Ранняя весна на Севере континента

      Утро выдаётся не самым хорошим: Тарталья просыпается, ощущая себя хуже обычного. От завтрака настоятельно хочется отказаться, но Чжунли, собирающийся работать за своими бумажками, буквально выталкивает его из спальни.       Ночью его мучили кошмары. Обо всём и ни о чём сразу — всё как-то смешалось, образовав кашу из прошлого, настоящего и предположительного будущего, утрировано пугающего. Своё плохое состояние хочется малодушно сравнить с отравлением ядами или с беременностью, но ни то, ни другое не подходит. Тарталья злобно ковыряется в еде, ощущая, как словно всё выпадает из рук — не в буквальном, но фигуральном смысле.       У него нет ни зацепок, ни чего-нибудь ещё. Смерть первой жены Чжунли — загадка, что даже внутри двора у разных людей разные знания на этот счёт. В голове вовремя возникает мысль: нужно поинтересоваться у главного придворного врача. Он-то точно лучше всех должен знать то, что произошло.       — Слушай, — как можно более непринуждённо начинает Тарталья, обращаясь к Сянлин. Та, видя не очень хорошее состояние омеги, вообще его не трогала. — А ты случайно не знаешь, а у вас менялся врач со времён смерти прошлой Императрицы?       — М-м, да, доктор Байчжу всё ещё с нами, — Сянлин деликатно подставляет Тарталье тарелку с рисовыми булочками. — Он вёл её беременность от начала и до… конца, очень скрупулёзно всё записывал, и я не удивлюсь, если он до сих пор хранит все документы… А что, плохо себя чувствуете? — Сянлин тут же обеспокоенно оглядывает Тарталью. Тот мягко улыбается и мотает головой.       — Есть немножко такое, но всё в порядке, я просто хочу подготовиться, — не врёт, но приукрашивает он. Схватив две рисовых булочки, Тарталья прощается с Сянлин и уходит.       За всё время пребывания во дворце у врачевателей он ещё не был — нужды не появлялось; хотелось бы думать, что так будет и дальше.       — Здравствуйте, — Тарталья оглядывает кабинет врача, ничем не отличающегося от кабинета Чжунли, если не учитывать менее богатое убранство, ширму и стойкий запах фенола. Он оглядывает худую девушку в халате и мягко улыбается ей. — А доктор Байчжу на месте?       — Ох… — вздыхает она, не поднимаясь с места. — Доктор уехал в Сумеру на… неделю? Или две. Я медсестра, могу помочь, чем угодно. Или позвать кого-нибудь ещё… из города.       — Так, а когда именно он будет, всё же?.. — Тарталья следит за тем, как она достаёт большую книжку для записей и открывает её примерно в конце.       — Третьего числа. Я могу помочь чем-то ещё?..       — Да, пожалуйста, мне нужно несколько… повязок, может, у вас есть красного цвета? — ляпает он что попало. Медсестра медленно кивает и точно так же медленно выходит, давая Тарталью фору порыться в документах.       В толстенной тетради указано немного, зато чёткая датировка и алфавитный порядок позволяют найти сведения очень легко. Указаны симптомы, граничащие с симптомами обычной нелёгкой беременности, утяжеляющиеся со временем — и некролог, заключенный самим доктором — отравление неизвестным ядом, паралич дыхательных мышц. Больно и жестоко.       Тарталья примерно в голове прикидывает, что доктор вернётся только через две недели. Это не самая лучшая новость, но к тому времени можно, как минимум, посетить госпожу Елан ещё разок, поделившись с ней своими подозрениями и мыслями. Не факт, что ей можно доверять, но интуитивно Тарталья чувствует, что сделать это нужно. Он выбегает из медкабинета до того, как туда вернётся та медлительная девушка.       В прошлый раз ему просто повезло сбежать из дворца, он уверен. Повторять этот опыт не хочется, поэтому он… вздохнув, идёт к кабинету своего супруга.       Когда Тарталья остаётся в постели, Чжунли перемещает свои документы в их спальню, когда же омега сбегает, Чжунли уходит тоже. Этот момент откликается в сердце, и приносит уверенности, что его за самовольство не отругают. Чжунли ничего ему не сделает, но… в какой-то мере — это обман, и предавать его доверие очень не хочется.       — У меня есть разговор, — Тарталья присаживается на край стола и, вздохнув, поднимает взгляд. — Что Вы знаете о госпоже Елан? Кроме того, что она является хозяйкой бара и особой сомнительных моральных компасов.       Чжунли усмехается и мотает головой.       — Ничего такого, что тебе будет интересно.       Тарталья цокает языком и несдержанно закатывает глаза. Он складывает руки на груди не в защитном, но недовольном жесте.       — Я, вообще-то, уже виделся с ней, — лицо Чжунли вытягивается в неприкрытом удивлении, и Тарталья невольно сбавляет всю свою спесь. — Это было… не так давно. Я просто хотел узнать от «третьей» стороны, как выглядит ситуация при Императорском дворе.       — Как ты на неё вышел? — Чжунли не выглядит злобно или обиженно — пора привыкнуть, что он на что угодно реагирует куда более спокойно, чем можно предположить — и это успокаивает. — Не пойми меня неправильно, я знаю, что ты стараешься вести собственное расследование. Но такие, как она, ищущие только власти, невзирая на принципы — опасны. Я за тебя переживаю.       — Я не могу пока сказать, — Елан точно не работает с Царицей, но чтобы не навеивать подозрений, придётся умолчать о суматохе с приглашениями на бал и Дотторе. — Но всё в порядке. Мне нужно кое о чём её предупредить — или же попросить, пока не знаю, я… — Тарталья вздыхает, опуская голову. — Она тоже думала, что я был подослан Царицей специально, чтобы контролировать власть.       Чжунли кивает, рукой тянется к Тарталье и берёт его ладонь в свою. Один короткий поцелуй в костяшки пальцев, и он успокаивается совсем.       — Я поступил немного нечестно в прошлый раз, когда попал к ней, нарушив наш договор, — тихо говорит Тарталья. — Я сбежал, потому что попасть к ней можно было только ночью. В этот раз… ставлю в известность.       — Больше не делай так, пожалуйста, — Чжунли целует снова, и Тарталья кивает, запуская свободную руку в его волосы. — Я буду ждать.       — Я не стану подвергать себя опасности просто так. И я могу вернуться совсем поздно, лучше спать, — Тарталья слазит со стола и несдержанно обнимает Чжунли за шею. Откуда такое неудержимое желание касаться так много?       — А я всё равно подожду, — он звучит немного игриво, и Тарталья не сдерживает улыбки, — а то без тебя я совсем не смогу уснуть.       В баре Елан не оказывается — это ему оповещает всё тот же официант-или-кто-он-такой-омега. Тарталья подозрительно окидывает взглядом помещение, на что получает смех от мальчишки и игривый взгляд.       — Вы ведь и сами знаете, где она, — подмигивает он и убегает обслуживать других посетителей.       Тарталья остаётся ни с чем — это первая мысль, его посетившая. Вторая мысль — что он всё-таки не очень хорош в намёках, зато умеет складывать два плюс два. Что хорошо — возвращаться с пустыми руками ему не придётся. Наверное.       Делать в любом случае нечего. Остаётся надеяться, что ему повезёт — и ему даже везёт, когда массивные двери отворяет ему милая сонная горничная.       — Госпожа Нингуан предупредила, что Вас следует пустить в любой момент, когда Вы придёте, — на очевидный вопрос отвечает она и, плотно закрыв двери и зевнув, уходит спать.       Дальше — история, потому что Тарталья, не желающий будить прислугу, бродит по зданию ещё минут десять. Здесь и мастерские, и кладовки, и залы, и даже всё тот же фонтан, и только на втором этаже он находит последнюю запертую комнату.       Открывают не сразу, но открывают — и Тарталья рад уже только этому факту. Удивляться Елан на пороге нет смысла, зато промелькнувшее удивление на её лице стоило всех мучений с поиском покоев Нингуан.       — Что-то случилось? — Елан впускает Тарталью внутрь, запирая двери. Нингуан сидит на постели и не очень-то смущается своего нижнего белья, но уходит накинуть халат, чтобы не делать некомфортно единственному омеге в комнате.       — Я честно искал Вас в «беседке», но мне подсказали, что я и сам знаю, где Вас отыскать, — Тарталья прокашливается и тупит взгляд в пол. Здесь пахнет двумя альфами слишком отчётливо, и он бы мог действительно занервничать, если бы не… обстоятельства.       — Не держи малыша у двери, — недовольно бормочет Нингуан, поманив ладонью. — Иди, чаем угощу, а то ещё подумаешь, что я плохо принимаю гостей. А тебе-то я всегда рада, хе-хе.       Тарталья проскальзывает к небольшой кухне — видимо, Нингуан нравится больше ухаживать за собой самостоятельно, чем поручать это прислуге. Елан немного мнётся, но все же садится рядом со всеми за столиком, скрестив ноги в позе лотоса.       — Я спросил у мужа, что же там было со смертью прошлой Императрицы, — Тарталья глотка чая делать не спешит, пока это не сделают Елан или Нингуан, за движениями которой он пристально следил — банальная мера предосторожности. — Мне пока что не удалось пообщаться с придворным врачом лично, но я нашёл, что её действительно отравили, и… мне кажется, что это могло быть дело рук Царицы. Ей не хотелось, чтобы у Моракса были наследники и супруга, которую она не может контролировать — даже с влиянием кланов, чиновников или внутри двора это всё становится невозможным, — у него пересыхает в горле, и он отпивает чая — Нингуан спокойно пьёт из общего чайника, как и Елан. — Визит Дотторе — доктора, привившего Предвестникам иммунитеты на большинство ядов своими экспериментами может ничего и не означать — потому что у меня иммунитет, как и у остальных, и вряд ли они выдумали что-то получше и незаметнее. И… если думать так, то Царица считает, что между мной и Мораксом очень тяжёлые и натянутые отношения. А это то, что ей нужно.       Тарталья переводит дух и выдыхает. Елан задумчиво хмурится.       — А ты не боишься, что они могут уже знать о том, что это не так? — как можно мягче замечает альфа. Тарталья кивает, вздохнув. — Неплохо было бы поломать комедию для них, заставив думать, что всё идёт по их плану — если и вправду план есть. Даже если и нет — это страховка. Так что, — Елан изгибает губы в привычной хитрой ухмылке, — постарайся не заиметь детей прямо сейчас. Это точно испортит планы Царицы.       Тарталья сначала бледнеет, потом краснеет — и получает тяжелый вздох со стороны Нингуан и снисходительную улыбку Елан. Он на обоих бросает злые, острые взгляды, готовый защищаться в любую секунду, но, на удивление, Нингуан говорит неожиданное, обращаясь ко второй альфе.       — Прекращай на него давить своими шутками и намёками, — она закатывает глаза и ведёт рукой в воздухе. — Ладно, мне тоже нравится смущать всяких милашек, но помни, что Тарталья — супруг Императора, а не подружка твоего бармена.       — Ужасно, — пристыженно бормочет Тарталья. — Я… ладно, может, всё пойдёт лучше, просто… я хочу сказать, что если все происходящее — не мой истерический бред, то любые люди Царицы очень опасны, потому что контролируют куда больше, чем кажется. Лучше не обрывать с ними связей резко, потому что это вызовет только ненужные подозрения, но если вдруг появится кто угодно, желающий связаться со мной через вас — предупредите меня.       Синие глаза Елан загораются пониманием и уверенностью. Она кивает, примирительно улыбнувшись. На Нингуан она, кажется, не смотрит принципиально.       — Тебя провести до дворца? — предлагает она, и Тарталья несдержанно фырчит.       — Ещё чего, — он замечает подколку в её взгляде и понимает, что это было сказано исключительно с целью его побесить. — До свидания, но, надеюсь, встретимся мы ещё нескоро.       — А жаль, — Нингуан поднимается с места, чтобы провести его до двери. — Если у тебя будут какие-то серьёзные проблемы, не бойся попросить тётеньку Елан — за красивые глазки она что угодно сделает, — куда тише говорит она и подмигивает на прощание.       Чжунли крепко спит в своей постели, несмотря на слова о том, что он не уснёт. Тарталья переодевается и залезет в постель как можно тише, прижимается сзади к большому горячему телу и тонет в родном запахе.       Строить теории и миллион возможных поворотов не хочется — он устал, хочет спать и объятий. По крайней мере, у него есть ещё целых две недели, чтобы попытаться ни о чём не думать.       