со щеки Курапики. Он судорожно вытер влажное красное лицо ладонями и попытался что-то сказать, толком не зная, что конкретно планирует донести:       — Я… я… у меня…       — Ты пьян, и у тебя нервный срыв, — констатировал Леорио. — Но я теперь рядом, все хорошо.       Леорио ободряюще сжал его плечи. Только сейчас Курапика понял, что, если бы Леорио не держал его, он бы не смог устоять на ногах. Курапика устало выдохнул, понимая, что вряд ли способен сейчас разговаривать. Леорио от него и не требовал этого:       — Идем, — сказал он и, придерживая Курапику за руку, отвел того в ванную, чтобы он умылся.       Прислонившись плечом к дверному косяку, Леорио произнес:       — Лучшее, что ты сейчас можешь сделать, это пойти спать. Но завтра мы обязательно поговорим, хорошо?       Курапика ничего не ответил. Как оказался в постели, он также не помнил. Внутри была пустота, но не та, что он испытывал прежде. Эта пустота казалась умиротворяющей. Курапика закрыл глаза, чуть не заснув удивительно быстро.       Скрипнувшая кровать не дала ему этого сделать. Он ожидал, что Леорио уйдет, однако, тот, разделся и лег в постель рядом с ним. Курапика испытал нечто среднее между неловкостью и благодарностью.       — Иди сюда, — бесцеремонно сказал Леорио, прижимая Курапику к себе.       От него пахло недорогим одеколоном и чем-то до боли родным. Курапика уткнулся носом в его шею, вдыхая этот запах. Он слишком устал, чтобы противиться желанию уснуть, и все же не мог не сказать:       — Прости за…       Они оба знали, о чем идет речь.       — Ничего, — заверил Леорио, — я все понимаю.       Леорио мягко провел рукой по спине Курапики, уже тише добавив:       — Знаешь, на самом деле, я так давно хотел этого. Только не при таких обстоятельствах. Но, я надеюсь, у нас еще будет по-другому, и не раз, и… Так все, спать пора, отложим разговоры на завтра.       Завтра? Сердце Курапики болезненно сжалось. Он подумал о том, что завтра ему нужно проснуться раньше Леорио, чтобы тот не смог его остановить. Как бы хорошо ни было в объятиях Леорио и каким бы счастливым не делала его одна только возможность коснуться его губ своими, у Курапики была цель, которую он обязан достичь. Поэтому завтра он уйдет. Завтра они не поговорят. И не поговорят никогда. Курапике вновь будет плохо и вновь он не сможет даже заплакать. Он также будет лежать на старых кроватях в дешевых отелях, но Леорио будет далеко. Однажды он оставит эту жизнь. Как оставит и ту жизнь, в которой он мог бы остаться с Леорио и быть счастливым. Курапика добьется своего, какой бы боли ему это ни стоило. Он уйдет раньше, чем Леорио проснется.       Хотя…       Курапика уснул, слушая размеренное биение чужого сердца. Он не знал, что будет завтра. И это дарило надежду.