Сквозь года

В рассказе моём я затрону две эпохи: перед падением Берлинской стены и, соответственно, после. Была вторая половина восьмидесятых, я тогда только начинал работать тренером по борьбе, выкупил небольшое помещение, оборудовал, благо деньги позволяли (спасибо друзьям, которые работали вместе со мной). В общем, скидывались всем селом на общее дело. Жил я тогда в небольшом частном доме на окраине Берлина. Не сказать, чтобы я был бедным, но и богатым тоже не был. Где-то средний класс. Мне было 22 года тогда, самый пик молодости, я был бодр и полон сил и энергии. Всю свою энергию я тратил, конечно, на детей. Очень мне нравились эти колкие полные загадок существа. Поскольку работать приходилось в основном с подростками, я сталкивался с трудными случаями, но в итоге со всеми находил общий язык. Хотелось быть не просто строгим надзирателем, но и другом, помощником в такой непростой для детей период взросления. Я часто разговаривал с ними, старался поддержать и дать совет. Так наша школа, если можно её так назвать, становилась всё шире и популярнее. Здесь стало заниматься больше людей. Занимались у нас только мальчики, девочек, похоже, такого рода занятия не особо привлекали. Но однажды произошла как раз та встреча, которая изменила мою дальнейшую жизнь. Я познакомился с Элизабет. Она пришла заниматься борьбой, когда ей исполнилось 13 лет. Стараясь как можно чаще с ней разговаривать, мягко подталкивая девочку к ответам, я узнал, что отца Лизбет никогда не видела, а мать её часто злоупотребляла спиртными напитками. Бедняге приходилось подрабатывать и следить за хозяйством. А на тренировки, по её словам, девочка решила ходить, чтобы контролировать злость и защищаться от нападок одноклассников, которые вечно напоминали ей про мать и звали Лизу беспризорницей. В короткие минуты наших разговоров я разглядывал её. Меня сразили наповал её яркие рыжие волосы и светло — голубые глаза. В тонких губах не виделось злобы, они всегда держались лёгкой полуулыбкой. Такая изящная девочка и с такой судьбой. Элиза быстро осваивала новые приёмы и тактики, мне нравилось её львиное упорство. Другие ребята помогали ей освоиться. Нашёлся, правда, один идиот, начисто лишённый ума. Он занимался здесь же в зале, и прослыл лентяем и ужасным хулиганом. Я не слышал, что этот придурок сказал Лизе, но когда зашёл, она стояла и плакала. Все собрались вокруг, каждый наперебой спрашивал, что случилось. Она ничего не говорила, лишь тихо всхлипывала, закрыв лицо руками. Помню, долго я не расспрашивал, что случилось. Все (Лиза в том числе) указали на него. В тот день я по-настоящему разозлился. Я заставил этого парня отжаться двести раз и каждый раз просить прощения при отжимании. После этого случая больше я его у себя на занятиях не видел. Собственно я от его ухода ничего не потерял. Элизабет росла на глазах. Как в искусстве борьбы, так в физическом плане. Запястья её стали вытянутыми, плавными. Прекрасная осанка тоже сыграла роль. Девочка превращалась в чудесного лебедя. Я поймал себя на том, что стал невольно заглядываться на неё. Лиза, поскольку была ещё совсем ребёнком по натуре, не замечала этого. Ну и хорошо. Через несколько дней Элизе должно было исполниться 14 лет. На этом месте я почувствовал себя грёбаным педофилом. Хотя, у меня не было маниакальных мыслей и интимного подтекста. Я лишь наблюдал за этим прекрасным цветком и восторгался им. Это было похоже на оправдание. Итак, моим подарком на День Рождения должно было стать атласное голубенькое платьице. И плитка шоколада, но это лишь дополнение. Поскольку наступала весна, я надеялся, что Элизабет будет носить это платье в более тёплую погоду. Мне так хотелось хоть чем-то её порадовать. Я ждал её в этот день, но на тренировку девочка не пришла. Ожидая ещё неделю и постоянно находясь в грусти, ко мне пришло осознание, что Лиза просто решила не ходить больше. Ладно, переживу. Платье и шоколад так и остались у меня на столе. В один из дней я решил проверить почтовый ящик, там были как обычно листовки с рекламой, квитанции. Среди них затерялось письмо. Мне ничего не оставалось, как вскрыть его. «Рихард, я пишу Вам с печальными новостями. Во — первых, у меня умерла мама ночью, от сердечного приступа. Соседи помогли мне с этим справиться, спасибо им. Во — вторых меня определили в приют, поэтому теперь я в несвободе, не смогу ходить на тренировки и видеть ребят и Вас. Мне грустно от этого всего, но я буду