Расслабление

Пётр Степанович ввалился в комнату Николая Всеволодовича без приглашения. Наглость была одной из самых худших черт, присущих Верховенскому. Он упорно отказывался уважать чужую любовь к одиночеству и стремился прервать его, если того требовало настроение. Оно только сильнее испортилось у Николая Всеволодовича, не горящего желанием выслушивать потоки пустой болтовни и приторно сладкой лести. Сейчас хотелось расслабиться и хотя бы на мгновение забыть о проблемах и призраках прошлых поступков, что так дышали в спину. — Ставрогин, вы сегодня особенно напряжены? Это из-за вашей жёнушки? Или же ваша дорогая матушка всё не успокоится из-за вашей женитьбы? — «Мурлыкал» Верховенский, нагло развалившись на стуле. Ставрогин нервно посмотрел на говорившего, наградив того самым злобным взглядом, который намекал, что сейчас лучше закрыть рот и помолчать. Только слова «молчание» и «Верховенский» не могли сочетаться в одном предложении: Пётр никогда не прекращал говорить, а если он всё же останавливал поток слов, то только чтобы достичь какой-то личной цели. — Сильно сомневаюсь, что вас так заботят события в моей жизни, — Николай Всеволодович натянуто улыбнулся непонятно для чего, ведь Верховенский легко мог различить ложь, если на мгновение придушить свою уверенность и посмотреть на собеседника «трезвыми» глазами. — Вы хотели что-то конкретное, Верховенский? Прошу вас опустить все формальности и сказать прямо. — Будто бы вы не знаете, чего я хочу, — коротко, но весело усмехнулся Пётр Степанович и облизнул губы. — Ставрогин, — букву «а» он протянул и фактически пропел. — Мы с вами не первый год знакомы. Глаза Петра Степановича заимели игривый огонёк, хорошо знакомый Николаю Всеволодовичу. Он прекрасно знал — если Верховенский смотрел так, значит он хотел особой близости, которую обычно имели мужчина и женщина. Любой другой на месте Николая Всеволодовича ударил бы Петра Степановича, а после вызвал бы его на дуэль и обязательно убил бы наглеца и извращенца. Правда, сам Ставрогин не особенно сильно отличался от товарища в этом плане. Возможно, даже превосходил его в изощрённых желаниях, только не произносил их вслух. — Мы знакомы много лет, однако я не уверен, что знаю вас по-настоящему, — Николай Всеволодович начал медленно и демонстративно расстёгивать несколько верхних пуговиц рубашки. Пётр Степанович не ответил, направив внимание на чужие пальцы, что так не спеша вынимают пуговицы, блестящие от света, из петель. Действия можно было бы закончить намного-намного быстрее, но Николаю Всеволодовичу хотелось подразнить и помучить Верховенского, не способного сидеть на одном месте дольше пяти минут. Даже сейчас Пётр Степанович ёрзал и поджимал губы, явно желая потребовать ускориться и наконец покончить с рубашкой. — Разве вам так хочется узнать меня? — Пётр Степанович искривил губы в попытках сдержать крики и проклятия. — Признаюсь честно — я доволен известной мне информацией и большего мне не требуется, — «Потому что я знаю, какой вы лицемер, меняющийся под человека, если тот принесёт в будущем пользу. Я не так глуп и вижу, как раздражаю вас чуть ли не каждым своим действием. Я позволяю вам находиться рядом только из интереса, когда вы не сдержитесь и сорвётесь» — думал Ставрогин, но упорно молчал, чтобы не нарушать свои планы, построенные на интересе и любопытстве. — Я и без длинных речей вижу, какой вы человек, Верховенский. — Какая разница какой я человек. Главное, на что я способен, — усмехнулся Пётр Степанович, поднявшись со стула. — Действительно, вы на многое способны, — с наигранной задумчивостью произнёс Николай Всеволодович. — Например, вы способны справиться с пуговицами на моей рубашке. А то я как-то слишком напряжён и не могу с ними справиться. Изволите-с мне помочь с ними? — Похотливую улыбку не удалось сдержать. Пётр Степанович только и ждал этих слов. Он уверенно подошёл к собеседнику и, схватив его за подбородок, приподнял голову, после чего заглянул в глаза. У Верховенского в них не было ни малейшего намёка ни на стыд, ни на хоть что-то человеческое. Глаза Петра Степановича больше напоминали окно в потусторонний мир, именующийся адом или входом в его врата. Верховенский и Ставрогин не поцеловались: оба считали, что им подобное не было нужно, ведь речь шла о плотских утехах, а не о высокого рода чувств. Хотя Николай Всеволодович не имел ничего против поцелуев и порой думал о них с Верховенским. Останавливал только сам Пётр Степанович. Он убрал чужие руки от рубашки и сам принялся быстро-быстро освобождать пуговицы от петель. Вскоре вещь, как и пиджак, были не очень-то и аккуратно отложены в сторону, на стол. Верховенский оглядел любимое им тело наглым и похотливым взглядом, какой мог быть только у демона. Николай Всеволодович припустил штаны, пока Пётр Степанович снимал перчатки. Он не избавлялся от рубашки, потому что не терпел ласок выше пояса. Эта деталь выяснилась почти в самом начале отношений, когда Николай Всеволодович по привычке попытался дотронуться до спины любовника. Тот тогда зашипел, как ядовитый змей, и грубо оттолкнул Ставрогина от себя. Теперь же Николаю Всеволодовичу были известны все тонкости «постельной» жизни Верховенского и то, что он любил во время секса. Ничего более Ставрогин не знал и не желал знать: его не интересовала личность, только тело. С которым мало что могло сравниться. Однако назвать себя эгоистом Николай Всеволодович не мог, у него язык не поворачивался, ведь Пётр Степанович думал о нём, Ставрогине, ровно то же самое и не предпринимал никаких попыток сблизиться. Пётр Степанович уселся на колени любовника и обнял того за шею, ожидая действия. Николай Всеволодович тяжело вздохнул, понимая, что ему придётся делать всё самому, и обхватил два члена. Медленными движениями Ставрогин начал дрочить себе и Верховенскому. Тот довольно выдохнул и переместил одну ладонь прямо на шею Ставрогину. Последний прикрыл глаза, ожидая, когда же начнёт ощущаться приятное удушение, ради которого можно и перетерпеть бесконечную болтовню. Пётр Степанович сжал шею, заставив Николая Всеволодовича издать тихий хрип, полный блаженства. Молодой человек старался не впасть в полное наслаждение и продолжал ласкать себя и Верховенского. Тот неожиданно прикусил ухо Николая Всеволодовича, заставив того впасть в ступор. — Так вы укусили того несчастного старика? — Прошептал Пётр Степанович, после чего провёл языком по ушной раковине. Николай Всеволодович промолчал и ускорил движения настолько, насколько только мог. Выходило не очень-то и хорошо, но Верховенский не жаловался и, казалось, сам наслаждался процессом. Вскоре Николай Всеволодович кончил, издав хрип. Петру Степановичу потребовалось чуть больше времени.