Ранняя весна на Севере континента

      В Заполярном дворце сегодня слишком тихо.       Слышно, как тикают настенные часы в коридорах и залах, слышен любой шорох и звонкое эхо каблуков. Походка яростная, быстрая — обладатель явно не настроен дружелюбно.       Двери в конференц-зал хлопают так, словно вот-вот готовы вылететь из петель.       Тарталья — огненный хаос посреди снежной бури. Он хрустит костяшками пальцев, продвигаясь ближе к большому столу, за которым сидят главные люди всего Царства — приближенные его Царицы. Та вздыхает, будто бы проделки генерала — всего лишь детская шалость, а не нарушение субординации. Впрочем, все советники давным-давно привыкли к тому, что у Царицы есть любимчик.       У неё не было наследников. И когда молодой капитан повстанцев, быстро и неумолимо собирающий вокруг себя людей, заинтересовал Царицу и попал в Заполярный дворец, все поняли — перед ними никто иной, как приёмный принц.       Слухи ширились со скоростью света: преемник — омега — скоро оставит армию и будет жить при Царице, и вот-вот да объявят это народу, и тогда принцу будут искать подходящую пару.       Но время шло, и капитан дослужился до повышения под крылом Царицы, став генералом и одним из близких ей советников, которых в народе прозвали устрашающим словом — Предвестники. В каждой байке — доля правды, и правда была в том, что Тарталья никогда трона не желал, как и обручаться с кем попало. Но особое отношение как и было, так и осталось. Словно он действительно был маленьким принцем для неё — формально, конечно же.       — Мне донесли о ситуации на юго-восточной границе, — Тарталья остервенело садится на своё место, игнорируя учтиво ему отодвинувшего стул и улыбающегося во все тридцать два Дотторе. — Я не ожидал такой вопиющей наглости от Императора.       — Спокойно, — Царица кивает, складывая руки в белоснежных перчатках. — Пока ещё ничего не предрешено. Любой конфликт интересов можно решить мирным путём. Настроения по поводу торгового пути, пролегающего там, стремительно меняются — ещё несколько убитых торговцев из Китая или разграбленных повозок, и мы окончательно потеряем свою репутацию надёжных торговых партнёров.       — Вы ведь знаете, как к этому относятся, — кривится Панталоне, вторя кивку Царицы. — Чуть что — и начинают скалиться, что это покушение на целостность общества и чуть ли не на самого Императора. А ведь это всего лишь куча разбойников, что бесчинствует на границе, где перевозчики наиболее уязвимы.       — Не нам судить о чужих нравах, и я понимаю беспокойство Императора по этому поводу. И разжигание конфликтов не нужно ни одной стороне, я уверена, — Царица обводит взглядом всех присутствующих. — Панталоне — разберись с компенсацией выплат по утерянному товару и семьям погибших. Тарталья, Дотторе — мы завтра же отправимся на переговоры с Императором. Остальные же займутся делами без меня и должны будут выследить и накрыть всю сеть тех юго-восточных разбойников.       — Разве можно вот так уезжать? — Тарталья выгибает брови. Кто бы иной оспорил волю Царицы — поплатился бы уже головой. — Вдруг что-то произойдёт в поездке? Думаю, мы с Дотторе отлично справимся.       Царица качает головой, поднимаясь со своего места. Все тут же подскакивают на ноги, как по команде.       — Это дипломатическая миссия, и очень серьёзная. Я не ставлю под сомнение должность Дотторе, как переговорщика, но в этом непременно должна участвовать я и лично принести извинения Императору. Мы не считаемся друзьями, но и врагами пока — тоже. От нас зависит очень многое.       Тарталья тайком вздыхает, соглашаясь. Не любит он длинные поездки.       Экипаж слегка трясёт, и чем дальше на восток, тем теплее становится. Тарталья разместился в карете с Царицей, Дотторе ехал отдельно. Тарталья остался исключительно ради защиты жизни Царицы в случае чего, и Дотторе, который высказал «буду ехать в другом экипаже, дабы не смущать незамужнего омегу» выбесил до предела. Лишь этикет не позволял послать негодяя под три черта.       На границе во дворец Императора тут же поспешил гонец, чтобы предупредить о скором дипломатическом визите; экипаж Царицы же неспеша направился в город.       — Должны ли мы выглядеть подобающе местной культуре? — тихо шепнул Тарталья, склонившись к Царице. За ними с интересом наблюдали все от мала до велика — торговцы, женщины, детишки, указывающие на удивительно разодетую процессию. — Не знал, что столица находится прямо у воды. Здесь так же тепло… как дома, — последние слова он бурчит себе под нос, но Царица всё слышит и усмехается.       — Нет, это хорошо, что люди видят нас. Они знают, что мы идём к Императору решать их проблемы, — отвечает она, лёгкой поступью вышагивая прямо к императорскому двору.       Очень сильно хочется повертеть головой со стороны в сторону, рассмотреть людей в яркой одежде, цветочный сад, розовые деревья, но Тарталья ровно идёт по правую руку от Царицы в сопровождении охраны и дворцовой свиты.       Тарталья плохо помнит своё детство, когда он жил у тёплого моря и растил цветы во дворе вместе с матерью. Холодный Заполярный дворец стал его домом, серые и голубые цвета — родными, и яркостью отличалась лишь кровь его многочисленных врагов. И это культурное обилие яркости здесь, на удивление, навевает приятные воспоминания. Даже запахи смешиваются во что-то смутно знакомое и до одури приятное.       — Император ожидает Вас в зале, — оповещает милая блондинка, кланяясь свите. Тарталья не шибко разбирается, но кланяется тоже, копируя Царицу и Дотторе. — Добро пожаловать в Поднебесную. Надеемся, Вам здесь понравится.       Охрана открывает им двери. Царица входит первой, и Тарталья снова еле держится, чтобы не оглядеться по сторонам.       — Не смотри ему в глаза, — шепнула Царица Тарталье ровно перед тем, как его взгляд переключился на большой золотой трон.       