держаться несмотря ни на что, как Вы и говорили. Если у Вас есть на то время, не могли бы Вы навестить меня хоть разок? Адрес есть на конверте. Элизабет» Я был немного ошеломлён и сбит с толку. Бедная, бедная девочка. Навещу её завтра же. На следующий день я уже шёл по нужному адресу. Волнение накрывало. Зайдя в здание, я сказал, что хочу удочерить девочку, назвал характеристики и ко мне привели несколько человек. Среди них была Лиза, я сделал вид, что раздумываю, и нехитрым способом выбрал её. Она должна была о чём-то со мной говорить и немного жестикулировала, и я увидел чудовищные синяки на руках, когда кофта сползла с кистей рук девочки. Тогда мне стало действительно страшно за Элизу. Многое мы хотели сказать, но наш диалог ограничивала воспитатель. Обязуясь навещать девочку частенько, я ушёл. А Лизбет снова осталась одна в этом аду, что же она там пережила — даже думать страшно! Прошёл месяц, я также исправно навещал Лизу. Она всегда очень радовалась моему присутствию, хоть и не показывала этого. Я всегда размышлял, что же с ней делать, не оставлять же эту девочку на моральную погибель. Ответ пришёл сам собой. Я разглядывал платье, так и лежавшее на столе и пришёл к заключению: я хочу, чтобы Элизабет была моей дочерью. На последней нашей встрече я спросил у неё, хочет ли девочка жить у меня. Лиза засмущалась и испугалась даже, я видел это по её скомканным жестам. Но ответила чётко, что из этого места она готова отправиться хоть в сарай. Отлично, теперь был мой выход. Я подал все необходимые документы для удочерения, навёл идеальный порядок в доме, купил кровать и небольшой столик для Элизы. Словом, я очень хотел внести частичку счастья в её мир. Чтобы она почувствовала заботу, внимание, ласку, которые до этого были ей чужды. Ко мне не раз приходили приставы, мне приходилось доказывать, что я не псих. Через месяц эта ахинея закончилась, и моя заявка была рассмотрена и одобрена, что самое главное. Помню хорошо то апрельское утро. Солнце припекало, я шёл с распахнутой курткой и в хорошем настроении. Шёл забирать свою уже теперь девочку из этого кошмара. Лизбет в тот день было спокойно-радостной и просто следила за происходящим. Наконец, когда все формальности были выполнены, меня позвали в кабинет директора, она как обычно распиналась о всяких важностях, напомнила, что к нам ещё раз зайдут приставы, и если всё будет спокойно — Лиза останется жить у меня. Но я не особо слушал, я смотрел куда-то вбок и думал о предстоящих хлопотах, всё-таки у меня теперь ребёнок будет жить. Думал о том, как буду заходить с ней в дом, что ещё нужно устроить девочку в ближайшую школу и не забыть про подарок. Ура, тирада закончилась, и директриса сказала Элизе собирать вещи. Позже мы шли по парку. Я видел в глазах моей подопечной огонёк, огонёк свободы, которая была ей недоступна в приюте. Всё было по расписанию и общему плану, а тут она впервые выбирала куда пойти и сколько там пробыть. Сказка. Я лишь улыбался. Лиза спросила, может ли она продолжить тренировки, я ответил, конечно же, да. Тут на меня напал какой-то порыв, когда я снова заметил остатки от синяков. Мы остановились, я присел на корточки, чтобы быть на уровне глаз Элизы и сказал, что её никто не имеет права обижать, а если такое и случилось, чтобы я знал об этом немедленно. Девочка согласилась со мной. Ну а я продолжил диалог и попросил Элизабет о двух очень важных одолжениях: я мог звать её Лиззи и она меня Рихард. Я прекрасно понимал, что папой она не сможет меня назвать, поэтому попросил Лизу обращаться либо на «ты», либо просто звать меня Рихардом. Девочке трудно было это принять. Но Лизбет большая молодчина, и уже к вечеру я услышал драгоценное: «А ты приготовил что-нибудь?». О да, я прекрасно готовил и не поскупился на еду. Я приготовил котлеты с рисом и лёгкий овощной супчик. Как же быстро она тогда ела, словно кто-то отбирал пищу. Я останавливал девочку и уверял, что никто не отберёт у неё ни куска, а если и отберёт, то жёстко поплатится. Потом мы пошли в комнату, мои наблюдения показали, что у Лизы было совсем мало вещей. Всё, что у неё было — пара брюк, пара носков, несколько футболок и одна кофта. Даже комплектов нижнего белья всего два. Мы вместе разбирали вещи и я всё больше охуевал. Элизабет положила на чистенькую кровать своею единственную игрушку, которую ей покупала мама, когда ещё не пила — бурого мишку с прошитыми клетчатой тканью ушами. Я осторожно