страшно

– прости. я напугал тебя? очевидный ответ вплетается в хриплый вопрос. эш застыл соляным столбом, архаичным ангелом, необузданным духом чего-то пылкого и искристого. эш не дрогнул, когда стрелял. не задело – отразило, будто зеркальная гладь вместо безупречной водной. там, где сожалению место быть, раскаяние – отражение агониальной муки; короткое – линкс достаточно милосерден, чтобы убивать быстро. кровь разъедает ткань рубашки. когда на них напали, не было ни ступора, ни ужаса, ни даже испуга – были две пули в голову и одна в шею. был кажущийся игрушечным нож, был отвратительный звук, с каким сталь вгрызается в тело. страха, разумеется, не было. короткий выдох, как попытка задуть огонь зажигалки. короткий триумф, как обыграть незнакомца, которого никогда-никогда больше не увидишь. короткое чувство силы и контроля, жгущее до приятного болезненно, и осознание ударом наотмашь: эйджи всё видел. выверенные движения, столь привычные к отдаче; сосредоточенное лицо, столь привычное к воску и гримму; спокойствие, из мутного мрамора выточенное. и глаза, наверное – как животное, как жажда, как кошмар, как паника, как агония. – напугал. срывается и падает, стирает в крошево гранитные скалы под ногами. слышит, как пепельное небо идёт трещинами, будто разбитое мальчишками зеркало. опускается на колени – медленно, добровольно, как никогда и не перед кем, раздирая отчаяние, как теплое ещё тело, упиваясь горячими плотью и кровью. на что он рассчитывал, когда убивал, зная, что его целиком темные глаза охватят, отследят движения, к раскаянию пригвоздят, как к кресту? на что надеялся? эш медленно опускается на колени, чтобы в ту же секунду оказаться эйджи подхваченным. – напугал, – шепчет, – безумно сильно напугал. я так волновался, что с тобой что-то случится.. как ты? не ранен? эйджи запинается немного, и голос тихий, как тихим обычно бывает болезненный стон, и японский акцент обостряется от волнения, но ошибки быть не может: окумура сказал то, что сказал. и сделал то, что сделал. рядом замер, рукою плеча касаясь, огибая раны кротовотящие и зажившие; как можно в таком быстром движении столь внимательным быть? как можно так бесстрашно льнуть к тому, кто бесплотное мгновение назад собственными руками.. эйджи мечется взглядом, жестами, застывшим в груди дыханием. подушечками пальцами осматривает безмолвного линкса на предмет ранений, утыкается головой в здоровое плечо, признаётся, будто боится, что откровение в мгновение не успеет: — я боюсь. и по эшу как из охотничьего ружья. падает, подстреленный, ждёт, пока псы на запах крови сбегутся. такой безоружный, такой обезоруженный – убейте, ну. беззвучно шевелит губами, и окумура чувствует скорее, нежели слышит: – меня? на колени бросается рядом с ним. перехватыет взгляд, вздрагивает, будто тоже пулю поймал; думает, как в слова облачить то, какую глупость линкс сказал, как передать, насколько он ошибается. думает болезненно, каждым возможным словом задыхаясь, и произносит только: – за тебя. эш глаза открывает широко-широко, обнажает нефрит в трещинах и царапинах – фальшивка, настоящие камни не получают ранений. линкс утыкается лицом в колени, надеясь спрятаться. от чего? от пистолета ли, темным цветком лежащего на сырой земле, от грязи нью-йорка, необъятно-ненавистного, ненавистного и необъятного? от кого? от лежащего рядом тела, от задыхающегося рядом – задыхающегося, потому что рядом, – эйджи? от себя? окумура охвачен паникой сотню ударов сердца. его не заботит ни стынущий труп, ни почти осязаемая скверна на ладонях линкса; только то, что тот по-прежнему дрожит. 'кто-то из нас должен найти силы и воздух' – решает. поднимается, протягивает руку: – нужно уходить отсюда. мы.. м-мы ещё поговорим об этом, ладно? сейчас нужно вернуться домой. пойдём, эш. линкс чувствует себя так, будто ему дали пощечину. почему эйджи не убежал? почему не боится? почему сохрянет такое спокойствие и почему он сам, жалкий слабак, замер, разбился хрусталём и жгуче-холодным льдом? разве убивать – впервые? впервые разве кого-то пугать? – вставай, эш. ты молодец. ты спас меня. ты спас нас. ты должен отдохнуть. пойдем. впервые чувствовать, что тебя не бояться. и эшу бы послушаться – взять протянутую руку и уйти отсюда, из страшного-страшного и зыбкого-зыбкого. он чувствует, как губы складывают в 'да, прости', но почему-то раздается крик: – ты ничего не понимаешь! ты не понимаешь, что только что произошло! ты не понимаешь, кто я! эш сам себе всегда представляется камнем и булыжником: ни задеть, ни согнуть, ни сломать практически, держится до идиотски-последнего. такой сильный – не сравнить, конечно, с невинно-фарфорным эйджи. невинно-фарфорный эйджи внезапно оказывается пыльным бриллиантом: чистый такой, удары отводящий, вскользь пропускающий, нерушимый. – понимаю. я всё понимаю, эш. голос окумуры спокоен и мягок, как блядский ручей или ветер, шёлк или войлок. эш на полшага к тому, чтобы сдаться, но всё же продолжает кричать: — тогда почему не уходишь? – потому что мне не страшно. чёртову минуту назад на них напали – по вине эша. вооруженный человек был готов их убить – по вине эша. только что на глазах эйджи произошло убийство – руками эша. и ему, линксу, убийце, сломанному, проженному – ему страшно. как эйджи смеет говорить, что ему – нет? эш оточенным движением поднимается с места и через один удар сердца приставляет к виску эйджи пистолет. – тебе не страшно, потому что тебя ещё не пугали. окумура нерушим и недвижим. не поднимает рук, не пытается выбить оружие из рук, не боится, кажется, совсем-совсем. в глазах плещется что-то, что, по представлению линкса, должно быть в глазах святых – понимание и спокойствие, терпение и прощение. – мне не страшно, потому что ты рядом. эш не имеет ни малейшего представления ни о намерениях эйджи, ни о своих собственных, потому, конечно, не успевает среагировать, когда окумура выскальзывает из-под дула пистолета и принимает худшее из возможных решений, доступных человеку, на которого направлено оружие: обнимает. какое-то время эш молчит. вокруг всё ещё сыро и холодно – и страшно, конечно, до безумия, которым он был охвачен секунду назад. у ног всё ещё лежит бездыханное тело, и запах крови всё ещё ощущается сильнее прочего, даже сильнее запаха вплотную прижимающегося к нему эйджи. он всё ещё убийца, но, наверное, не так грешно-безнадежен, потому что понемногу понимает доселе невозможные вещи. например то, что иногда сдаться – значит победить. то, что объятья не всегда должны быть болезненными. то, что есть вещи сильнее оружия и чувства сильнее страха. эш прижимает к себе эйджи – крепкого, теплого, настоящего. понимает: иногда люди прощают тебя, даже если ты себя не простил и едва ли сможешь. замирает, вспоминает, как дышать и чувствовать; наконец собирается с силами и произносит тихо и неуверенно, подражая нежности, которой прежде никогда не знал: – да, прости. пойдём домой.