Убранство дворца поражает. Золотой, красный, жёлтый — гобелены, драконы, люди в нарядах. Если бы Тарталья приехал сюда не по важным государственным делам, он бы точно здесь задержался.       — Приветствую Вас, Царица, — бархат голоса разливается по всему залу, и Тарталья вдруг понимает: что-то не так. В голову ударяет запах нагретого солнцем камня и мускатного ореха.       Золото окружения вдруг теряет всякий блеск, когда он поднимает взгляд на Императора.       На троне словно восседает Бог. Под стать дворцу, в расшитых золотом одеждах, с головным убором, больше напоминающим драконьи рога — Император безразлично смотрит на Царицу, слегка улыбнувшись.       Тарталья ощущает прошедший по пояснице ток. Он тут же ощетинивается, встрепенувшись, и не успевшая ничего сказать Царица застыла в ужасе — Тарталья глухо рычит и в мгновение ока натягивает тетиву лука, наставляя кончик стрелы аккурат меж глаз Императора.       Момент словно застывает: каждый присутствующий здесь боится пошевелиться. На Тарталью направляют по крайней мере десяток копий и даже арбалет, но он не смеет ни выдохнуть, ни отвести взгляда от янтарных глаз, светящихся неподдельным интересом.       Ни намёка на страх.       Перед ним на троне восседает его истинный. Альфа, Император.       Тарталья чувствует, как громко колотится сердце в груди, застревая где-то в горле. Ладони мокреют, и это непозволительно для лучника — так нервничать и чуть ли не трястись.       Прямо сейчас вся его жизнь идёт под откос. Ему плевать, сделай он одно неверное движение — его тут же продырявят алебардами. Это куда лучше, чем в миг стать предателем страны. В голове рой мыслей, сущий ад: отпусти он стрелу — убей Императора, существование которого ставит под угрозу абсолютно всё, чего он добивался — и грянет война на родной край.       Лишь на секунду Царица усомнись в его верности — и голова его покатится по центральной площади. Лишь на секунду она пойми, что какие-то «высшие» предначертания могут взять верх над его желанием служить во благо — конец всему.       Император глядит спокойно, сощурив глаза. Абсолютно и раздражающе уверенный в том, что Тарталья не выстрелит.       — Довольно, — он поднимает ладонь, приказывая охране опустить оружие. — Покиньте зал.       Те мнутся и сомневаются, но приказ Императора — закон.       Тарталья натягивает тетиву сильнее.       На его плечо мягко ложится рука Царицы, всё так же обтянутая белой перчаткой. Боже, она всё поняла.       — Не так я ожидал встретить благородную процессию из Снежной, — хмыкает Император, странно потешаясь ситуации. — Царица, а у Вас принц с норовом. Вы никогда не упоминали о нём.       — Я генерал, — рявкает Тарталья, хмурясь. — Я не принц, я воин.       — Прошу прощения. Мне следовало догадаться, — его глаза сияют, а Тарталья кипит от гнева. — Может, мы всё же сделаем обстановку более располагающей к беседе?       Омега вновь рычит, резко опуская лук и раздражённо пряча его за спину. Кажется, ещё немного, и пар грянет прямо из ушей.       — Приношу самые искренние извинения за своего подчинённого, Ваша императорская Светлость, — раздаётся голос Царицы, удивительно спокойный. — Ему тоже очень жаль.       «Неправда», — мелькает в голове у Тартальи. «Моракс, — следом, — мерзость».       — Не думаю, — озвучивает Император, и Тарталья тут же жалеет, что не пустил ему стрелу в лоб. — Но мы пока что опустим этот момент… Цель Вашего визита?       — Дипломатическая, — подаёт голос Дотторе, до этого молчавший. — Обсудить цели ваших воинских учений на нашей юго-восточной границе и участившиеся случаи нападения на торговые конвои.       Император выглядит задумчиво. Он кивает на речь Дотторе и меняет положение на троне на расслабленное.       — Вы ведь знаете, что один из погибших сопровождающих — единственный сын чиновника, приближённого к императорскому дворцу? — медленно говорит он, и Тарталья исходит дрожью взамен ярости. — Как если бы кто аккуратно приближался к верхушке, предупреждая Императора.       Воздух медленно пропитывается угрожающими нотками муската и горячего песка. Словно альфа — Император — злится.       — Мы не знали, — говорит Дотторе, меняя свой настрой на озадаченный. — Нам очень жаль, Ваше святое Высочество.       — Мы можем заверить Вас, что всё произошедшее — кооперация неизвестной шайки бандитов, что бесчинствует на наших землях исключительно ради наживы — весь товар и караваны были разграблены. Мы пока даже не можем сказать, со Снежной ли разбойники, — подаёт голос Царица. — Они могут быть уроженцами любой страны, но цели они преследуют точно не политические.       — А мои источники говорят о крайне жестоком и целенаправленном убийстве сына чиновника, — рокочет Император Моракс. — Простым грабителям незачем уродовать тела. Их дело — убить и отобрать.       — Наши специалисты уже занимаются этой проблемой, — серьёзно кивает Дотторе, складывая руки в замок перед собой. — Мы в кратчайшие сроки надеемся отловить всех замешанных в грабежах.       — Но мы также хотим, чтобы не было никакой угрозы целостности государств, — чеканит Царица. — Война не нужна никому из нас.       — Неужели? — выгибает бровь Император. — Ваши юго-восточные земли славятся плодородностью. И климат там поистине прекрасен.       — Это прямая угроза, Ваша императорская Светлость? — Царица глядит ему глаза в глаза. Остальным такая вопиющая наглость не позволяется; они же, правители целых стран, стоят на равных.       — Ни в коем случае, — янтарные глаза блестят лукавством, но запах угрозы улетучивается — Тарталье становится легче дышать. Он не решается вставить и слова, потому что, чувствуется, такую выходку Царица в равной степени может как и оценить, так и не простить. — У меня есть предложение, Ваша светлость.       — Я Вас слушаю.       — Нет же, — Моракс вдруг поднимается с трона, и Тарталья невольно вздрагивает. Кажется, это не укрывается от его цепкого взора. — Нам стоит обсудить это тет-а-тет.       