Сборник мятых огрызков

Эспрессо подставляет свое тело, позволяя оставлять на нем бесчисленное количество поцелуев, которыми рыцарь покрывает каждый миллиметр его кожи. Он зарывается в чужие волосы, что мягко переливающиеся под осенним светом полуденного солнца. Мадлен с ног до головы покрыт родиниками. Его руки, — холодные, — словно оружейная сталь, мягко оглаживают бедра. Эспрессо издает хриплый вздох. Цепляется за белые простыни — золотые волосы рассыпаются на его груди. Рыцарь оставляет поцелуй — ресницы мага начинают мелко подрагивать. Эспрессо, в общем-то уже все равно. Улицы опустели. Лишь две фигуры, словно потерянные души, неотрывно смотрели друг на друга. Ветер развивает волосы Мадлена, некогда длинные, доходившие до поясницы, сейчас лишь едва касались плеч. На его лице — выражение зрелой тусклой меланхоличной радости. С таким же выражением люди осматриваются на свое прошлое. И с таким же выражением он смотрит на мужчину перед собой. Без лат, своей второй кожи, Мадлен чувствует себя слишком уязвимым. Он протягивает руку, нерешительно, словно боясь обжечься. Эспрессо отвечает на рукопожатие, едва касаясь ладонь кончиками пальцев, будто не веря в ее материальность. Он проявляет не единой эмоции. Обезличенный и потерянный, он видит перед собой лишь знакомый, канувший в потоке времени образ. Синяя лента в низком хвосте тревожно трепещится — старое обещание, оставшееся нездержанным. — Мы давно не виделись, правда? — Правда… — Эспрессо кротко улыбается. — Кажется, последний раз мы виделись… — Мадлен хмурит брови. — Около пяти лет назад, в ноябре. Рыцарю видится чужой профиль; полуулыбка, спадающие на переносицу очки, заправленная за ухо прядь волос. На столе трещит желтая лампа, освещая вырезки газет. Эспрессо что-то тихо рассказывает, иногда поднимая руку, а потом та снова опускалась, по привычке припадая к давно опустевшей кружке кофе. Он пододвигается ближе, прижимаясь щекой к его груди. Эспрессо продолжает что-то тихо мычать, наматывая на пальцы пряди светлых волос. Как бы Мадлен не пытался, он не мог вспомнить, о чем он тогда говорил. Но рыцарь отчетливо помнит биение чужого сердца, мягкий поцелуй потрескавшихся губ и тонкую руку, тянущуюся к выключателю. — Думаю, я вернусь нескоро, Эссо… — он прижимается ближе, греясь теплом чужого тела. — Ты всегда возращаешься. — Надеюсь, за это время ты приобретешь себе кровать. На диване слишком тесно для двоих. Статуя, омытая дождями — слезами богов по своему избраннику, не вызывает ни грусти, ни радости. Белый камень, холодный, но все еще теплее его кожи. Сейчас и подавно теплее. Эспрессо, как всегда, приносит нарциссы. Он терпеть не может холодный селестианский свет и его глупые догмы, как он когда-то терпеть не мог его глупого холодного избранника.