но каждый из страшных снов я помню наизусть

Автомобиль рассекает ночной Питер, из-под слипающихся ресниц огни северной столицы сливаются в люминисцентные полосы. Обещанный сон, как кома, в которой всполохами рождаются кошмары. Так много лет подряд я вижу пустоту в каждом из зеркал — а пустота сверлит в ответ моими же глазами. Жаль только, что то, чего избегаю днём, настигает по ночам. Во снах я вижу расчеловеченый город, разбитые увëртки перемолотых людей на улицах, мне снятся братские могилы и осквернëнные иконы, плачущие кровавыми слезами. Иногда я вижу бездыханного себя в луже крови, желчи и мочи, с вывернутым наизнанку нутром, а из внутренностей стекают, дымясь в чëрной смоле, буквы никогда не увидевших свет песен. Часто вижу близких, с пустотой в глазах отвергающих меня в этом мëртвом мире грëз. Вижу Мирона, который молча уходит, уходит, уходит и растворяется, пока я медленно схожу с ума, агонизируя в собственном разуме. Разуме бесконечно больного человека. «Выглядишь, как дерьмо, брат. Тебе бы не помешало к врачу наведаться» — звучит в голове заботливый голос Айдына. Ага, знаю я к какому врачу хорошо бы сходить. И говоря откровенно (а пиздеть — себе ли, другим — не мой конек), мозгоправы с их психоанализом могут коллективно взять в рот. Мирону, видать, психотерапия не сильно-то помогла, раз опять сорвался. Пограничное расстройство самости, чтоб его. За то время, что мы были близки, я привык к его заскокам, эмоциональным качелям и педантичному расписанию приëма таблеток. Кто бы мог подумать, что чуть меньше, чем за год другой человек может стать настолько родным. Что ноги, как путы, будут хвататься даже за его тень. «Сколько можно, Дима? Как думаешь, сколько ещё боли я смогу выдержать?» — горько спросила меня благоверная, стоило мне показать объëбанное лицо в дверном проëме. Наркотики для торчка — наполовину мед, наполовину яд, но всегда отрава для окружающих. Мы крупно поссорились в тот день. Я не мог позволить своей супруге уйти с ребëнком и решил удалиться из еë жизни на время сам. «Нужно дать ей пространство» — лихорадочно думал, пока уезжал на метро в неизвестность. Не знаю, почему из всех номеров я остановился на «Мироне». Почему выбрал именно его квартиру, чтобы перекантоваться недельку-другую. Как бы то ни было, это стало тем, что называют точкой невозврата. За долгими ночными разговорами, за совместным обсуждением книг и музыки, я не заметил, как стал зависим от человека. Мирон был слишком кофмортным, слишком домашним, бесцельно бродя по квартире в огромной белой футболке, обнажающей тонкокостные ключицы, в просторных шортах и чересчур милых тапочках. В конце концов, я не выдержал и как нормальный мужик, сказал прямо, что хочу поцеловать его, хочу, чтобы он в своëм стиле самозабвенно болтал о книгах, хочу даже сгонять на выставку его любимого Бэкона в его сраном Лондоне, если это сделает его счастливым. А потом мы наконец поцеловались, и я держал его лицо в своих ладонях, пока наши губы и языки смешивались в каком-то свальном грехе. А потом я вернулся к жене, а Миро нашел себе хорошенькую девушку, что увлекалась архитектурой и была бесконечно далека от хип-хопа. Наверное, стоило развеять ту странную химию между нами уже тогда, а не поддерживать ее телефонными звонками и переписками в телеге. Не следовало пересекаться на студиях звукозаписи, тусить в Эрмитаже… И далее по списку. Но когда мне было хуëво, только голос Мирона вытаскивал из омута. А для него спасителем был я. В конце концов, рано или поздно это должно было случиться — как побочный эффект от химии между двумя разочарованиями. Разряд, напряжение, замыкание. «А вот мой член, который ты отсосал, с тобой категорически не согласен!». А вот мой хуй, который ты любезно подрочил, имеет иное мнение, блядь. Вымученно улыбаясь Фëдоров обронил, старательно подбирая слова: «Нет, Дим, это было ошибкой, мы должны признать это… да и не пидор я вовсе. И ты на гея не похож, если так посмотреть. Сам подумай — у меня девушка есть. У тебя — любимая жена. Идея трахнуться с рэп-коллегой была самой крейзи из всех, что приходила мне в голову, честно говоря». Сказал и на следующий день первым позвонил и умолял приехать. Расстался с пассией и жизненно нуждался в утешительных объятиях рэп-коллеги, ага. Не будь я тряпкой, не прибежал бы. Но я ничего не мог с собою сделать — синдром отмены. Ломка по человеку морально едва ли отличается от ломки от героина. Реальность вернулась на круги своя, но вот во снах я стал бредить тем, что в самый хуëвый момент Мирон оставляет меня, уезжая в туманный Альбион, пока я задыхаюсь на полу своей конуры в Улан-Удэ. И я один. Один. Один. Брошенная бешеная собака в теле человека. И перфоманс: суицид обрастает новыми смыслами, пока петля давит все сильнее, в глазах темнеет, и мир меркнет, как перегоревшая лампочка. А я снова просыпаюсь. — Приехали, — равнодушно говорит водитель. Знакомый спальный район встречает уже не того Диму Кузнецова, что покидал дом, отправляясь на тусовочку с творческим питерским сбродом. Наркота, созависимость, никого не трогающие душевные терзания растворились сегодня ночью. Обниму жену, поцелую дочурку и наконец позволю себе сомкнуть глаза, не боясь кошмаров, поджидающих на той стороне. Я поднимаю голову и вижу, как в нашем окне зажигается солнышком свет, и ощущаю, как за прутьями рëбер что-то робко загорается в ответ. Кто знает, быть может, именно это чувство люди называют надеждой.