Расскажи мне историю

Если Илья думает, что после этих двоих ему уже ничего не страшно, то он ужасно ошибается. Причем, понимает он это буквально через пару дней, как майоры отправляются по домам. (И он делает вид, что не замечает, как садятся они в одну машину. Третьяков уверен, адрес там тоже один, уж слишком нежно Петя на Игоря смотрел последнее время) А потом ему привозят погорельца. Нет, не так. Привозят людей после масштабных пожаров в Карелии. Тяжелых не очень много, но степень тяжести просто удручает. Хорошо хоть они плавно распределяются между всеми врачами, а не только между хирургами. И вот так на Илью сваливается двухметровый пожарный, когда-то бывший кудрявым, это точно. Правда, он как-то быстро собирается двигать кони, так что оценить Илья это успевает потом, когда переводит его в палату из операционной. Чисто по привычке остаётся с ним до глубокой ночи, жалуется ему, очередному коматознику, что еще раз вот такой тяжелый приедет и Илюша в отпуск пойдет. Причем возьмет все, какие не отгулял еще за три года. А пожарный возьми да прохрипи что-то невнятное. Конечно, поговоришь с трубками во рту и носу. Третьяков резво вызывает товарища по дежурству, а пока осторожно вытаскивает трубку изо рта, на что получает слабую улыбку и кашель. Это можно считать успехом. Особенно учитывая то, что состояние у пожарного правда тяжелое. Илья до сих пор не понимает, как при таком количестве ожогов по всему телу, он умудрился почти что не обжечь голову. Это потом Макс ему расскажет, что в рюкзаке было противопожарное одеяло. Вот и спасался, как мог. Илья только покачает на это головой. Надо же было вот так попасть, а. С каждым днём он привязывается к Шустову все сильнее, и это явно становится проблемой. Нет, им очень комфортно друг с другом. Илья может ему пожаловаться на идиота-главврача, на пациента, который опять в полицию заявление пишет. А Макс очень внимательно его слушает обычно и старается как-то настроение поднять. Байки травит, что-то про пожары рассказывает, какие тушить приходилось раньше. Когда снимают бинты с рук, утаскивает у своего соседа гитару и развлекает Третьякова песнями собственного сочинения. Илья от этого так широко улыбается, что щеки болят. Шустов вообще какой-то солнечный весь, хоть все еще в бинтах. Илья ничего сделать не может с собой, остаётся на дежурства чаще (хотя куда еще), закрывая весь план, вечерами торчит у Макса в палате, потому что ему тут спокойнее. И как-то все возмущения сразу исчезают, потому что Илья физически не может жаловаться, когда его очень осторожно обнимают. Он вообще до Макса дотрагиваться боится лишний раз, потому что хоть тот и храбрится, что все зажило, все равно иногда морщится. Так что Илья честно старается держать так не вовремя обострившийся тактильный голод в узде. А вот Шустов ничего держать не собирается. (Кроме Ильи) Потому что его наконец-то выписывают, ожоги уже почти что зажили, остались только шрамы, которые удачно прячутся под толстовкой, потому что ему даже самому страшно пока на них смотреть. — Илюш, — в крайний вечер перед выпиской, Третьякова так развозит, что он осторожно устраивается у Максима под боком и утыкается ему куда-то в плечо носом. А Шустов гладит его по голове, чтобы расслабить еще сильнее. — Я в Питере остаюсь. На вылеты мне нельзя теперь, а у нас тут академия есть, преподавать пойду туда. Мне говорили как-то, что у меня есть талант к объяснениям. Мне только остановиться негде, пустишь перекантоваться? — Макс ждёт, пока до Ильи дойдут его слова, и смеется, слыша полузадушенный восторженный возглас. — Навсегда пущу. И не выпущу, придумал тоже, — Илья наконец возвращает себе контроль над телом и нежно целует Шустова в нос. — Фиг ты от меня отвяжешься теперь. У них впереди тяжелая реабилитация Максима и его же адаптация к спокойной жизни, повышение Ильи и все нервы, связанные с ответственностью. Перебарывание стеснения перед шрамами, которые теперь, когда они полностью поджили, хотя бы трогать не страшно, проходит совсем сложно. Максу очень страшно, что Илье будет неприятно от этого. Поэтому спит он в кофтах с длинными рукавами, страдая, что жарко. Зато не видно ничего. Третьяков как-то не выдерживает и буквально сдирает с Шустова кофту, перед тем как им ложиться. — Хватит заниматься ерундой, — и сейчас он серьезен как никогда. — Ты красивый. И все, — Макс на этих словах зажмуривается, потому что ну где вообще. А Илья от слов переходит к действиям, мягко оглаживая каждый след от ожога. — Я тебя люблю, Мась, — выдыхает ему в губы и осторожно укладывается сверху. Максим крепко обнимает его и прячет лицо в изгибе шеи. Он обязательно себя примет, только надо немного подождать.