Дотторе кивает и, откланявшись, выходит. Тарталья не делает ни шагу. Император подходит ближе, и теперь, наконец, видно.       Насколько он выше, шире и величественнее.       — Я сказал, тет-а-тет, — повторяет он, явно не привыкший повторять.       — Не сочтите за грубость, Ваша… Светлая Светлость, — скрипит зубами Тарталья, — но я подчиняюсь только Царице. И никому больше.       В янтарных глазах вспыхивает что-то странное, но он кивает, переводя взгляд на Царицу.       — Да, — мягко говорит она и кладёт руку на предплечье Тартальи. — Всё в порядке. Можешь выйти.       Тарталья кланяется ей и покорно уходит.       Ему очень-очень не нравится происходящее. Император выглядит так, будто у него есть козырь в рукаве, который он лукаво прячет. Этот мужчина вселяет не страх и дрожь, но раздражение из-за очевидно раздутого эго.       Зато можно наконец осмотреться — это радует.       Дотторе рядом нет; Тарталья считает, что он в полном праве полазить по коридорам и заглянуть в комнаты — как компенсация за то что его выгнали.       Лакированная резная мебель, буфеты и низкие-низкие столики и кушетки — это всё так сильно отличается от привычного, что перехватывает дух. Тарталья воровато оглядывается и касается пальцами то деревянных резных выпуклостей, то листочков стоящих тут и там растений.       Он хочет выглянуть в окно, но оно завешано плотной бумагой. Тарталья из интереса чуть тянет колечко вниз, и бумага резко сворачивается сверху в свиток, чем чуть его пугает. Зато открывается вид на дворик, а после свежий мягкий ветер дует в лицо — стекла в окне нет.       Тарталья бы даже присел на одну из красивых резных кушеток из интереса, но это будет выглядеть как-то неловко, если зайдут посторонние, так что он ограничивается тем, что трогает мягкую красную обивку и выходит из комнаты.       — Ох! Ваше Высочество, — тут же кланяется ему служанка со стопкой книг и папок в руках. Тарталья её услышал ещё на выходе, поэтому не испугался, в отличие от этой миниатюрной блондинки. — Приношу извинения.       — Я не принц, — мягко улыбается ей он, чтобы она не нервничала. Тарталья чувствует в ней омегу, поэтому она этим только располагает его к себе. — Всё в порядке. Вам помочь донести?.. — он окидывает сомневающимся взглядом её определённо тяжёлые папки в руках.       — Что Вы, Ваше Высочество!.. — пугается она, и Тарталья устало вздыхает. — В-всё в порядке, это моя работа.       — Я, знаете ли, воин, — он осторожно забирает у неё книги и папки, прижимая к себе. — Поэтому мне нетрудно.       Девушка словно просияла.       — Воин?.. Это, наверное, так опасно, — восхищённо лепечет она, ведя Тарталью за собой. Он невольно осматривается по сторонам — богатство интерьера действительно поражает. — А Вам не страшно?       — Нет. Я привык защищать, — улыбается он, чувствуя приятное тепло — мало какие незнакомцы отзывались так мило и заботливо о его работе. Скорее, возмущались, что это не по-омежьи.       — Правда? — девушка сердечно благодарит Тарталью за помощь и принимается расставлять эти книги по комнате, похожей на кабинет или библиотеку. — А кто же тогда защищает Вас?       Тарталья выгибает бровь. Этот вопрос… в какой-то мере наивный, глупый, но правдивый — и ответа у него нет. Царица?.. Она приютила его после трагедии и буквально спасла из лап хладнокровных убийц его семьи. Позволила обучиться всему, чего он только желал. Отправляла на невероятно сложные и опасные задания, зная, что Тарталья справится. Это… и есть забота и защита?       — До свидания, — кивает Тарталья, уходя из кабинета прочь.       Он уже хочет вернуться в тронный зал и предъявить за то, что они слишком долго решают свои королевские дела, но наталкивается в коридоре на Дотторе. Тот почему-то нервничает.       — Что произошло?       — Всё в порядке, если ты о нашей целостности. Нам нужно пройти в гостевой дом и расположиться там… Царица зайдёт через несколько минут, — притворно весело трещит Дотторе, пытаясь взять Тарталью под руку, но тот не позволяет, вырываясь. — Спокойно, спокойно. Гормоны бушуют?       Тарталья сжимает зубы, но не говорит ни слова — как ни крути, но Дотторе выше по рангу, и если он ему нагрубит — получит выговор от Царицы, а он и так уже дел наворотил сегодня. От волнения начинает неприятно сосать под ложечкой.       Гостевой домик находится совсем рядом от основного, и Тарталья жалеет, что не может как следует рассмотреть двор. В любом случае, перед ним стоит вопрос поважнее: что произошло на переговорах Царицы и Императора?       Он входит в предоставленные покои — снова небольшая кушетка для сна, низкий столик, несколько красивых тумбочек, ширма, стул, зеркало и вазоны. К счастью, здесь есть проход — и не просто так, а в ванную. Тарталья облегчённо выдыхает — хоть отдохнуть сможет.       Только он выходит из купальни, как в дверь стучат.       — Нравится здесь? — в комнату вплывает Царица. Она бегло осматривается и улыбается как-то слишком мягко. Это навевает тревогу. — Сядем?       Она присаживается на стул, а Тарталья на ватных ногах плетётся к кушетке. Та ниже, поэтому он смотрит на Царицу снизу вверх.       — Мы пообщались с Императором Мораксом, и в первую очередь хочу сказать, что он замечательный понимающий человек и справедливый правитель. Никто не хочет войны и обострения конфликтов, — серьёзно говорит она, и Тарталья больше всего на свете сейчас боится услышать «но». — Но есть кое-что, что мы должны уладить незамедлительно… Погибшие торговцы, включая и сына чиновника — очень важные люди для государства, и по ним идёт скорбь во всей стране. И, Тарталья, твоя выходка, — её глаза недобро сверкают, и омега не смеет отвести от них своего виноватого взгляда, — весьма и весьма серьёзная. Я знаю, что вы — истинные. И это хорошо… Потому что Император просит твоей руки и сердца в обмен на мир.       