Ранняя весна на Севере континента

      Ничего не делать слишком тревожно, и привычная рутина только подливает масла в огонь. По утру откровенно плохо; не хочется идти на завтрак, не хочется вставать с кровати… Чжунли где-то запропастился, и это даже немного злит.       Но отлеживаться в кровати не в стиле Тартальи. Будь он хоть сотню раз беременным, у него сейчас слишком много забот, чтобы позволить себе отдыхать.       Да только за что взяться?       В голове сотни мыслей, и упорядочить их не получается. А ведь его расследование сейчас в глухом тупике, без единой полезной зацепки, кроме кучи бесполезных домыслов, крутящихся на уме.       Допустим… к чему он сможет прикоснуться физически? С какой тайной может хотя бы попытаться разобраться?       Он же во дворце. Императрица. И куча свидетелей её смерти… Возможно, из-за предвзятости и переживаний кто-либо не заметил подозрительных деталей, действий, людей, поэтому Тарталья-то и может взглянуть на всё свежим взглядом.       Если, конечно, ещё будет на что. Потому что останавливается он пока на архиве.       Благодаря этике фиксирования событий, каждый документ здесь продублирован на общетейватском. Это, конечно, исключает возможность отыскать несостыковки в оригинале, но ведь нужно хоть с чего-то начать?       Тарталья достаёт сразу штук пять свитков того времени, располагается на кушетке и тут же чихает от пыли. Это будет… сложно.       Одно и то же, одно и то же. Записи всех принимаемых лекарств Императрицей Хаагентус — каждодневный быт, посещения врача, её приёмы пищи, списки людей, которые контактировали с ней ежедневно… В последние две недели в этом списке только четверо: повариха Пин, доктор Байжчу, сам Моракс и служанка Яояо.       О последней Тарталья ещё не слышал ничего, и не видел такую во дворце вообще. Это подозрительно — он читает эту строку ещё раз пять, чтобы точно запомнить это имя.       Дальше Тарталья находит… целое ничего. Он провёл здесь, навскидку, часа три, перечитывая запись за записью о последнем месяце жизни беременной Императрицы. От этой мысли он почему-то исходится неприятными мурашками.       Но одна маленькая зацепка в виде неизвестной Яояо у него есть. А ещё — та самая милая и добрая бабуля с кухни, которую все ласково зовут «мадам Пин» и та, кто защитила его от энергичной Сянлин в первые дни пребывания Тартальи здесь. И с кем он здорово сдружился — и это тоже играет ему на руку.       На кухню он почти бежит — почему-то хочется спешить. Опасность, нависающая над ним каждый день, никуда не девается оттого, что Тарталья спит на большой кровати с Чжунли или прогуливается по двору с лёгкими разговорами вместе с Ганьюй.       Но здесь же ему становится тошно — на кухне так много разных запахов, которые бы в обычное время разыграли бы его аппетит на голодный-то желудок, но сейчас… Тарталья стойко терпит это и подходит к мадам Пин, сейчас отвлечённо болтающей с другим поваром.       — Приветик, — улыбается, и мадам Пин вторит ему своей улыбкой.       — Здравствуй, хороший мой, — Тарталья долго переучивал её на неформальное общение, и даже забывает о своей тошноте на радостях. — Голодный? Не видела тебя за завтраком…       — Нет, — отвечает, и тут же быстро тараторит, чтоб Пин не успела начать его ругать, — но мне очень нужно поговорить с вами. Наедине, желательно.       Она почему-то совсем не удивлена; передаёт какие-то указания тому самому привычно хмурому повару и отходит за Тартальей.       — Вы знаете, я на месте усидеть не могу, — он ведёт её по коридору неторопливым шагом, как на прогулке, и ему тут же становится легче без раздражителей в виде шума разговоров и запаха специй. — Поэтому мне нужно расспросить вас. И я понимаю, что это может быть грубо или тяжело, но…       — Ты хочешь знать, что стало с Гуйчжун, верно? — словно знает всё на свете, говорит она.       