без крыльев

Моё дыхание такое слишком тяжёлое, а руки дрожат. Я уже несколько минут стою прямо напротив двери, воснеся руку для того, чтобы дёрнуть ручку, неопрятный, лохматый, уставший с самого раннего утра, с последними слезами на глазах, я просто не могу решиться открыть её. Конечно, виню себя за то, что вообще дал волю своим чувствам именно сейчас, но, наверное, лучше выпускать пар именно тогда, когда ты об этом даже не подозреваешь, мирно сопя в нашей общей кровати, ещё не подозревающая то, что я, преодолевая себя, выпустил тебя из объятий. Но меня неимоверно радовала мысль о том, что я вернусь к тебе, обниму твоё хрупкое и такое тёплое спящее тело, снова натяну на тебя мягкий плед, из которого ты наверняка уже успела выбраться, пока меня не было, и мне станет легче. Мне уже было легче от этих мыслей, таких других, вовсе не таких, какие преследовали меня ещё минутами ранее. Я тяну ладонь к лицу и с тихим шмыгом стираю последние слёзы. Мне осталось лишь зайти внутрь, чтобы понять, что всё хорошо. Когда я делаю бойкий шаг в спальню, с удивлением замечаю, что ты не спишь. Кажется, ты проснулась недавно, ведь ты всё ещё сидела на мягкой кровати, разбросав плед и подушки, полуобнажённая, прикрытая лишь тканью моей футболки, которая была для тебя слишком велика, такая милая и сонная, но уже, как настоящая трудяга, державшая расчёску в своих руках и старательно пытавшаяся распутать непослушные волосы по шею, немного ворча и вздыхая. Ты собиралась на работу. — Я совсем забыл, что у тебя сегодня не выходной, — мягко усмехаюсь я, пропуская пальцы через собственные волосы. Немного даже досадно, что мы уже не сможем вдоволь пообниматься этим утром, а тебе придётся уйти на такую опасную работу, из-за чего я постоянно переживаю… но это мелочи, правда мелочи, ведь я не могу сдержать своей улыбки от того, как ты поднимаешь свои большие янтарные глазки, хлопаешь ресничками, услышав меня, немного задержав расчёску как раз над головой, и слабо улыбаешься в ответ, быстро опуская её вниз. Ты очень красива. — Доброе утро, Леон, — твой тонкий и такой женственный голосок — настоящая услада для ушей, который хочется слушать и слушать — и прямо сейчас кажется странным, что когда-то было по-другому. Ты мило прикрываешь свои глазки и продолжаешь расчёсываться с нежной улыбкой… и мне так радостно, что ты перестала меня стесняться, что больше не прячешь расчёску по привычке и, бегая глазами, пытаешься уйти куда-нибудь, чтобы расчесаться, и я этого не видел. Чувствуя, как неприятно сжалось сердце в груди от тягостных воспоминаний, я мягко и тихо шагаю по ковру босыми ногами, чтобы сесть на кровать, быть как можно ближе к тебе. — Доброе утро, солнышко, — тихо шепчу я, приобнимая твоё мягкое тело, с некоторой украдкой прижимая едва дрожащие губы к твоей мягкой щеке, от чего ты медленно приоткрываешь свои огромные прекрасные глаза и смотришь на меня так любопытно, так влюблённо. И мне правда становится от этого гораздо легче — мне кажется, таким очаровательным взглядом ты способна исцелить кого угодно, чего уж тут говорить обо мне… Но я продолжаю надеяться на то, что, взглянув в мои глаза, ты не поймёшь, что я ревел навзрыд ещё каких-то пятнадцать минут назад. Я плавно отстраняюсь, ненадолго опустив взгляд с мечтательной улыбкой, но сразу же исправляю это, положив свою ладонь на твою щёчку, которую только что поцеловал, поглаживая её большим пальцем, — ты на работу? — продолжаю максимально сладко и заботливо говорить, хоть и с некоторой неприкрытой печалью от того, что мне не требуется