поинтересовался, не нужно ли купить ещё пару комплектов нижнего белья? Засмущал девчонку, но когда понял это, стал объяснять ей, что она может не стесняться и подходить ко мне с любым вопросом, что я не буду стыдить и уж тем более ругать и бить. Так что завтра мы должны были купить Лизе одежду и новые красивые туфельки, школьную форму. Эту неделю я решил дать девочке отдохнуть и набраться сил после такого стресса, а моя забота — за эту неделю нужно было подать документы в новую школу. Витая в мыслях об одежде, я вспомнил про платье. Я принёс его к Элизабет в комнату. Она замерла и спросила, для неё ли это. Я ничего не ответил, а протянул ей вещь и вышел. Через несколько минут девочка позвала меня и попросила оценить платье. Я шагнул в комнату. Боги, какой Лиза была красивой! Ей точёная фигура, немного угловатое из-за подросткового возраста тело, яркие переливающиеся волосы. Она смотрела на меня таким доверчивым взглядом. Вот тут я наконец-то дошёл до того, что так долго не хотел принимать: я люблю Элизабет. И это не совсем отцовская любовь, хотя её элементы тоже встречались. Совсем юное тело, изящные жесты, такая чистая нетронутая красота — всё это заставляло мою молодую кровь бурлить и кипеть. Но я гнал от себя эти мысли, честно признаю — я желал её как девушку, но боялся этим разрушить в ней того невинного ребёнка, боялся за доверие. Иногда я позволял себе нежные жесты, конечно, но не более. Вечер. Девочка легла в кровать. Я поцеловал Лизу в бархатную розовую щеку и отправился мыть посуду. Потом умылся и задремал в тишине. Той ночью моему солнцу плохо спалось на новом месте. Она пришла ко мне и пожаловалась на шорохи. Мы вместе выяснили, что там никого нет, но Лиззи пожелала остаться со мной. Я положил её к стенке, а сам, недолго думая, лёг с края, обняв девочку обеими руками. Я плавно поглаживал её тело и шептал ласковые слова, уверяя, что здесь Лизу ни один злой дух не тронет. Так мы и заснули. Через неделю она пошла в новую школу и потом очень долго удивлялась, что её никто не травит. Даже, кажется, нашла себе подружку. Я не вдавался в подробности. Самый яркий случай, который очень мне запомнился, приключился перед Лизиным Днём Рождения. В тот вечер я сидел за книгой, а Элизабет заканчивала делать уроки. Потом она подошла ко мне, у нас была традиция обниматься перед сном. И я спросил, вполне обычно, как обстоят дела с учёбой. На что получил побледневшее лицо и нервное покусывание губ. Тогда я решил выяснить, что не так. Кое-как, даже со слезами, Лиззи рассказала мне, что у неё неудовлетворительные оценки по химии и физкультуре, а ещё, что мать хотела сделать из Элизы идеальную девочку и била за каждую плохую оценку. Мне вновь стало её жаль. Я ответил, что оценки — не всегда истинный показатель знаний, и что я никогда не стану наказывать Лизу. Ни за оценки, ни за что-либо другое. И в довершение обнял. Когда девочка успокоилась, мы выяснили, что по химии справедливая и добрая учительница, поэтому предмет не составит труда исправить. А вот с физкультурой было сложнее. Элизабет стало плохо на уроке, а учитель настаивала на том, чтобы девочка «не придуривалась» и шла заниматься. Лиза отказалась, и эта «нехорошая особь женского пола» поставила ей два. Уму непостижимо! Я тогда жёстко с ней поскандалил, но мою дочку теперь уважали. Бывают же такие суки. Я всегда твердил девочке, что никто не смеет с ней плохо обходиться. Кстати, моя нынешняя жена — учительница из той школы. Иронично. Самый смешной и нелепый для меня случай произошёл через год нашей совместной жизни. Как-то Элизабет вернулась из школы с такой кислой миной, что мне самому плакать захотелось. Я как всегда спросил, что стряслось. На мой вопрос она сначала пыталась ответить, но потом просто уткнулась мне в грудь и разрыдалась. Я потряс девочку за плечи и привёл в чувства. Лиззи с серьёзным лицом заявила, что, похоже, умирает. Я поинтересовался, с чего это она сделала такой вывод. Лиза сказала, что из неё лилась потоком кровь где-то внизу, всё было перепачкано, и она очень напугана. Я начал смеяться, Элизабет посмотрела на меня, как на идиота. Прекрасно помню её озадаченное личико. Я отправил девочку в ванную, чтобы отмыться от крови и поменять бельё. С прокладками тогда было туго, да и цены на них были бешеные. Приходилось выкручиваться с помощью ваты и плотного бинта. Я соорудил эту конструкцию и отдал Лизе, параллельно объясняя, что, как и куда. Сложно было, как