Semantics

Это почти смешно, как быстро все меняется. В одну минуту она маленькая девочка с живой матерью, отцом и младшим братом на подходе. А в следующую — она уже девушка с мертвой матерью, отцом, который женился на ее близкой подруге, ну и со сводным братом, который все никак, сука, не может перестать рыдать. Раньше она тоже много плакала. В моменты, когда смерть матери живет на ее коже, как гниющая рана. В моменты, когда она мельком видит крошечный детский гроб, который они закапывают рядом с мамой в слишком глубокой могиле. В моменты, когда подруга так сильно сжимает ее руку, что кажется, что это единственное, что привязывает к этой планете. Когда ее дядя, который не ее дядя на самом-то деле, прижимает к себе так сильно, что кости могут действительно сломаться, если он не будет осторожным. В те первые дни она много плачет. Но с тех пор она остановилась. Потому что теперь все иначе. Все меняется. Рана на теле затягивается, а единственным напоминанием о матери остаеться только эта тупая внутренняя пульсация и те ночи, когда она застает отца пьяным и рыдающим перед ее портретом в своем кабинете. Гробы закопаны, надгробные плиты воздвигнуты на фамильном кладбище Таргариенов, цветы рассыпаны по давно уже осевшей земле. Ее подруга Алисента предает глубоко настолько, что если она слишком много думает об этом, то чувствует, как в ответ бурлит содержимое ее желудка. И ее дядя, который не есть ее дядей, обрывает струны в ее сердце, уйдя глубокой ночью, потому что на самом деле он никогда не был заботливым человеком. Сейчас ей двадцать два. Она достаточно взрослая, чтобы знать, что, несмотря на чувства, горящие под ее кожей — ярость, боль, тупое замешательство — никто и ничто не сможет исправить ситуацию. Да и в любом случае, она все еще достаточно молода, чтобы ей было поебать на это; Ее терапевт называет это саморазрушением. Она называет это преодолением. Другие называют это алкогольными пьянками и непристойными ночами, проведенными в незнакомых городах, в которых она случайно оказывается. Семантика. Оптика. Как любит напоминать ей отец. Она должна рассмотреть оптику своего поведения. Оптику блядской текилы, которая превращается в тираду Отто за его, предполагаемые, аморальные методы ведения бизнеса. Оптику того, что ее чуть не выгоняют из Колумбийского университета за то, что она явилась на экзамен под кайфом. Оптику того, как неприлично глупо она оказывается зажатой между Харвином Стронгом и Кристоном Коулом в глухом переулке клуба. Если честно, то оптика последнего ей нравится больше всего. Она никогда не упускает возможности напомнить отцу в ответ об оптике женитьбы на ее близкой подруге, которая на двадцать лет моложе его. Об оптике их свадьбы, которая состоялась быстро, как выстрел из пистолета, и об оптике того, как он обрюхатил ее после дурацкого секса на одну ночь. После этого он закрывает рот, сжимая губы в тонкую линию, а в глазах мелькает горе и что-то похожее на раскаяние. Ей все равно сожалеет ли он. Теперь слишком поздно для извинений. Несмотря на свои низменные дурачества, Рейнира Таргариен не являеться полным провалом. Далеко не полным провалом, по правде говоря. Конечно, она реально наслаждается туманными ночами с Харвином или Кристоном. Этими грязными вечерами, когда она буквально убивет весь счет отца в загородном клубе на севере штата вместе с Лейной, делая покупки до тех пор, пока Лейнору и его любимому Джоффри не приходится буквально вырывать кредитную карту из ее рук. Она получает огромное удовлетворение, потому что это разрушает ожидания. Да, она хреново показывает себя на экзамене, но она хорошо заканчивает свой первый выпуск в Колумбийском университете. Она помогает своей тете Рейнис организовывать сбор средств и благотворительные акции для отдельных систем патронатного воспитания. Она прекрасная