ответ, ведь я его уже знаю. — Угу, — со вздохом спросонья киваешь ты, так легко подаваясь навстречу моим ласкам, буквально прижимаясь к моей ладони, даже ненадолго забыв про расчёсывание. Я этому умиляюсь, чувствуя, как теплота разливается по всей груди, затмевая противную тянущую тоску. Это то, что было мне так нужно. — Как тебе спалось, Клара? — услышав ещё один вопрос, твои глазки начинают выражать привычную задумчивость, хотя и до сих пор приправленную сонливостью, от которой казалось, что ты просто уснёшь на моей руке. — Хорошо… — отложив расчёску немного в сторону, ты рвёшься ещё поближе ко мне, придерживая мою руку своей, словно пытаясь забраться в объятия. Что ж, я был готов к тому, чтобы принять тебя и как можно крепче прижать к себе, поглаживая по спинке и головке, но этого так и не происходит. Лишь ты немного сереешь и мрачнеешь, отводя чуть опечаленный взгляд в сторону, как бы, как маленькая девочка, прося заботы и любви, изо всех сил при этом делая вид, что не нуждаешься в этом, — я проснулась, когда ты ушёл. — Ах, детка, прости меня, я просто ушёл попить чаю, — мне самому стыдно за такую наглую ложь, но говорить правду прямо сейчас кажется неуместным, ненужным и таким болезненным. Я не хочу, чтобы ты задумывалась об этом сейчас, да и о моём состоянии тоже, поэтому с тихим вздохом наклоняю голову и берусь за твоё личико уже двумя руками, едва сжимая пухловатые щёчки, которые иногда так и хочется расцеловать, — если бы я знал, что ты не спишь, то и тебе бы заварил, — медленно моргая, я вижу, как ты снова веселеешь, ослепляя меня своей счастливой улыбкой, хотя и до сих пор немного подминая подол футболки между ног. В один момент посреди опустошающей тишины меня озаряет неплохая идея, — хочешь — могу сходить и заварить. — Нет… просто посиди со мной, пожалуйста, — словно хнычешь и умоляешь ты, хоть и твоё лицо по-прежнему выражает в основном сильную сонливость. И мне так жалко тебя прямо сейчас, я очень хочу уложить тебя спать снова, но уже даже не пытаюсь это делать, зная, что ты начнёшь отпираться и собираться на любимую работу ещё быстрее, из-за чего целый день будешь в плохом настроении. На самом деле, попытка предложить тебе чай тоже была бессмысленной, я прекрасно помню, что с утра ты ничего не ешь и не пьёшь… но я пытался. Я лишь киваю, продолжая гладить твоё прекрасное лицо, в один момент соскальзывая на твои округлые маленькие плечи, смотрю в твои ангельские глазки, выражавшие слабую тоску, даже немного усмехаюсь про себя — почему ты по-прежнему думаешь, что я могу оставить тебя? — Тебе точно не приснился кошмар? — немного осторожно спрашиваю я, на этот раз немного нажимая на плечи и притягивая твоё тело к себе. Сгибая одну ногу под себя, я чувствую, как ты сама ластишься и лезешь в мои объятия, трёшься своим курносым носиком и мягкой щёчкой об мою грудь, и я сильнее прижимаю тебя к себе, обхватываю твою грудь. Сразу же вырисовываю черты твоего тела, так нагло скрытые футболкой, созданной для моего тела: твою бледную кожу, твою очень узкую талию, впалый животик, из-за которого совсем чуть-чуть выпирают рёбра, выразительные ключицы, твои мягкие груди, прямо сейчас прижатые ко мне, тоненькая шея, как у лебедя, худощавые ручки, которые смело обнимали меня, зарывшись тонкими пальцами в мою спину. Ты прекрасна, так до тоски идеальна, ты — настоящее воплощение скромной красоты, ты настоящая богиня с вечно грустными жалобными глазами котёнка. Куда бы я не взглянул, чего бы не дотронулся — я чувствую лишь твоё тепло, твою ласку, твоё стремление