Тарталья глупо хлопает глазами, не сразу осознавая сказанное.       — Что? — на автомате произносит он, напрягаясь всем телом. — Постойте… Это ведь неправильно, — голос Тартальи невольно ломается, — я ведь не люблю его.       Взгляд Царицы становится по-матерински тёплым. Она вздыхает и поднимается с места, присаживаясь рядом с Тартальей и опуская ладонь ему на щёку.       — Бедное, наивное дитя, — шепчет она, улыбнувшись. — Любовь — вопрос времени. Вы предначертаны друг другу судьбой.       Тарталья стискивает кулаки и не смеет пошевелиться, дабы ненароком не сбросить её ладонь. Он мелко-мелко дрожит.       — Я… не хочу, — выдавливает он из себя, кажется, впервые в жизни.       Хочется верить, что Царица согласится и примет это. Он никогда ничего у неё не просил, зная и так, что он вовек ей обязан за всё-всё-всё. Всегда беспрекословно выполнял любой приказ. Служил, зная, что готов положить за неё жизнь.       Но положить жизнь, умерев как воин, и положить свободу, оказавшись в золотой клетке — слишком, слишком разные вещи.       — Я не смею тебя заставлять, — говорит она, отнимая руку и поднимаясь. — Но знай, что от тебя зависит очень и очень многое.       Она уходит, оставляя за собой едва-едва заметный шлейф морозного разочарования. Это бьёт под дых, выбивая весь воздух из лёгких.       Через полчаса к нему заходят служанки, чтобы набрать воду в ванную и помочь помыться, но Тарталья быстро от них избавляется и раздевается сам, полностью погружаясь в тёплую воду.       Утопиться, может? Глупая, несуразная мысль исчезает так же быстро, как и появилась.       Что важнее — собственные чувства или долг?       Борьба ополченцев была кровавой, и даже в их рядах случилось непоправимое: враги, жаждущие мести или его власти, не пожалели никого из его семьи. Ни хворающего старика-отца, ни матери, ни братьев и сестёр, ни даже младенца, дочки старшего брата, имя которой так и не успели дать.       Это всё ещё огромная, болящая рана в его груди. Прошло слишком мало и пройдёт ещё слишком много, прежде чем это его отпустит. И с тех пор он разочаровался во всём: и в людях, и в идеалах, и в себе.       Царица его, по факту, переманила на свою сторону с условиями новых реформ. Помогла в расследовании и поиске убийц его семьи. И у него не дрогнула рука пустить стрелы в лоб лжецам, молящим о пощаде и собственной невиновности.       Тарталья слыл слишком сильной фигурой в обществе, лидером мнений; очевидно, что Царице было выгодно забрать его себе. В любом случае Тарталья усвоил урок: конфликты и войны никогда не кончаются чем-то хорошим.       У него была воля остановить это и дать людям то, чего они желали — так он и поступил, пусть и сославился для многих предателем. Царица слишком многое ему подарила, чтобы хоть раз сомневаться в её словах и действиях.       Но сейчас? Чем он это заслужил?       Тарталья не винил её, но ненавидел Императора. Лишь отвратительный, алчный и гнилой человек способен шантажировать и манипулировать другими ради своей выгоды. Перебрасываться им как игрушкой. Заявлять права на то, что ему не принадлежит.       Тарталья от ярости разбивает какое-то бедное растение.       Мокрый, дрожащий и в осколках собственной личности. Тарталья хочет волком выть от вселенской несправедливости.       Думал ли он когда-нибудь о том, как произойдёт его встреча с парой? На самом деле, нет. Тарталье никогда не было до этого дела — слишком много других проблем. Наверное… у него даже не было хорошего семейного примера. Ведь он видел лишь то, как страдает его мать от болезни отца и пытается помочь всем своим детям.       Сменную одежду — рубаху и штаны — он находит в шкафу. Он переодевается, бегло осматривает себя в зеркало и ложится на непривычно неудобную кушетку.       И как он тут спать будет, если останется?       Ах да. Ему ведь придётся спать в покоях Императора.       Тарталья кривится от одной только мысли об этом, весь исходя неприятными мурашками. Если Император позволил себе такую грязную сделку, то и ожидать от него церемоний с омегами не стоит.       Тарталья всегда может дать сдачи, но, чувствуется, в его случае это может обернуться депортацией и войной. И что делать? Терпеть?       Он бегло засыпает под тяжёлые мысли, но резко просыпается посреди ночи от очередного кошмара. Тарталья кусает губы и трёт лицо, пытаясь снять с себя наваждение — привидевшихся мёртвых окровавленных тел родных.       Наверное, это знак к тому, что он не смеет принести подобный ужас в дома своей страны. Он готов пожертвовать многим, чтобы ни один человек не перенёс то, что перенёс он сам.       Тарталья тихо выходит из своей комнаты прямо так, не переодеваясь. По запаху легко определить, где комната Царицы, и он тихо-тихо подбирается к самой двери.       Он не знает, спит ли она, но надеется, что нет.       — Я… Я подумал над всем, — хрипит он, прижимаясь затылком к двери и сползая вниз. — И, знаете, я никогда не хотел подводить ни вас, ни наших людей. Я просто… наверное, мне стоит повзрослеть, и Вы правильно говорили мне это — зря я обижался только. Некоторые вещи нужно… пережить, так ведь? — он издаёт тихий, болезненный смешок. — Я готов на всё. Я приму это как очередное испытание — Вашу миссию. И я должен её принять и исполнить безупречно, — он кладёт руку себе на сердце, звуча уверенно. — Но прошу… Не заходите ко мне перед отъездом. Сделайте… сделайте так, чтобы мы не увиделись больше, — продолжает шептать он. — Это моя последняя просьба.       Пошатываясь, Тарталья уходит обратно к себе в покои, осознавая: утром всё будет совершенно иначе.       — Ваше Высочество, доброе утро.       Тарталья еле разлепляет глаза, жмурясь от яркого солнца и ёжась от ветерка, прокравшегося в комнату из-за открытых окон. Он различает перед собой ту самую девушку, которой помог ранее, и даже выдавливает из себя дежурную улыбку.       — Меня зовут Ганьюй, Вы можете обращаться ко мне в любой момент и по любому поводу, — кланяется она.       Тарталья садится на постели, зевая и кивая. Иррациональная тоска под рёбрами не прошла — она и не могла никуда деться всего лишь за пару часов сна.       — Царица и свита уже уехали, да? — получив подтверждение, он даже как-то… наивно разочаровывается. — А сколько я спал?       — Хм, время перевалило за полдень. Без пяти минут час дня, Ваше Высочество.       Тарталья ошалело моргает. Его настолько сморил стресс? Интересная реакция организма на скорую помолвку. Кажется, ещё и течка скоро. Не самый лучший расклад.       — Нам… Я сейчас наберу ванную и мы поможем Вам привести себя в порядок, — говорит Ганьюй, убегая в ванную.       О, нет. Только не это. Тарталья вздыхает и поднимается с кушетки, плетясь за служанкой в ванную.       — Нет-нет, набирайте ванную, но я искупаюсь сам, — он зевает и путает пальцы в рыжих волосах.       — Ни в коем случае. Мы всё сделаем, — отвечает она. Тарталья вздыхает опять.       — Я в грязи жил и неделями в поездках бывал. Я не могу позволить служанкам себя мыть.       — Это приказ, — несколько плаксиво тянет она, виновато опуская голову.       Тарталья понимает: за то, что ему не захотелось принимать помощь слуг, влетит именно им, а не ему.       — Ладно… Только недолго, — несколько смущённо бормочет он, стаскивая с себя рубашку. Не то чтобы мало людей видело его обнажённым или он этого стеснялся — в битвах его часто порой раздевали, чтобы дать срочную медицинскую помощь. Но это же… другое.       Ганьюй милая, и ещё омега. В принципе, всё в порядке, — думает Тарталья, но в ванной появляются ещё двое.       Он пялится на новых омег, задержавшись пальцами на кромке штанов.       А вот это уже смущает.       — Ваше Высочество, — кланяются они, представляясь. Да уж, за это им точно спасибо — приятно хотя бы знать имена людей, прежде чем оголять перед ними задницу.       Впрочем, это ведь их работа, и им стопроцентно всё равно, что там у Тартальи да как. И все трое — омеги, поэтому переживать вообще не о чем.       Он влезает в тёплую воду, мгновенно расслабляясь и прикрывая глаза. Лениво оглянувшись, он вдруг замечает в руках одного омеги… лезвие.       Тарталья расширяет глаза и резко садится, чем пугает Ганьюй, которая до этого спокойно намыливала ему волосы.       — Это что, — в голосе проскальзывают истерические нотки.       Парень ничуть не смущается и не робеет.       — Приказ приготовить Вас и отвести в покои Императора, — безразлично тянет он.       Сердце ухает вниз. Так вот для чего его тут натирать решили… Какая, право, мерзость.       — Ну уж нет, — грозно рычит Тарталья, пряча ноги в воду. — Я не дам трогать себя этой… штукой. Нет.       — Мне велено, — омега пожимает плечами. Ганьюй стоит рядом бледнее смерти. — Я могу позвать охрану на помощь. Простите, Ваше Высочество, но Вы пока что ещё не супруг Императора.       — Нет! — прорывается постыдный визг. — Нет, — уже твёрже произносит он, откашливаясь. — Хорошо. Но только ниже бедёр, ясно?       Юноша вздыхает, но кивает, принимаясь за работу.       Нет уж, ну хоть право на свой рыжий лобок у него есть или как?!       Это отвратительно, ужасно, мерзко, и ещё миллиард эпитетов. Тарталья пытается поскандалить и на арома-масла: «я бывший генерал, вы что, хотите, чтобы я пах цветочками?!», и в этом преуспевает. Что-что, а его запах — довольно больная тема, и то, что Император (по всей видимости) изъявил желание его перебить, цепляет ещё сильнее, чем всё остальное.       Уставший, злой, голодный, с непривычной гладкостью ног — штаны ощущаются слишком странно, он отказывается надевать какие-то традиционные халаты («ханьфу», — вежливо поправляет Ганьюй, и Тарталья извиняется), пытаясь себе вернуть контроль над жизнью хотя бы здесь.       (Он прячет себе в штаны незаметно украденное лезвие: за нарочно заведённым скандалом омеги ничего не замечают. На всякий случай.)       Ганьюй выводит его из гостевого дома и проводит к самому повороту коридора.       — Первые покои слева — императорские, — говорит она, заметно нервничая и как-то смущаясь. Тарталья понимает, почему это происходит.       — А… Какой он? — решается задать вопрос он, но Ганьюй лишь виновато качает головой.       — Не имею права сказать. Знаете же, — пожимает плечами она. Тарталья кивает, напоследок ещё раз ей понимающе улыбнувшись.       Перед смертельно опасными схватками ему не было так страшно, как сейчас.       Около дверей его встречает охранник.       — Ваше Высочество, — чеканит один из них и уже тянет руки к Тарталье.       В любой другой момент он бы позволил себя проверить — обычная процедура, но сейчас у него спрятано лезвие за поясом штанов, и никак нельзя дать охране его обнаружить. Иногда очень хочется поблагодарить высшие силы за то, что он омега — часто это было очень и очень на руку.       — Отпустите! — вопит Тарталья, вырываясь из цепких рук. А какому омеге понравится, если его будет касаться незнакомый альфа? Вот и отлично, можно на этом сыграть. — Не лапайте меня!       — По протоколу проверить нужно…       Оба охранника поражены и напуганы до ужаса — кому захочется взять на себя вину за оскорбление чести будущего императорского супруга?! Но двери в спальню внезапно открываются.       — Что здесь происходит? — строго разносится голос самого Императора. Его пронзительный взгляд сверлит обоих охранников.       — Всё в порядке, — моментально натягивает на себя улыбку Тарталья — всё-таки подставлять парней, просто правильно делающих свою работу, он не хочет. — Просто вышло недоразумение.       И, высоко задрав подбородок, входит в спальню, проскочив под рукой Императора. Тот ещё раз обводит взглядом переполошенную охрану и закрывает за собой дверь.       Вся напускная уверенность слетает с Тартальи, только он ощущает запах Моракса — так ведь его зовут, верно?.. — это его территория, его покои и его место. Он явно не чувствует себя в безопасности.       