Тарталья смущается и кивает. Гуйчжун, значит? Такая же любительница неформальности и семейного дружелюбия с людьми, которые её окружали каждый день…       — Эх, я всё понимаю, ты боишься и тебя это не отпускает, — вздыхает Пин, и Тарталья кивает, — и что бы я не сказала — ты не остановишься.       Тарталье снова становится стыдно, но зато это чистая правда.       — Да, — уверенно. — К сожалению или к счастью, я совсем другой. Хоть мне и безумно жаль Императрицу — ни одна омега не заслужила умереть вот так.       — Ты прав, солнце, — мадам Пин присаживается на скамью и хлопает рукой рядом, чтобы Тарталья присёл тоже — что он и делает. — Что же…       Она всегда была слаба здоровьем: нежная, как лепестки цветов, хрупкая, но до страха добрая. Её все здесь любили и лелеяли — и Император тоже. Новость о беременности Гуйчжун всех столько же обрадовала, сколько и обеспокоила. С первого дня к ней были приставлены врачи и медсёстры, и поначалу всё было неплохо. Ох, милый, некоторым омегам так идёт беременность… Гуйчжун расцвела, гуляла среди народа, ела больше, набрала вес! Такая худенькая и маленькая была, уф… И ты тоже щуплый! Ел бы больше, тем более сейчас…       В общем, всем казалось: теперь мы заживём. Теперь никакой опасности для трона не будет — кто посмеет поднять руку на Императорского ребёнка? И мы все будем счастливы… Но недолго это длилось, очевидно.       Во втором триместре начались проблемы. У Гуйчжун словно совсем силы кончились… спала по шестнадцать часов в сутки, ела что-то немножко, и снова спала. Байжчу столько препаратов натаскал, заграничных, в том числе… Императорские покои стали вторым его кабинетом! Ей чуть полегчало, даже, помню, однажды прогулялась в город со своими служанками. И снова — совсем мало счастья есть в этой истории — слегла окончательно. Начали подозревать мы все что-то нехорошее — травят нашу Императрицу, травят наверняка и очень жестоко, нечестно.       Моракс отдал приказ: ограничил её от всего, практически запер в покоях. Стоял надо мной, пока я есть готовила, сам первый ел… Ох и… кхм, мешал мне он. Никому только не говори, Тарталья, но под руку, когда у меня нож в руках, лезть очень не стоит. Но терпела я, терпели все — это была малая кровь ради жизни нашей Гуйчжун.       Байжчу сутками не выходил из их покоев. Яояо каждую минуту была рядом: помогала слабеющей омеге принимать ванну, укладывала её в постель, одевала, кормила сама; хорошая девушка была, милая… Да и Моракс обосновался в покоях, со свитками да записями — ведь обязанности Правителя не снимаются даже тогда, когда твоя любимая жена умирает.       Ничего не помогло, Тарталья. То ли было слишком поздно, то ли мы всё равно что-то сделали не так, но погибла она. Тяжело умирала — меня там не было, но это то, что я слышала от Яояо позже, пытаясь остановить её бесконечные слёзы о подруге. Ведь она всем нам была не просто хозяйкой, а настоящей подругой. Её смерть стала потрясением и для нас, и для всего народа. Что же говорить о нашем Императоре? Эта рана никогда не затянется. И как же мы были все счастливы, когда у нас появился ты, Тарталья.       Мадам Пин замолкает. Тарталья весь её рассказ сидел тихо, неподвижно — вникал каждому слову. Он бы соврал, если бы сказал, что сердце не защемило от трагичной истории судьбы Гуйчжун.       — Спасибо за откровенность, — тихо говорит он. Но, к сожалению, это ещё не всё, что ему нужно узнать. — А кто такая Яояо? Впервые о ней слышу за всё пребывание здесь.       — Ох, милочка, — Пин вздыхает, кажется, ещё больше погрустнев. — Моя ученица, такая молодая и хорошая, ей ещё семнадцати даже не было; считай, выросла здесь, всегда бок о бок с Гуйчжун время проводила. Выплакивала все слёзы во время её болезни и после смерти… Но, как говорят, беда не приходит одна — через несколько недель после Императрицы её тоже не стало.       