мужчине, разговаривать с девочкой об этом, но если мама не смогла передать дочке эти знания, значит, должен был я. Мы тогда часа три болтали. Как же комично выглядело, как я пытался на детском понятном языке передать взрослые, в общем-то, вещи. Так интересно распорядилась судьба, что мне пришлось объяснять и про менструацию, и про то, откуда берутся дети, про то, что собой представляют половые системы мужчины и женщины. Мои ласки Элиза всё равно принимала со страхом, но ей это одновременно нравилось. Она часто просила объятий, но по-прежнему боялась, что я зайду дальше и причиню ей вред. А я, что я? Мне было достаточно того, что моё любимое солнце рядом, что я в любой момент могу поцеловать Лизу, укрыть пледом, или обнять, или выслушать. Я вжился в эту роль отца, но чувствовал, что мои желания гораздо более масштабны, чем просто прикосновения. Я не знаю, что думала по этому поводу Элизабет, но когда я однажды спросил, не желает ли она познакомиться с парнем, или же он есть, Лиза ответила, что только я нужен ей. Неоднозначно. Но значит, у неё были такие же противоречивые чувства? Всё это проявится позже. Один раз моё солнце пытался использовать мой друг. И как я проглядел такого ублюдка! Дело в том, что в нашем доме была традиция: каждую субботу приглашать друзей, причём одну субботу друзей моих, а другую — Лизы. Ещё мы обязательно вместе пекли какой-нибудь пирог к их приходу. Так у меня бывали: Тилль, Флаке, Кристоф и множество других ребят. Я как всегда отошёл от темы. Была суббота, Элиза тогда так сильно старалась, мы впервые пекли сдобные булочки. И вот, ровно в 10 часов утром приходит Кристоф. Я отошёл за чаем на кухню и опрометчиво оставил свою девочку наедине с этим типом. Наливаю я чай и слышу, как Кристоф говорит ей какие-то пошлости. У меня тогда сильно перемкнуло голову. Такое было лишь несколько раз в жизни. Было такое ощущение, не то что омерзение, а то, что покушались на моё. Что-то вроде отдалённой ревности. Я ворвался в комнату, а это убожество лапало мою дочь. Я взял его за шиворот и выволок из квартиры, а затем сказал, чтобы он забыл, как меня зовут и не вспоминал дорогу к моему дому. Эх, Кристоф умудрился разрушить то доверие и свободу, что я старался привить Элизабет. Она стала меня бояться снова, боялась, что я сделаю также. И вот, ей уже скоро должно было исполниться 16. Несколько дней проходило Первенство ГДР по борьбе. Лиза стала первой в своей весовой категории. Не сказать, что это было легко, но девушек занималось тогда немного, да и мы усиленно готовились. Я был рад за свою девочку бесконечно. Но пока мы ждали награждения, она заявила, что хочет дальше жить полностью самостоятельно. То есть, переехать в общежитие и учиться в педагогическом колледже. Я пребывал в состоянии шока. Это как удар ниже пояса! После двух лет, как мы нормально жили, она тут такое заявляет! Вот тогда я так жёстко злился второй раз. Я крикнул Элизабет, что она негодная девчонка. Это было так громко, на весь зал. Я до сих пор стыжусь этого. Потом я схватил её за руку и потащил на улицу, взор застлал гнев. Я тогда так орал. Это страшно вспоминать. А Лиза ни слова не сказала, даже слезинки не проронила. У неё в глазах был какой-то торжествующий вызов. Мне тогда хотелось обкуриться. Снова то ощущение, будто моё отобрали. А моё само от меня уходило. Сначала я винил её, а потом себя. Лизу наградили, позже у неё даже брали интервью. Я сухо поздравил её, и домой мы шли в полном молчании. Позже Элиза, конечно, сдала экзамены, поступила в колледж и съехала. Я пожелал ей удачи (а мысленно, чтобы катилась ко всем чертям) и просто начал деградировать. Мне критически не хватало присутствия Элизабет. Со временем это расставание не так давило, и я решил, что раз не получилось, значит надо забыть, вырвать эту главу из повести своей жизни. Я вынес и раздал всё, что о ней напоминало. Нашёл хорошую женщину, сменил работу. У меня родился ребёнок. И вроде я люблю жену, малыша, выполняю какие-то обязанности по дому, но сердцу не прикажешь. На этом мои воспоминания закончились, я твёрдо решил зайти к Лизбет завтра. Скажу, что срочно какие-то дела по работе надо сделать. После всего, что я вспомнил, меня в сто раз больше тянуло к ней. Бля, жена проснулась. Сигарета моя была давно потушена, поэтому я пошёл в туалет. Прополоскал рот мятным ополаскивателем, чтобы она не пиздела и пришёл в спальню. Жена что-то говорила, или спрашивала, но я провалился в сон.