Здесь стоит низкий стол, заваленный исписанными бумагами, и, на удивление, кровать. Вернее, что-то очень похожее — словно большой диван в центре комнаты. От одного взгляда на неё Тарталью начинает тошнить.       — Что-то произошло? Они тебя обидели? — интересуется Моракс, видимо, ощутив слишком явное беспокойство в воздухе. Тщательно скрываемая паника раскрывается полностью — у истинных, к сожалению или к счастью, обострённая способность улавливать любые колебания настроения своей пары по запаху.       — Нет, — твёрдо отвечает Тарталья, присаживаясь на какой-то стул. — Мне сказали, что Вы хотите меня видеть.       — Верно, — кивает он, опускаясь к столу и закручивая баночку с чернилами. — Как тебе спалось?       — Прекрасно, Ваша императорская Светлость, спасибо, — не совсем правда, но и не ложь.       — Ты, наверное, очень голоден… К сожалению, ты пропустил завтрак, но скоро будет обед, поэтому буду тебя ждать. Но если очень хочется — сходи на кухню и попроси что-нибудь у поваров, тебе не откажут, — говорит он, параллельно обматывая какие-то свитки лентами.       Тарталья хмурится. С чего бы ему этим интересоваться? Зачем… зачем его сюда вообще звали, если «подготавливали»?       — Какое твоё настоящее имя?       — Никакое.       Моракс глупо моргает, и Тарталья бы даже хихикнул этой комичности, но упёрто держит каменное лицо.       — Мы без пяти минут супруги. Меня зовут Чжунли, и наедине ты можешь называть меня так, безо всех приставок и почестей.       — Как скажете, Ваша императорская Светлость, — Тарталья еле сдерживает ухмылку. Чжунли выглядит по-настоящему растерянно, но лишь тяжело вздыхает.       — Дрянной характер. И как тебя Царица терпела? — хмыкает он, подпирая щёку рукой и внимательно осматривая Тарталью.       — Если не нравится — можете депортировать, — дерзит омега, и Император выгибает бровь.       — Зачем же так жестоко?       — Хороший вопрос, — премило улыбается он, так и сияя саркастичностью.       Чжунли вздыхает вновь, вдруг поднимаясь. Тарталья тут же вскакивает с места и принимает боевую стойку, держа руку сзади — там, где спрятано лезвие. Император качает головой, приподнимая руки и отступая на шаг.       — Вот уж, пора бы уже привыкнуть, что ты хочешь меня убить, — усмехается он. — Я не собираюсь причинить тебе вред.       — Да неужели? — рычит Тарталья, стойки не меняя. Рука в любой момент готова выставить вперёд острую бритву. — Тогда зачем эти служанки… делали всё то со мной, а?       Лишь когда Чжунли садится назад за стол, омега расслабляется (для вида) и садится назад на стул.       — О чём речь? «Делали» что?       Тарталья фыркает.       — Позорно омывали меня и убирали мне волосы, знаете ли, как куколке.       Чжунли внезапно выглядит смущённо и даже как-то виновато. Тарталья хмурится, не веря своим глазам — ну уж нет, он не поведётся на это притворство!       — Кажется, произошло недоразумение, — бормочет он, и Тарталья ощущает смятение в воздухе. — Прошу прощения. Я просил их лишь помочь тебе собраться и провести ко мне, чтобы поговорить.       Тарталья краснеет и кашляет в кулак. Чжунли молчит подозрительно долго, и юноша не выдерживает первым.       — Только не наказывайте их за это, — неуверенно просит он. Тарталья и так бедным омегам проблем принёс своими нехочухами и напускными истериками.       — Ни в коем случае, — обещает Чжунли, кивая. — Ещё раз… Прошу прощения. Я не хотел ставить тебя в такое… поистине неловкое и некрасивое положение. Сходи на кухню, перекуси чего-нибудь. Поговорим позже, за обедом.       — Всё в порядке, наверное, — неуверенно лепечет Тарталья, выходя прочь.       Остаётся он… в смешанных чувствах.       С самого начала Чжунли предстал перед ним в совершенно ином свете: властный правитель, идущий по головам, несдержанный, хитрый. Теперь же… Тарталья мотает головой, словно отбрасывая глупости прочь. Разве светский разговор способен переубедить его, что этот мужчина — хороший человек, если он уже показал себя в негативном свете своим жестоким поступком?       Тарталья всё же следует его совету и плутает по коридорам в поисках кухни — находит он её быстро, ориентируясь по запахам.       — Добрый день, — робко здоровается он, проникая внутрь.       Много поваров и кухарок шныряют туда-сюда, на плитах стоят кастрюльки и сковороды, кто-то нарезает сырое мясо и овощи.       — Ваше Высочество! — радостно восклицает одна из поварих, подбегая к нему и судорожно вытирая руки о полотенце. — Проголодались? Через час подадим обед.       Тарталья улыбается ей, кивая. От запахов еды начинает бурлить живот.       — Я, право, не ел ещё со вчерашнего дня, — признаётся он, потупив взгляд. — Как приехали, поели с утра, а дальше — дела государственные, — он изображает смущение. — Могу ли я что-нибудь попробовать? Могу даже помочь с готовкой. Как Вас зовут?       — Конечно-конечно! Меня зовут Сянлин. Наверное, Вы мало знакомы со здешней кухней, верно? — щебечет она, подзывая к себе какого-то парнишу. — Принеси нам лепёшечку с мясом, Принц хочет есть. Нельзя же людей без еды оставлять! Еда — первая базовая потребность!       Тарталья кивает на её речи, хоть и не был полностью согласен — он привык обходиться без сна, воды и еды экстремально большие сроки, но сейчас просто… хочется немного покапризничать. В конце концов, нужды терпеть больше нет.       — С местной кухней и вправду незнаком, — Тарталья радостно принимает из рук юноши лепёшку и вгрызается в неё. Вообще всё равно на правила приличия — он голодный, как собака. Сянлин смотрит на него восхищённо — правильно говорят, что лучший комплимент повару — кушать с удовольствием.       — А откуда Вы родом? Вы так необычно выглядите… Наверное, Вы знакомы с кучей рецептов…       — Сянлин, — за её спиной появляется какая-то старушка. — Дай Его Высочеству покушать спокойно. Простите, она немного перегибает палку — плохо знает правила этикета.       — Всё хорошо, — Тарталья благодарит принесшего сюда стул парня и садится, доедая свою лепёшку. — Я могу рассказать, я хорошо готовлю.       — Правда? Какая прелесть, — Сянлин вся светится и хлопает в ладоши. — У Вас есть любимое блюдо? Из чего его делают? Я обязательно попытаюсь приготовить что-то для Вас, если Вы пожелаете.       Тарталья по-настоящему смущается от такой заботы. Он вытирает полотенцем кончики пальцев и кивает.       — Конечно. Я часто готовил для своих братьев и сестёр.       — Младшие? Как чудесно! Вы точно будете отличной мамой.       Тарталья чуть ли не давится своей лепёшкой, но откашливается, игнорируя эту вставку.       — Любимое — борщ. Это такой, хм, густой-густой суп. Рецепты отличаются, но самое главное — свекла, морковь и капуста. Они растут на плодородных тёплых землях, где я жил до… того момента, как меня Царица забрала в Северные края.       — Ох, — Сянлин меняется в лице. — Вы, наверное, очень скучаете по дому?       — Сложный вопрос, я никогда более не решался вернуться туда, — он мнётся, не желая больше отвечать на подобное. К счастью, та самая старушка приходит на помощь.       — Принц наелся? — мягко интересуется она, чуть похлопывая увлекшуюся Сянлин по плечу. — Не будем больше Вас тревожить, вы сможете обсудить рецепты чуть позже, в свободное от работы время.       — Верно! — Сянлин упирает руки в боки. — Я побежала.       — Спасибо, — хихикнул Тарталья, с благодарностью глядя на старушку. Та кивает, улыбаясь в ответ.       — Хороший Вы омега, — будто бы невзначай бросает она, начиная нарезать рядом овощи. Словно знает, что Тарталья поинтересуется, о чём она — и не прогадала. — Добрый и славный. Будете прекрасным супругом нашему Императору.       Тарталья сначала хочет смущённо возразить (знала бы она, что от доброты в нём — дыра), но на последние слова хмурится. Постоянно как-то вылетает из головы, что он — без пяти минут императорский супруг.       — А… Я знаю, что Вам нельзя говорить об этом, — вновь пытает счастья он. — Но… какой он? Я… У меня сложилось очень двоякое впечатление, я не понимаю ничего, — признаётся он, лишь самую малость подыгрывая своей растерянности.       — Ничего, милый, — так по… по-бабушкински звучит старушка, и Тарталья чувствует, что та готова даже потрепать его щёчки. — Всё будет хорошо. Он будет прекрасным мужем, я уверена.       — Почему вы так думаете?       Старушка молчит секунд пять, и Тарталья уже хочет повторить вопрос, но та продолжает, когда от них отходит другой повар, искавший здесь какие-то ножи.       — У нас уже была Императрица, Хаагентус. Она… много болела, наследников так и не принесла — умерла молодой. Но он души в ней не чаял, — говорит она, активно нарезая какую-то зелень. — Наверное, такова была судьба. Но вы-то предначертаны друг другу. Это многое меняет. Из-за отсутствия наследника за трон… давно точатся жестокие битвы. Поэтому будьте осторожны, Принц.       — Я не принц, — в который раз вздыхает Тарталья, но отмахивается. — Спасибо вам за всё. Пойду… прогуляюсь до обеда.       Он выскальзывает с кухни с отчётливым желанием подышать свежим воздухом.       Опять ничего не вяжется между собой.       Тарталья не привык участвовать в дворцовых интригах, сплетнях, дипломатических миссиях; везде он выступал защитой, цепным псом. Состроить милое личико и добиться того, чего хочется, когда нельзя задействовать грубую силу — может. Понимать человеческие мотивы и цели — не очень, по всей видимости.       Кажется, помимо угрозы в виде Императора, над ним нависает ещё и угроза от неизвестных, желающих ему зла. Только этого ему не хватает… Одно радует: вряд ли те, кто захотят его убить, осведомлены о том, что он искусный воин. И даже перерезать ему глотку во сне будет непосильной задачей. Чего там? Родить наследника — и тогда хотя бы минус одна проблема? Как мило!       Омега тяжело вздыхает, нежась в лучах обеденного солнца. Он присаживается на одну из резных скамеек под деревом с розовыми цветочками и слегка потягивается. Здесь никого нет, и у него есть время… на что? Поразмышлять?       Почему же Чжунли так трепетно относился к своей жене, но вот так поступил с ним, его парой? Из ненависти, обиды, предвзятости? Мечтать о Заполярном дворце и родном тёплом морском береге, где он не бывал уже несколько лет — гиблое дело. Если уж и относиться к этому, как к затяжной миссии, последней на его верной службе Царицы — то нужно понимать и брать в расчёт абсолютно всё.       Здесь… красиво? И тепло. Он видел море в городе — и его уже туда тянет. Может, всё не так уж и плохо, как могло бы быть. Справится, это точно.       У Тартальи возникает шальная мысль не явиться на обед, словно он оскорблён, и его гордость слишком серьёзно задета. Но это глупо как минимум потому, что он всё ещё голоден.       В коридоре он натыкается на Ганьюй, которая как раз его искала, чтобы провести в трапезную. Она выглядит как обычно, но словно что-то выискивает в Тарталье взглядом.       — У меня что-то на лице?.. — хмуро интересуется он, на автомате касаясь своей шеи.       — Нет! Приношу извинения. Приятного аппетита, — опустив голову, она убегает, Тарталье остаётся лишь пожать плечами и войти в комнату, где его уже ждёт Император.       Небольшой круглый низкий стол заставлен едой; Тарталья немного неловко опускается напротив Императора.       — Не знал, что ты любишь и что вы едите на Севере, поэтому… Выбирай, что придётся по душе, — говорит Чжунли, указывая рукой на тарелки с едой.       — Я не с Севера, я с моря, — отрешённо отвечает Тарталья, не зная, за что и взяться.       Какие-то булочки, жидкости, рулетики с неизвестным содержимым, нарезанное мясо… И лежащие у тарелки палочки, которыми он, конечно же, пользоваться не умеет.       