отдать всю себя только мне, лишь бы утопить во мне всю свою былую боль, оставшуюся шрамами не только на душе, но и на теле. Я понимаю, почему ты так поступаешь, почему ты пытаешься спрятать это и притворяться, мой ангел, ведь я чувствую то же самое. Но, веришь, до сих пор не верю, что я вообще этого достоин. Ты лишь отрицательно качаешь головой, тихо поскуливая и что-то мыча. Я чувствую ощущение лёгкости, такое приятное, отдающее теплом, которое я готов отдать тебе и только тебе. — Ну хорошо, я рад, — запуская пальцы в твои волосы пшеничного цвета, я не удерживаюсь, чтобы не чмокнуть тебя в макушку и продолжить гладить по волосикам. Они такие непривычно жёсткие и непослушные, словно сопротивлялись моим движениям, из-за чего я пытался быть аккуратнее, чтобы не причинить тебе какой-либо дискомфорт… они не были такими раньше. Я никогда не прикасался к твоим волосам, пока ты сама это не позволила, но я уверен в том, что так не было раньше, даже этого сероватого оттенка, с которым блестят твои волосики, не было. Я пытаюсь пропустить эти мысли мимо себя, игнорировать их, лишь тяжело вздохнув. В какой-то момент, наобнимавшись вдоволь, ты, как немного ворчливый и деловой, но всё равно любвеобильный котёнок, медленно отстраняешься от меня, смотришь своими чуть пугливыми глазами, к тоске которых я до сих пор не привык и наверняка уже никогда не привыкну, поражаешь моё сердце насквозь слабой улыбкой, которую выдавали лишь чуть приподнятые уголки губ, немного ёрзаешь на месте, положив тонкие руки на коленки, покрытые многочисленными синяками, о причине возникновения которых я мог лишь догадываться, очаровательно тихо зеваешь, прикрыв большие янтарные глазки, и, немного помедлив, наверное, пытаясь проснуться, вновь тянешься к расчёске, лежавшей всё это время возле тебя. Ты продолжаешь, словно лесная фея, расчёсывать свои короткие хорошенькие локоны — точнее, хотя бы распутать их, иногда срываясь и грубо дёргая рукой, из-за чего я непроизвольно вздрагиваю. Видя то, как легко выпадают твои волосы лишь от взаимодействия с гребешком, и представляя, какую ужасную боль ты испытываешь от этой процедуры, я щурю глаза и тянусь вперёд, желая вмешаться и прервать эту пытку, — детка, можно я расчешу тебя? Я вижу секундное недоверие в твоих глазах… если не страх. Чувствую, что ты пытаешься его скрыть, ведь этот мгновенный взгляд сразу же исчезает, но мне не нужно ничего больше, не нужны оправдания или слова, не нужны вздохи и слёзы. Ты всё ещё боишься меня. И я понимаю тебя, я просто не имею права как-либо тебя судить после того, что ты пережила. Детка, я тоже боюсь самого себя, поэтому то, с какой решимостью, хотя и немного смущённой и робкой, ты протягиваешь мне свою расчёску, так сильно ранит меня в грудь, сжимает мне горло и болезненно душит грязным стыдом. Ты такая смелая. Едва прикоснувшись к твоей немного сухой коже руки, я беру гребень и одним неловким движением сначала подскакиваю с постели, а затем усаживаюсь за тобой, согнув ноги для твоего удобства. Ты не дрожишь, не вертишься, а лишь наклоняешь голову вверх, прижимаясь ко мне, точнее, к моим ногам, чтобы тоже мне не мешать. С нежной улыбкой прикасаюсь зубчиками расчёски твоих нежных жиденьких взъерошенных волос, немного провожу вниз — и осознаю, насколько они запутанны. Не сдерживаю от этого свой тяжёлый вздох, мысленно обещая самому себе заняться уходом за твоими прекрасными волосами, чтобы они стали действительно такими снова. Но сейчас пока что медленно и плавно продвигаюсь дальше, пытаясь не только распутать