Тарталья весь исходится мурашками. Как же это всё странно, до дикого страшно.       — Простите за вопрос, но почему она умерла?       — Да кто ж знает. Байчжу сказал: умерла во сне, дышать перестала, наверное, неокрепшее сердечко просто не выдержало такого количества горя. Говорю же — Гуйчжун была для нас всем.       Тарталья даже не может как следует расстроиться, что единственная ниточка и та оборвалась. В этой ситуации это кажется практически кощунственным; сколько же ужасов пережил этот дворец. И становится понятно, почему каждый здесь, в том числе и Чжунли, так стараются о нём заботиться, иногда переступая границы здравомыслия. Чего только стоит столько приставленной к нему охраны.       Болтать о чём-то ещё, кажется, ни у кого не остаётся желания. Мадам Пин поднимается со скамьи и, бросив тихое «пора мне», уходит.       Яояо… Теперь стоит снова идти к Байчжу. И снова подымать эту тему. Тарталье больно ковыряться в душевных ранах близких ему людей, но, к сожалению, другого выхода нет.       — Здрав…ствуйте, Ваша Светлость — с небольшой запинкой бормочет медсестра. — Доктор велел Вас чуть что сразу вести к нему.       Она поднимается и неспеша проводит его к сидящему за столом Байжчу, читающим какие-то бамбуковые дощечки.       — Спасибо, — отвлечённо благодарит её Тарталья и присаживается на кушетку рядом с ширмой напротив доктора. — Я пришёл поговорить.       — Все мои пациенты сначала приходят поговорить, — улыбается хитро он и, проследив взглядом, что медсестра ушла, добавляет: — Но Вы, конечно же, особенный. О чём же хочет говорить Его Величие? Тарталье хочется закатить на это глаза. Чем-то он ему напоминает Нингуан… дружелюбный с ним по долгу профессии, но скользковатый и подозрительный во всём остальном.       — Я снова хочу поговорить о Императрице и уточнить несколько деталей. Например: какие конкретно лекарства пропали?       Байчжу кивает, поднимается и проходит к большим полкам, где хранится, по крайней мере, пару сотен книг, свитков, манускриптов. Из самого верха он достаёт записник в обычном переплёте и в два счёта открывает нужные страницы.       — У меня феноменальная память — конечно же, я знаю на память всё, что происходило тогда и в каждый день болезни Императрицы. Но этим не отличается моя помощница… посему приходится записывать. И ещё, кажется, Его Светлость не доверяет пустой болтовне и любит иметь доказательства прямо в своих руках, верно?       Тарталья хмурится и резко выдыхает в лёгкой обиде на себя же самого. Почему таким людям так легко его читать? Он, конечно, в первую очередь воин, а не дипломат… Но всё же.       — Прошу, — протягивает ему записи Байчжу и сам складывает руки в ожидании.       Ничего интересного: списки лекарств, настоек, трав, которые принимала Гуйчжун, осмотры и прочее. Практически всё, что он видел до этого, только со стороны врачебной. Не все заумные слова он понимает, но этого вполне достаточно, чтобы в который раз подтвердить всё сказанное до этого. В самом конце, над вложенной сюда копией некролога, числится та самая пропажа. Всего лишь… два пузырька успокоительных настоек.       — Не досчитался я, иронично, тех самых капель, от которых Вы кривились на моём приёме. Ой как их терпеть не могла Императрица… Её худенькое лицо принимало совсем уж измученный вид, когда я приносил новый пузырёк на замену для каждодневного приёма.       — А кто такая Яояо? — спрашивает Тарталья, возвращая Байчжу его записник. — Я слышал, она тоже умерла? После Гуйчжун?       — Да, к сожалению, — лицо доктора совсем чуть дрогнуло сочувствием. — Во сне умерла, её не стало уже спустя две недели после Императрицы. Мало что могу об этом сказать — держалась она особняком после смерти подруги, не выходила днями из её купальни — хотя даже Моракса мы отселили практически на следующий день. Не хотели разрывать его сердце ещё сильнее. Если хочешь…       Байжчу прерывает сам себя и, кажется, задумывается. Тарталья не спешит его перебивать и покорно ждёт, пока тот поправляет свои очки, ставит подбородок на кулак и смотрит на него очень внимательно.       — Я могу тебя провести в бывшие императорские покои.       Тарталья поражённо задерживает дыхание.       — Да?..       Байжчу поднимается, и снова выглядит привычно расслабленно-хитро, кивает в сторону выхода и говорит:       — Всё для Его Величия.       За несколько месяцев жизни здесь Тарталья так и не бывал в каждой комнате дворца — в этом никогда не было практической нужды. Да и не задумывался он о том, что ведь действительно — здесь, как он сейчас, раньше жила беременная омега, сама Императрица.       Кажется ему — они слишком похожи. И это начинает пугать.       Байжчу ведёт его, внезапно, к тронному залу. Чжунли здесь нет — и это явно к лучшему.       — Но здесь ничего нет…       В ответ на это Байжчу имеет наглость просто фыркнуть. За несколькими ширмами, которые до этого Тарталья воспринимал как элемент декора, практически в самом углу скрывалась дверь.       Красивая, резная. В руках доктора внезапно оказывается ключ, который он подбрасывает Тарталье — и он, естественно, легко его ловит.       — Удачи, Ваше Высочество, — говорит тихо, и уходит, оставляя Тарталью здесь одного.       Он и понятия не имел, что здесь что-то есть. А ведь правду говорят: хочешь что-то спрятать — спрячь это на виду у всех.       Если совсем честно — ему даже немного страшно. Страшно ворошить прошлое, вынюхивать что-то, выискивать по дворцу детали. Страшно докопаться до чего-то, чего он знать бы не хотел.       Но обязан.       Замок легко щёлкает, дверь поддаётся — Тарталья заходит внутрь.       Здесь пахнет пылью, приглушённо темно; точно так же, как и в их с Чжунли комнате, большой диван-кровать, стол, кушетки, сундуки. Ничего необычного, если бы не то, что абсолютно всё здесь оставили в первозданном виде.       На кровати лежат смятые пледы, разбросаны подушки; у туалетного столика большое бронзовое зеркало, на которое небрежно брошено дорогое расшитое ханьфу.       Тарталье страшно врываться сюда, потому что кажется: вот-вот из купальни выйдет Гуйчжун, улыбнётся ему, возьмёт со стола свои валяющиеся численные гребни для волос… Интересно, как она выглядела? Он почему-то уверен, что она была невероятно красива.       Что же, пора вспомнить всё то, чего его учили в Заполярном дворце столько лет.       Двигается он осторожно — тревожить это место, словно застывшее во времени, не хочет не только из-за желания не оставить следов, а ещё из-за какого-то странного чувства уважения к Гуйчжун.       Сначала — проходится по всем резным частям кровати, над балдахином, под мягкими матрасами, прощупывает каждую подушку и каждый плед. Затем — осторожно ищет в сундуках для хранения разных небылиц; нежно перебирает расшитые прекрасные вещи Императрицы, ищет хоть что-то, похожее на двойное дно.       В купальне нет ничего особенного, и Тарталья всё равно перебирает все разноцветные бутыльки, баночки, аромамасла, благовония. От запахов начинает снова мутить; он сбрасывает наваждения, просматривает пустые вазоны.       О покинутости этого места говорят лишь эти самые вазоны и стол Чжунли, на котором нет привычно возгружённых документов, свитков, чернил. Что-то снова щемит в сердце Тартальи: ведь Чжунли точно так же сейчас часто остаётся с работой в их спальне, чтобы побыть рядом, пока он спит. Интересно — это привычка или же последствие?       