Сура

Не свойственная человеческому органу копоть струилась из сочленений хитиновой оболочки. Что-то вязкое, несколько аморфное, подобное плавкому пластику струйкой било с бреши в броне. В пору было заливать силиконом, но последние тюбики вызывали весьма ощутимое омерзение, схожее к соприкосновению с тухлым мясом. Ту палитру я ощутил полностью, от неё меня чуть не вырвало, стало тошно на ментальном уровне. Вероятнее всего, огрызок не захотел покидать чертоги оставшиеся некогда от целого океана небесной лазури, решил сковать себя сплошной глыбой льда, так ему комфортнее. Но было ли комфортнее мне, лучший вопрос из возможных. Человек не то чтобы не звучит гордо, он уже никак не звучит. Странная серая биомасса, помноженная на собственное самомнение, выхаркивает скопище непонятных реплик вперемешку с ненужным взглядом на жизнь. Что до них, вечно копошащихся в пыли и гари будущего пролёта лестничной площадки? Давно находясь на крыше, встречал уже неясный рассвет. Были зелёные рассветы, предзнаменовавшие душевную расколотость, были пурпурные, отдающие алыми бликами заката, но тем не менее лучшие и самые желанные. А эти... Пыль, которой дышат и все, закупорила носоглотку. В попытках очистить воздушные фильтра откашливался, да только вылетали сплошные маты и та самая копоть. Прогорел? Город, Родной Город, почему и ты не собираешься зашивать сквозные? Нас же связывало слишком многое, слишком личное, до боли приятное. В чертогах края осталась и моя кровь, но ты настойчиво ждёшь извинений. Пятиэтажки лёгким взглядом провожают путника, окна кафе приветливо заглядывают в глаза, но почему отовсюду несёт фальшью? Или же неправильностью... В твоих дворах я потерялся много раз больше, даже если находил выход. В твоих словах, я погибал чаще, даже если доживал до рассвета. Я прятался от тебя, стыдясь собственного выбора, но теперь я тут, перед тобой, готовый держать голос за всё, что было, и то, чего не было. Но знаешь, мне и слова то не нужны, проживший большую часть реальной жизни, я знаю каждое движение твоих окон, глядящих с тоской, каждый гул проезжающих мимо автобусов, зазывающих ещё раз прокатиться просто так, чтобы хоть как-то отрешиться от проблем. Я знаю тебя, намного лучше каждого. Ведь я оставил в тебе даже не частичку себя и даже не продался. Я отдал даром всё, что было в закромах скудной, побитой душонки. Лёгкий дождь лишь остужает скрежет перегретого механизма, что когда-то величался сердцем. Я знаю, Город, я всё прекрасно понимаю.