Пролетает это время быстро и как в бреду. Тарталья впадает в депрессивную рутину, не в силах развеселить себя ничем, кроме присутствия Чжунли — его запах успокаивает и убаюкивает. Только второе дошло до такого, что только он ощущает Чжунли рядом, то сразу засыпает.       Быть может, сказывается его вечная усталость, наработанная годами или гормоны шалят после течки. К доктору страшно идти по многим причинам, и возможная беременность — одна из главных.       Чжунли рядом не оказывается, поэтому завтрак Тарталья благополучно пропускает, решая потом Сянлин сослаться на тошноту — и это буквально правда. К Байчжу он бредёт злой и уставший, словно ночью не спал сладко девять часов, а минимум разгрузил десяток телег от мешков риса.       — Здра-авствуй, — елейно тянет доктор, не отрывая взгляда от записной книги в руках — той самой большой и толстой. — Присаживайся рядом.       Неформальный тон его не напрягает, врачи по определению люди не от мира сего. Тарталья внимательно окидывает взглядом, подмечая, что если бы он уже не знал, что Байчжу — врач, он бы никогда не назвал его таковым по внешнему виду. На «врачебность» намекал только запах омеги, стойко перемешанный с фенолом — холодные лекарственные растения и хвоя.       — Итак, милочка, — доктор перелистывает страницы, открывает чистые и наконец поднимает голову. — Как себя чувствуешь? Сонливость, тошнота, капризность?       — Я всегда такой, — неопределённо бормочет Тарталья, не понимая, как вырулить разговор в нужное ему русло.       — Значит, так и записываем. Капризность… — пока Байчжу выводит строки, Тарталья давится возмущением. — Пройдём за ширму, снимешь ханьфу. Дата зачатия?       Тарталья давится повторно, прикрывая рот ладонью и краснея с головы до кончиков волос.       — Я не… я вообще не поэтому сюда пришёл! С чего Вы вообще взяли… — Тарталья теряется, но Байчжу успокаивающе ему улыбается.       — Стресс — худшее явление в первом триместре, ещё и очень опасное, — он наклоняется чуть ниже, как если бы пытался сказать что-то доверительное, и Тарталья легко на этот трюк ведётся, замолкая. — Я на своём веку столько беременных омег повидал, что могу ощутить вас за километр.       — Правда?.. — Тарталья недоверчиво изгибает бровь.       — И да, и нет, — Байчжу выпрямляется в спине. — Цици сказала, что ты пах кровью, а сейчас я отчётливо чувствую нотки чего-то другого, морского и свежего. Быть может, ты и Его Светлость не заметили этого, потому что постоянно и так укутаны запахами друг друга. А ещё… тебе плохо, Тарталья?       Байчжу правда выглядит обеспокоенным, потому что Тарталья сидит бледнее смерти. Доктор быстро поднимается, отходит ровно на минуту и возвращается с чашкой воды и небольшим круглым пузырьком. Он быстро откручивает крышечку и капает с десяток капель в воду, от чего начинает очень ярко вонять травами. Тарталья выпивает не глядя, но кривится и от вкуса, и от запаха.       — Спокойно. Лекарства редко бывают вкусными, да? — мягко говорит Байчжу, присаживаясь рядом. — Император будет просто в восторге, когда узнает, не переживай, милочка. Но нам всё же придётся заполнить уйму бумажек — пощупать тебя и понять, всё ли хорошо. Если ты будешь нервничать, это может навредить тому, что в тебе только-только начало существовать.       Последние слова заставляют Тарталью вздрогнуть и попытаться взять себя в руки. Он глубоко вдыхает и выдыхает, следуя указаниям Байчжу, и после этого отставляет пустую чашку.       — Запаниковал чуть-чуть… — мотает головой он, неловко улыбаясь. Байчжу тянет понимающее «угу» и садится обратно за стол. — Всё в порядке. Я просто… удивительно, что получилось.       — Конечно получилось, — отвечают ему, кивая. — И так, рассказывай мне всё по порядку. Начнём как раз с изменения запаха и нехорошего самочувствия…       К концу бесчисленных вопросов и тщательного обследования тела, в ходе которого Тарталья сквозь землю хочет провалиться, Байчжу его отпускает. Но уходить он не спешит, неловко ёрзая на месте — эта тема остаётся довольно острой для обитателей дворца, особенно, наверное, для врача.       — Я знаю, что жену Моракса отравили, и это — основная причина её смерти, — начинает Тарталья, и Байчжу ожидаемо мрачнеет. — Я хочу услышать, почему Вы сделали такие выводы.       — У неё и до этого было слабое здоровье, но с беременностью всё ухудшилось. Я считаю в какой-то мере это своей виной, потому что я не распознал того, что всё становится критично плохо именно от вмешательства извне. Когда я приказал оградить её от кухни и любых препаратов, поставил готовить ей отдельно под надзором самого Моракса, было уже слишком поздно — она перестала дышать под утро той ночью, когда я не спал вторые сутки около её кровати, — с каждым словом Тарталье становится всё хуже, ведь он узнаёт в этом всём некоторые наработки Дотторе, которыми их пичкали. Это совсем слабая, неуверенная зацепка: Тарталья, опять-таки, плохо справлялся со всем, что не было практикой.       — Никого не нашли, кто был к этому причастен, и трудности добавляла вся секретность настоящей причины смерти Императрицы, — продолжает Байчжу. — Я проверил абсолютно все принимаемые ею препараты, не досчитался нескольких пузырьков. Единственное верное — что их подменили на раннем этапе, а затем подмели следы. Узнать это не предстоит возможным.       — Понятно, — Тарталья поникает, вновь начиная нервничать. Его отравить-то не смогут, и пока это для власти Царицы, видимо, не релевантно — но кто знает, что изменится через неделю или месяц, когда о беременности будут знать все? — Спасибо Вам большое за всё. Я буду осторожен и зайду завтра, как и обещал.       Байчжу провожает его тёплой улыбкой и мягкими наставлениями. Остаётся самое важное и страшное: подойти к Мораксу.       Несмотря на уверенность в том, что тот будет рад, Тарталье всё равно волнительно до влажных ладоней. Улыбка озаряет его лицо сама собой, несмотря на всю ужасную информацию, которую он получил минутами ранее — Чжунли усердно копошится в бумажках, не поднимая головы. Стоит Тарталье войти, он выпрямляется и втягивает носом воздух, забавно щурится и рассматривает его очень внимательно.       — Что такое? — Тарталья видит замешательство в его глазах и это почему-то заставляет чувствовать себя чуть лучше. Он подходит ближе, привычно присаживаясь на край стола. — Что-то во мне не так?       Чжунли вновь непонятливо тянет носом воздух, хмурится и притягивает Тарталью ближе к себе за бёдра, заставив того ойкнуть. Он обнимает крепко, а затем приподнимает взгляд и с угрозой (но не в сторону самого Тартальи) сообщает:       — Ты только мой. На тебе моя метка.       Это откликается странным жаром внизу живота, но Тарталья улыбается и запускает руку в его волосы, мягко поглаживая.       — Твой, — тихо соглашается он, и делает паузу перед следующими словами, — но тебе отныне придётся делить меня с кое-кем ещё.       Не сразу в янтарных глазах загорается вспышка понимания — ещё секунду Моракс сверлит взглядом лицо Тартальи, пока не подпрыгивает на месте, зацепляя какие-то бумаги и чуть не роняя на них тушь.       — У нас будет ребёнок?.. — Чжунли выглядит так растерянно и удивлённо, что Тарталья не может поверить, что перед ним сейчас его всегда такой беспристрастный муж. Омега кивает, и ещё секунда нужна Чжунли, чтобы подхватить Тарталью на руки под его удивлённый вскрик. — Выходи за меня.       — Мы… — Тарталья запинается от удивления и смущения. — Мы и так уже женаты, старый ты дурак!..       Чжунли не даёт договорить — мягко целует его в губы, бережно прижимая к себе. У омеги кружится голова, когда супруг прямо вот так, не выпуская его из рук, кружит его по кабинету и в итоге усаживает себе на колени, вернувшись на кушетку.       — Всё будет в порядке, любовь моя, — Чжунли осторожно задирает его ханьфу и останавливает большую ладонь на животе, согревая прикосновением. — Мы справимся.       — Хорошо, — Тарталья рвано выдыхает, прижимаясь ближе. Тревога отступает окончательно, вытесняемая феромонами любимого альфы. Даже если Тарталья не сможет бороться за себя, теперь ему будет за кого.