Столы, каждая кушетка, каждая нефритовая плитка пола тщательно прощупывается в поисках тайников, потайных мест — хоть чего угодно! Хоть чего угодно, что могли бы пропустить охранники или Чжунли.       Тарталья выдыхается. Всё утро он провёл за чтением пыльных архивов, позже — за тяжёлыми разговорами, и сейчас бесконечно исследует эту комнату, ещё и пытаясь ничего не потревожить. Отсутствие завтрака и беременность, видимо, здорово сказываются на его выносливости.       Он опускается прямо на пол, уставший и вымотанный. Что могли пропустить другие?       Где могла бы что-либо прятать молодая Императрица?       Осознание стреляет в голову так резко, что Тарталья моментально подрывается с пола и ловит потемнение в глазах. Это последняя его зацепка — или он сейчас что-то находит, или остаётся ни с чем.       Конечно же. Какой охранник-альфа вообще будет проверять целый арсенал украшений омеги?       Тарталья возвращается к туалетному столику, коря себя за невнимательность. В этот раз он делает всё куда тщательнее: проверяет все маленькие сундучки, шкатулки, перебирает золото, нефрит и жемчуг. Невольно любуется драгоценными камнями на серьгах и кольцах, и даже слегка завидует: даже здесь он такого не носит, боясь, что подобные вещи будут его слишком затмевать.       Гребешки, браслеты, ожерелья; Тарталья, кажется, бесконечно бы хотел рассматривать всё это богатство, да только у него есть цель.       Добирается он до увесистой продолговатой шкатулки. Резная, внутри — обтянутая красным бархатом и хранящая нефритовую заколку для волос невероятной красоты. Из Тартальи невольно вырывается вздох восхищения, когда он бережно вынимает её из чехла. Такие он видел на рисунках Нингуан — это свадебная заколка. Конечно же, такой у него не было: он привык носить короткие волосы в дань практичности и удобству жизни воина, а здешние люди в основном носят роскошные длинные волосы.       Свадебная заколка… Тарталья откладывает её и берёт в руки саму коробочку. Она странно увесистая — и у него начинает колотиться сердце.       Бархат под пальцами поддаётся подозрительно легко, и он, наконец, находит то, что так искал…       Или нет?       На втором дне лежит два пузырька. Тарталья глупо моргает, не понимая, что это вообще. Осторожно открывает один из них и в нос ударяет отвратительный запах трав: тех самых успокоительных капель, что Байжчу споил ему в их первую встречу.       Хочется даже засмеяться — от сюрреалистичности этой ситуации. Болеющая Императрица просто не хотела пить эти бесполезные гадкие травы, и припрятала их в свой «тайник», который, скорее всего, сама и соорудила.       Тогда кто отравил её?       Или же её никто не отравлял?..       Голова идёт кругом. Тарталья быстро прячет что нашёл назад и убирает коробочку с заколкой подальше, вглубь одного из хранилищ с украшениями.       Что он вообще знает? Кажется, что совсем ничего, и ни в чём он больше не уверен. Тарталья пришёл за ответами и, как обычно это бывает с ним, получил только больше вопросов.       Он возвращается в купальню. Здесь всё так же сладко пахнет, и, преодолевая тошноту, он снова проходится по всем баночкам, вглядываясь в подписи — для блеска волос, для мягкости кожи, после умывания для лица, соли для ванн…       Мутит всё сильнее — Тарталья не выдерживает и выходит, и здесь же его сердце буквально обрывается от испуга — посреди комнаты стоит Чжунли.       — Я просто… — он хочет извиниться, объясниться, потому что взять вот так и ворваться сюда, наверное, было почти преступно, но Чжунли его прерывает.       — Всё хорошо, — отвечает он, совершенно не злясь. Но вот грусть от него исходит очень ярко. — Не мог тебя найти. И как-то понял, что ты здесь. И действительно — дверь незаперта.       