пианистка, превосходная наездница и говорит на трех языках. Она собирается поступать в аспирантуру, черт возьми. Именно это и делает Рейнира. Заставляет ее отца гордиться, одновременно разочаровывая его. Хрупкое равновесие. Но оно простительное, когда ты воспитана на таком уровне привилегий. Почему бы ей не взять и не насладиться всеми радостями жизни, когда они есть у нее буквально по щелчку пальцев? И вот как она оказывается на краю удовольствий этим субботним вечером с Лейной и Лейнором, готовясь к ночи, которая, несомненно, будет еще одним разочарованием для отца. — Это Хэллоуин, Рейнира, — напоминает ей Лейнор из-за угла гостиной, пытаясь надеть слишком тесный костюм Человека-паука. — Тебе нужен костюм. — Шлюха — это не костюм! — кричит Лейна из ванной. Она не отрывает взгляда от зеркала, тщательно воссоздавая макияж с картинки на телефоне. — Блять, — бормочет Рейнира, в этом слове нет никакой злобы. Она любит своих кузенов больше, чем они, вероятно, думают. — Я не принесла костюм. Никто не сказал мне, что это костюмированная вечеринка. — Сегодня буквально тридцать первое октября, детка, — рассуждает Лейна. — Не знала, что мы должны были расшифровать это для тебя. Рейнира показывает ей средний палец. Лейна выходит из ванной, уже одетая. На ней то самое золотое платье феи с перьями, которое Кендалл Дженнер носила пару лет назад. «Что? Оно выглядит на мне лучше!» Лейна пожимает плечами. Она проходит в свою спальню, шурша во внушительном шкафу. Выходит с победоносной улыбкой на лице, держа в руках белое платье. Платье, думает Рейнира, было бы слишком большим преувеличением. Это больше похоже на две полоски ткани. Вырез опасно глубокий, ткань почти прозрачная и легко касается пола. — Я думала, ты сказала, что шлюха — это не костюм, — невозмутимо говорит Рейнира. Кузина закатывает глаза. — Заткнись, — говорит Лейна, шлепая ее. — Помнишь это шоу, которое я постоянно советую тебе посмотреть? С драконами, тронами и прочим дерьмом? Клянусь, главная актриса выглядит так же, как ты, детка. Белые светлые волосы и все такое. Надень это, и ты сможешь просто сказать людям, что ты это она. Я даже заплету тебе волосы, — заканчивает она, хлопая ресницами. Рейнира вздыхает и хватает обрывки ткани, не удосужившись даже пойти переодеться в более уединенное место. Ничего такого, чего бы они не видели раньше, думает она. Лейна принимается за ее волосы, заплетая серебристые пряди в две косы по обе стороны от виска. Ее двоюродный брат немного помогает, соединяя две косы на затылке. Когда она ловит свое отражение в зеркале, ей действительно нравится то, что она видит. Вырез платье заканчивается чуть выше пупка, ткань плотно прилегает к телу. Юбка с разрезом изящно спускается к полу. Она думает о том, как быстро Харвин сможет избавить ее от этого платья. Она думает о том, как быстро Кристон сможет расплести ей косы. — Господи, твои игрушечные мальчики не будут знать, что с собой делать, — присвистывает Лейнор, словно прочитав ее мысли. «Таков план», — шутит она. Что угодно, чтобы забыть. . Очередь перед клубом огибает здание, а воздух, кажется, вибрирует от гудящих изнутри басов. High Tide всегда битком забит, но правильные знакомства имеют свои преимущества в Нью-Йорке. Лейна кивает вышибале, когда они подходят ко входу, и он быстро поднимает бархатную ленту для детей и племянницы Корлиса Валериона- владельца бесчисленных баров и клубов по всему городу. Им не требуется много времени, чтобы найти свою кабинку, расположенную в приватной зоне, отдельно от толпы тел на танцполе. Харвин сидит в схожей кабинке не так далеко, на его коленях ноги какой-то брюнетки в костюме зайчика из Playboy. Рейнира изгибает бровь. Оригинально, она шепчет ему одними губами. Он подмигивает в ответ, бросая на нее взгляд и облизывая губы. Кристон болтает в углу с Джоном, своим