пряди, но и ни в коем случае не причинить тебе боль. И, может, это правда работает, может, нет, но через десяток секунд у меня это выходит. Аккуратно провожу свободной рукой по твоей тонкой бледной шейке, изо всех сил тебя поддерживая, и повторяю эти движения снова. Я уверен, ты всё-таки опоздаешь на работу, но зато ты уйдёшь на неё со счастливой улыбкой, потому что тебе не было больно, потому что я очень боюсь причинить тебе боль. Мне до сих пор не верится, что когда-то было по-другому. Когда-то я этого не боялся, напротив, очень желал этого — чтобы тебе было очень больно, чтобы при виде меня в твоих глазах стоял животный страх, готовый разодрать меня на клочья, но сидящий смирно в этом слабом хрупком теле, получая новые синяки и побои. Теперь я хочу просто провалиться под землю, исчезнуть или разрыдаться, когда вижу этот взгляд снова. Я до сих пор помню, как ты смотрела на меня, когда я впервые попытался притронуться к твоей голове. Я видел лишь ярую ненависть, которой ты укрывалась от меня, пытаясь спрятать свои волосы, которые тогда ещё стояли ёжиком, видел твои слёзы, которые ты так быстро утирала. Так и не давшись в свои объятия, ты ушла, а я стоял на месте, пытаясь собрать хоть какие-нибудь крохи своего рассудка, дрожа и тяжело дыша, но так и не справился, громко рыдая, хватаясь за предметы и захлёбываясь слезами, чувствуя лишь ужасную боль, которую хотелось выдрать вместе с клочьями волос, выцарапать из своей грудной клетки, вырвать её и осветить ею твой путь, лишь бы ты больше никогда на меня так не смотрела. С того дня прошло чуть больше года. Моя боль не прошла, потому что я прекрасно понимаю, что не прошла твоя. Тебе по-прежнему очень больно и тяжело, и я не смогу сделать ничего, кроме как пытаться делать тебе лучше, реабилитировать, притворяться, что это не даётся мне иногда сильнейшим титаническим трудом, прямо сейчас бережно и медленно расчёсывать тебя. На самом деле, это правда помогает, очень расслабляет, хотя отвлечься от переживаний я уже не могу — проводя расчёской и руками по твоим непослушным волосикам, слыша твоё размеренное глубокое дыхание, я уже не могу дышать ровно, думая слишком много, слишком часто, слишком больно. Я бы хотел заплести тебе косички, хотя бы одну, очень красивую и неповторимую, такую, какая может быть только у моей драгоценной девочки. Заплёл бы туда красивых ленточек и цветов, чтобы ты целый день смотрела на себя в зеркало и красовалась — ведь ты действительно красива. Увы, у тебя пока что слишком короткие волосы, но я уверен в том, что с хорошим уходом, если ты, конечно, позволишь мне это, они совсем быстро отрастут. Да и косички плести я не умею, но это точно будет не проблемой — я мечтаю о том, чтобы рано с утра мы сели вместе, и я разобрался в этом, может, не так быстро, как хотелось бы, но точно подняв тебе настроение, изрядно повеселившись, и, несомненно, не оставив тебя без поцелуев, которых ты заслуживаешь. Когда ты всё-таки чуть вздрогнула от боли, я отвёл расчёску и нежно поцеловал в макушку, тихо извиняясь. И ты даже не вздохнула, не зашипела и даже, что меня сильнее всего радовало, не заплакала, как обычно бывает, когда ты расчёсываешь себя сама. Ещё немного просидев так, уткнувшись в твою головку, я всё-таки поднимаюсь и неторопливо продолжаю тебя расчёсывать, чувствуя, как неприступные секущиеся локоны даются уже немного легче. Я помню, как красиво ты была заплетена в тот вечер, я уверен, что это было дело рук старины Майка. Помню, как счастлива ты была, даже тогда, когда мы наткнулись на тебя в пустой