Тарталья еле сдерживает облегчённый вздох, когда замечает ложку и какую-то тарелку с супом или же… чем-то похожим на суп. И подхватывает уже знакомую лепёшку с мясом.       — Любишь свинину? — Чжунли внимательно следит за тем, что выбирает Тарталья. Тот хочет попросить смотреть в свою тарелку, но держится.       — Нет, это просто единственное, что я могу съесть.       — Прости?..       Тарталье делается неловко, но он не отвечает.       — Ты не умеешь есть палочками, — догадывается Чжунли, задумчиво кивая самому себе. — Научить тебя?       — Нет. Сам справлюсь пока что.       — А что вы едите дома? Я могу поговорить с поварами, они будут для тебя делать то, что захочется.       — Я уже, — горделиво отвечает Тарталья, задирая подбородок. — Сам разберусь с этим. А… когда свадьба?       — На следующей неделе. Завтра к тебе приедут швеи снять замеры и выбрать наряд.       Тарталья невольно вздрагивает. Так… быстро? Ожидаемо, но от этого не более приятно.       Он хмурится, уходя в свои мысли. Едят они молча; в целом, Тарталья остаётся сытым и довольным, пусть и немного злым и справедливо обиженным.       — Я тебя чем-то оскорбил?..       Тарталья растерянно поднимает взгляд. Чжунли выглядит обеспокоенно, но он не знает, насколько это искренне.       У него было мало возможностей рассмотреть Императора — лучше всего удалось это сделать, когда Тарталья держал его на мушке. Сейчас он выглядит заметно проще и расслабленнее, чем в первый раз, в тронном зале. Тарталья скользит взглядом по его ханьфу (так же это называется, Ганьюй говорила?), по волосам, рукам, кольцам.       Красивый, аристократически серьёзный, широкий в плечах и аккуратный в жестах. Этот образ шёл в разрез с тем Императором Мораксом, который был праведно зол на трагедии у границы с торговцами.       Это точно всё один человек?       — С чего Вы взяли? — Тарталья непринуждённо пожимает плечами.       — Я чувствую запах раскалённого железа, — произносит он, усмехаясь и вдыхая воздух носом.       Тарталья в ту же секунду багровеет от злости. Это насмешка?       — Как мило, — рычит он, сжимая руки в кулаки. — Как открытую книгу читать, прелесть.       Это всегда было его больной темой. Искажённый тысячей убийств и кучей подавляющих лекарств, запах Тартальи из приятного морского бриза превратился во что-то неприятное и отталкивающее. Может, это — очередная причина, почему он никогда не интересовался альфами. Вернее, те им — их пугал один лишь тошнотворный запах омеги, смешанный на крови и стали.       — Я серьёзно говорю, — Чжунли не понимает, почему Тарталья резко разозлился. — Я не хотел тебя обидеть. Прости.       — Не хотели обидеть, — дразнится он, кривляясь. Кажется, годами взращённое самообладание летит в тартарары, стоит этому мужчине появиться на горизонте.       — У меня нет привычки обманывать на пустом месте, — строго говорит Император, хмурясь. — Мне нравится, как ты пахнешь.       Тарталья в удивлении вздёргивает брови.       — Неужто?       — Конечно, — теплеет взгляд Чжунли. — Ты ведь моя пара.       Может быть, будь всё уместнее, то Тарталья бы смутился, оттаяв. Он бы смущённо отвёл взгляд или что-то подобное, потому что это — лучший (и единственный нормальный) комплимент от альфы, который он только слышал. Но он просто глупо таращится, не веря своим ушам.       — Может, тебе всё же помочь управляться палочками? — мягко предлагает Чжунли, пытаясь словить момент растерянности Тартальи.       — Может, — неопределённо пожимает плечами тот, не зная, что и думать.       Чжунли пересаживается к Тарталье ближе. Первое: омега еле себя отдёргивает от того, чтобы не принять боевую стойку. Второе: это первый раз, когда Чжунли находится настолько близко.       — Это не так трудно, — Император берёт его ладонь в свою, бережно укладывая палочки меж пальцев.       И снова: это первый раз, когда Чжунли его касается. Его ладони выглядят слишком большими по сравнению с аристократически тонкими и длинными руками Тартальи, хотя, учитывая род занятий и происхождение каждого — должно быть наоборот.       — Этой палочкой ты не двигаешь вообще. Должна двигаться только эта, — он клацает прибором в пальцах Тартальи, склонившись ниже, но не нарушая личного пространства омеги слишком сильно.       Тарталья хмурится, вслушивается и очень неожиданно для себя самого — плывёт. Винит он в этом природу, которая из-за стресса и нервов слегка взяла верх над его разумом — Чжунли пахнет приятно, тепло и обманчиво безопасно. А может, виной всему скорая течка — Тарталья только недавно слез с лекарств по настоянию Царицы — ей не нравилось, что он этим может подорвать себе здоровье. Как бы Дотторе не клялся в безопасности этих гормональных, грош цена его словам.       Кажется, он уже второй раз во всём так беспечно обвиняет свою физиологию, а не разум. Это на Тарталью не похоже, и даже хотелось бы разозлиться, но пока не на что.       Дыхание Императора чуть щекочет его шею, вызывая мурашки.       Пока что. Потому что Чжунли — всё ещё ужасная, скользкая личность, обменявшая его себе нечестным путём. Пусть Тарталья и согласился по своей воле… но разве у него был настоящий выбор?       Он снова недовольно хмурится, забывая слушать, о чём толкует Чжунли.       — Кажется, я понял, но я бы лучше отдохнул, чем сидел на уроках этики, — говорит он, откладывая палочки в сторону. Чжунли понимающе кивает, но отстраняться слишком далеко не спешит.       — Можешь идти отдыхать, к ужину я тебя разбужу.       — Ну уж нет, — Тарталья выпрямляется. — Я к Вам в покои больше не войду.       — Почему? — Чжунли удивляется совершенно искренне. — Я не…       — Мы всё ещё не супруги. Это неприемлемо, — фыркает Тарталья, складывая руки на груди. — Вот после бракосочетания я подумаю, стоит ли мне спать с Вами… в Вашей спальне, то есть, разумеется.       Тарталья поднимается из-за стола и горделиво уходит, считая свою миссию на сегодня завершённой. Чжунли лишь тихо усмехается ему вслед.