Чжунли осторожно присаживается на кушетку, Тарталья подходит ближе — тот обнимает его за бёдра и утыкается щекой в его живот. В ответ Тарталья гладит его по волосам, перебирая длинные пряди.       — Я не уверен, найдём ли мы хоть когда-то виноватых в убийстве Гуйчжун, — тихо начинает Чжунли. — И я боюсь жертвовать тобой ради этого. Лучше я никогда не буду знать правды, чем потеряю тебя. И, к тому же… я научился отпускать прошлое. Я осознал, что не могу на него повлиять. Но зато я могу влиять на своё будущее, понимаешь, милый мой Аякс?       Тарталья тихо отвечает «да», и ему становится до плохого стыдно. Он боится впутывать Чжунли точно так же, как тот боится, что Тарталья впутается в это сам. Да только он уже давно является ключевой фигурой в нынешних событиях, поэтому нет смысла прятаться. Если враги повсюду, то вместо отступления придётся искать хоть какое-то преимущество.       Как показала Елан своим примером — обладание информацией это просто огромное превосходство.       Поэтому Чжунли он ничего не скажет. Совсем не потому, что не доверяет, а, скорее, наоборот. Боится своего собственного доверия к нему, и поэтому решает до поры до времени не тревожить Чжунли. Опасно, если тот случайно Тарталье в чём-то помешает, сам того не осознавая. Как было всегда в работе: чем меньше переменных, тем меньше риска, что что-то пойдёт не по плану.       В любом случае… пора опросить самого главного свидетеля. И при этом не быть подозрительным.       — Я знаю, что это тяжело, и у меня в прошлом тоже есть страшные вещи, которые на мне оставили свой отпечаток, — говорит Тарталья нежно, — но чтобы отпустить прошлое, не обязательно его забывать. Понимаешь, любимый мой Чжунли? — вторит он, улыбнувшись и заглядывая ему в лицо.       Тот кивает серьёзно, вздыхает и прижимает его к себе покрепче.       — Я жалею кое о чём, — виновато говорит Чжунли. — В последние недели жизни я оградил Гуйчжун от всего, чтобы попытаться спасти её, но это так же было очень жестоким выбором. Да, я и приближённые были с ней рядом почти всё время, но у неё не было возможности даже прогуляться по дворцу или дворику, пообщаться с кем-то кроме нас. Гучжун часами перебирала свои украшения, в хорошие дни — читала, в плохие — полдня проводила в купальне. Когда она принимала свои затяжные ванны, использовала много-много тех купленных благовоний, от которых, если честно, меня уже начинало тошнить — поэтому закуривала она их только в купальне, но зато они Гуйчжун напоминали о её последней поездке в город, — Чжунли печально хмыкает и мотает головой. — Я боюсь допустить тех же ошибок с тобой — переборщить с заботой и сделать больно.       — Подожди, — Тарталье искренне жаль перебивать этот момент с Чжунли, но что-то в нём ёкает. — Как связаны благовония с поездкой в город?       — Это? — слегка удивляется Чжунли, но отвечает. — Гуйчжун всегда ходила с прислугой на такие закупки: ей нравилось самостоятельно выбирать ткани, парфюмы, свечи, масла, благовония. Это было её маленькой отдушиной.       — Ясно, — сердце Тартальи ускоряется, дыхание сбивается, — Чжунли. Могу я побыть ещё немного один?       — М… конечно, любовь моя. Ты в порядке? — Чжунли тут же учуял его беспокойство, но всё же поднялся с кушетки.       — Да. Просто… мне нужно ещё немного времени, хорошо?       Чжунли не возражает. Он оставляет лёгкий поцелуй на лбу Тартальи и выходит, закрыв за собой двери.       Тарталья бросается в купальню.       Смерть Гуйчжун, Яояо, отравление, спрятанные капли, ванны, поездка в город…       Дрожащими руками он берёт пустующую кадильницу, рядом с которой лежат ещё несколько палочек в аккуратной шкатулке. Тошнотворный, сладкий запах.       Гуйчжун отравили.       Но совершенно не тем способом, о котором все думали.