подворотне. Помню, как отметил красоту твои волос, помню, что это была мерзкая ложь, на которую ты ответила лишь доброй улыбкой. Тогда мне не хотелось беречь эти красивые пшеничные волосы — мне хотелось их растоптать и уничтожить в знак своей гнилой ненависти к тебе просто за то, что ты очень сильно меня раздражала. Что я и сделал почти что своими руками. Помню, как ты кричала и плакала, умоляя помочь тебе, ведь тебе было больно, ужасно больно от царапин и синяков, от них ты лишь безумно дёргалась на месте, пыталась освободить себя и убежать, как дикое животное, что не выходило из-за привязанных к деревянной палке красивых длинных волос. Тогда это вызывало смех, сейчас лишь огромное количество слёз, из-за которых я перестаю видеть перед собой твои блестящие локоны — и я молю своё сознание прекратить напоминать мне об этом, только не сейчас, когда всё хорошо… что, увы, безуспешно. Даже в тот день ты была как маленький ангел, у которого отняли нимб и столкнули с высоты, вырвав крылья голыми руками, заставляя потом медленно ползти в попытке сохранить свою жизнь, смотреть на всех взглядом, полным нечеловеческой боли, и слушать лишь жестокие насмешки. Я помню, как отчаянно ты просила просто не оставлять тебя там. И я действительно развернулся и подошёл к тебе, сел на корточки, но не для того, чтобы спасти твою душу, пребывающую в агонии, а для того, чтобы с хищной улыбкой прикоснуться к твоему бедру и озвучить своё желание уничтожить твоё маленькое беззащитное тельце. Но это неправда, это никогда не было правдой, тогда лишь я грубо отшутился и ушёл, бросив тебя одну. Мне слишком больно и страшно это вспоминать, я понимаю, что уже не способен сдерживать вздохи и шмыги, но до последнего надеюсь, что ты ничего не поймёшь, ведь ты не должна об этом задумываться и вспоминать прямо сейчас, ты и так слишком много пережила по моей же, блять, вине. Ты мой маленький ангелок, для которого палачом, вырвавшим крылья с особым садизмом, пнувшим напоследок и навсегда убившим в тебе веру, доброту и искреннюю любовь, стал я. Так было, есть и всегда будет. И я чувствую, как мои руки дрожат, как трудно мне тебя расчёсывать, мысли слишком отвратительны и чересчур тяжелы. Ты невинна и чиста, ты никому не делала ничего плохого, а я просто отвратителен, я всегда буду виноват перед тобой и всегда буду нести этот невыносимый грех на своих плечах, пытаясь наконец-то скинуть его с себя, истошно кричать и реветь, страдать, но продолжать улыбаться тебе. Нет, я не заслужил всего этого, я не заслужил даже улыбаться тебе и получать улыбку в ответ, не имею права расчёсывать тебя прямо сейчас, заботиться о тебе и любить. И ты наверняка понимаешь это, понимаешь, в чьих объятиях находишься каждую ночь, чьи руки прикасаются к твоей нежной коже, оставившие на теле так много шрамов, кому отдаёшь всю себя. Так почему, глотая слёзы, ты позволяешь всё это, почему продолжаешь ластиться, дрожа от страха, почему вообще чувствуешь что-то ко мне?.. В очередной раз пытаясь подавить слёзы и заглушить болезненные мысли, уже вовсю задыхаясь и совсем тихо шмыгая, я перебираю твои волосы, чуть более податливые и гладкие, чем раньше. Слыша, как тихо ты сопишь, даже не останавливая меня, и, наверное, уже вовсе забыв о счёте времени, в один момент я замечаю небольшую седую прядь. Абсолютно белую, ловко спрятавшуюся среди кучи грязно-пшеничных волос. И в этот момент я окончательно теряю над собой контроль, склоняюсь над твоей головой, сжимая в своих ослабших руках хоть что-нибудь, связанное с тобой… и начинаю рыдать.