другом из Нью-Йоркского университета, но его глаза устремляются на нее, как только она появляется в поле зрения. К ним присоединяются еще несколько друзей, их кабинка вскоре наполняется людьми, которых Рейнира знает, но до которых ей нет никакого дела. Она пьет шампанское, как воду. Толпа поглощает ее, когда она выходит на танцпол, не в силах стоять и смотреть как Харвин проводит руками по ногам брюнетки. Она знает, что это не должно иметь значения. Он ничего ей не должен. Они никогда ничего не определяли, они могли трогать, целовать и трахать кого угодно. И они это и делали. Часто. Иногда друг с другом. Иногда с другими. Но Рейнира собственница и это та черта, которую она изо всех сил старается подавить. Она — как дракон, охраняющий свои сокровища; ей нравится собирать вещи и людей, которые доставляют ей удовольствие. Она позволяет музыке поглотить ее. Потные тела касаются ее собственного, чьи-то руки теперь на ее талии, но ей все равно. Она выплескивает последние капли шампанского из бокала в рот и встречается взглядом с симпатичной рыжей девчонкой, одетой в лифчик из ракушек. Рейнира поднимает голову. Приглашение. Приманка. Крючок, леска и грузило. Рыжая проталкивается мимо своих друзей и останавливается перед ней. — Ариэль, — говорит Рейнира сквозь звуки музыки. Девчонка усмехается. — А ты… — она щурится, разглядывая белые клочки ткани и заплетенные волосы. — Это имеет значение? — отвечает Рейнира, пока руки Ариэль уже гладят ее бедро. — Нет, — соглашается она. — Думаю, нет. Она не помнит, кто наклоняется первым. Опять же, не то, чтобы это имело значение, потому что следующее, что она осознает — ее руки запутались в красно-рыжих волосах, а нежные пальцы касаются обнаженной плоти ее бедер. И они танцуют вместе, покачивая бедрами, блуждая руками, языками исследуя свои залитые шампанским рты. Рейнира в бреду. Это как головокружение. Ее края размылись. И ей это нравится. Девчонка двигает руками вверх-вниз, так медленно, это отличается от такта музыки. — Похоже, у нас есть компания, — говорит она прямо в ухо Рейнире. Она оборачивается, встречаясь глазами с Кристоном, который неуклонно пробирается сквозь толпу. — Я его знаю, — заверяет ее Рейнира. — Ты не возражаешь? Ариэль кивает, глаза ее немного стекленеют, зрачки становятся больше, когда Кристон подходит ближе. — Черт, — слышит Рейнира женский стон. Она смеется, потому что знает. Ей знакомо это чувство. Желать кого-то так чертовски сильно, что оно затмевает все сознательные мысли. Кристон стоит позади нее, пахом сильно прижимаясь к ее заднице. Его руки, более грубые, чем у этой девчонки, пробегают вверх и вниз по ее рукам. — Кто твоя подруга? — Ариэль, — ухмыляется Рейнира, наклоняясь для еще одного поцелуя. Так мягко. Она освобождает место, переводя взгляд с Кристона на девушку, кивая им обоим, чувствуя себя пьянее, чем когда-либо. Кристон и девчонка целуются, Рейнира все еще держит ее за шею. Кристон обвивает руки вокруг ее тела, чтобы обхватить грудь, и она стонет. Ей жарко. Так чертовски жарко. Колючие уколы жара вспыхивают на ее коже. И ей нужно больше. Гораздо больше. Она снова прижимается к Кристону, его губы теперь касаются шеи, и она чувствует, как он твердеет. — Рейнира? Этот голос. Глубокий. Громче, чем гудение музыки. Узнаваемый для нее в любом месте, в любое время, в любой момент. Это заставляет ее сердце колотиться в груди — это смесь паники, любви, боли и необузданной ярости. Она поворачивается, наконец, замечая его. Он одетый в черное с головы до ног, полумаска закрывает одну сторону его лица, но безошибочно узнаваемые серебристо-светлые волосы сияют, как маяк. Так похожие на ее собственные. Почти смешно, как быстро все меняется. Время останавливается, переворачиваясь с ног на голову. Она выпутывается из массы конечностей. — Какого хрена ты здесь делаешь, дядя?