Расскажи мне историю

«Как же меня достали эти менты» Илья готов уже обереги вешать по всей квартире. И по ординаторской. И по всей больнице, блять. Ну сколько можно, правда. Дежурство, казалось бы, начинается вполне себе спокойно. Бабулька с очередным «что-то колет там, милок, я на всякий случай приехала» отправляется в палату, а Третьяков курить. На улице уже холодно, но куртку надевать он не собирается. Пару затяжек хватит на часок. У него в планах сугубо важные дела: выпить чайку и, может быть, написать пару историй болезни, потому что давно надо сделать, его просят уже их сдать, а он не открывал даже. Но все эти планы рушатся звуком подъезжающей скорой, откуда выскакивает взъерошенный фельдшер и тараторит. — Черепно-мозговая, закрытая, переохлаждение, состояние критическое. Кто это, в душе не ебу, Илья Евгеньевич, твое счастье, — и Третьяков матерится сквозь зубы. Ему привезли почти что труп, а это в его статистике явно красоты не добавит. — Ну бля, мужики, удружили. Давайте пулей его в шоковую, — он скрывается в больнице, попутно вызванивая сонных диагностов. Надо же узнать, что у этого товарища в черепушке. Когда приходит токсикология, Илья бьется головой о стол. Отлично, он еще и торчок. Спасибо, что его каким-то образом уберегло от всех болезней. Товарищ майор Петр Хазин валяется в коме уже вторую неделю, а Илья вокруг него пляшет, потому что у него уже дело принципа: вытащить этого товарища с того света. А дальше пусть пиздует подальше от его больнички. Больше такого потрясения Третьякову в жизни не нужно. Но Вселенная явно поворачивается к Илье задницей, потому что в очередное дежурство ему привозят пулевое. Мужик истекает кровью и что-то бормочет про шарф. Третьяков списывает это на болевой шок и несется в операционную. Все смерти не в его смену. Положить заштопанного товарища приходится к майору-наркоману. Мест отчаянно не хватает, а Хазин тихий, не храпит. Да и второй, тоже майор, спокойный. Спит под обезболами, а Илья медитирует между коек. Попал он с ними, конечно. Начальство весь мозг уже вынесло, чего он там валандается, ясно же, что случай безысходный. Но Илья верит, что все обойдётся. Да и две недели еще не показатель. Так что он торжествующе подпрыгивает, когда заходит в полицейскую палату после заслуженных выходных и видит Хазина без всех этих трубок. Только канюли, чтобы дышалось лучше. Рядом с ним уже и невролог, и психиатр, полный комплект. За этого можно не волноваться тогда. А вот майор Гром все еще вызывает опасение. Уж больно бледный лежит. Третьяков проверят все анализы и чудом отмахивается от вопросов Игоря Константиновича о том, когда его выпишут отсюда. Рано еще. Через пару дней он понимает, что оставлять этих двоих в одной палате было ошибкой. Оба товарища потихоньку приходят в себя, так что переругиваются на весь этаж. Илья даже как-то просто тормозит там, чтобы послушать. Пару новых выражений записывает и идет дальше. Только вот по ночам, когда Петю скручивает в очередных приступах ломки, Игорь переползает на его койку и крепко держит, пока Хазин материт всё и всех на чем свет стоит. Им обоим вставать нежелательно, но они торчат там почти что большую часть дня после всех процедур и перевязок. Обсуждают что-то уже гораздо спокойнее, Гром размахивает руками, добавляя рассказу экспрессивности, а Петр Юрьевич улыбается уголками губ совсем скромно, как будто разучился это делать. Третьяков зовет себя свахой и думает, что выписывать их будет на следующей неделе сразу двоих.