Они не понимают меня, Гарри

Сливовый перекат лепестков, спотыкаясь об основание бутона, вторит мягким линиям юношеского лица. Дымчатой розой расцветал румянец, теряясь в вьющихся висках, увядая в складке мышцы гордецов, что была так не свойственная гладкой коже, которую тревожили лишь озорной прищур и детская улыбка. Мутная голубизна радужки, кажется, заплывала на белок, отражая множество восковых огней. Долгожданный званый ужин разразил прозорливость вереницей смятений, и под оркестровый залп юноша, прорежая толпу, вырвался из лап поклонниц стиля Маркизы де Помпадур и их судьбоненавистнических спутников, у которых на каждое «я» найдётся множество удивительных «они» с припиской «и мы». Глухую пустоту позолот и морской волны разбил точеный стук каблука. Юноша, чьи глаза плыли от слёз, обернулся и с приглушенным вздохом бросился на шею вошедшему. – Дориан, как некрасиво вот так покидать гостей. – Они не понимают меня, Гарри. Они не понимают нас, наших идей, наших убеждений, - юноша поднял голову, заглядывая в глаза мужчине, и едва слышно залепетал, - они назвали это пошлым. Но, знаете, что на самом деле пошло? Их надменный взгляд и бездумные богемные речи. В них нет ничего своего. – Мой милый Дориан, этот эпохальный вздор не имел бы смысла, будь ты более учтив. – Но Вы не учтивы с ними, Гарри, Вы всегда говорите то, что думаете. – Но и я, - лорд сделал акцент на последнем слове, обжигая густой синевой глаз, - не ты. Мужчина холодно провёл рукой по щеке, растирая мокрую дорожку. Юноша изумленно качнул ресницами, отступая назад и отворачиваясь к зеркалу. – То есть, я Вам не ровня. – Мы не равны. Ты изумителен, твои черты совершенны, а жесты очаровательны, - Генри подошел сзади, укладывая ладонь на талию, - но на этом твоя сингулярность оканчивается. Гедонизм – доктрина аксиологическая, а потому ты не нашёл ничего лучше, чем равняться на меня. Но ты мне не ровня. – В таком случае, чем я для Вас отличаюсь от женщин в пышных платьях, суть которых просто радовать глаз? – Ты покорен, влюблён, восхищен мной, - лорд поднес к губам руку молодого человека, оставляя поцелуй сначала на запястье, а после на тыльной стороне ладони, - дамы своенравны, а ты готов идти за мной всюду. И ты всегда будешь меня любить, Дориан… Юноша вырвал руку, переводя взгляд из отражения тягучих глаз в едкую темноту зрачков напротив, разворачиваясь. – Вы ошибаетесь! Я не стану терпеть… – Станешь, - смуглая рука со свистом упала на щеку, царапая кожу кольцом, - ты будешь терпеть. Не ты ли хотел, чтобы наша дружба была прихотью? Дориан закрыл глаза, прикусывая щеку. Это так. Это действительно так, и он всё ещё хочет, а потому послушно разворачивается, когда его толкают за плечо, и ставит локти на тумбу, поднимая взгляд на собственное отражение, вдыхая поднявшуюся пыль. На него смотрел юноша, с восхитительными чертами, нежной, словно бархатной кожей, мягкими кудрями, будто сложенными одна к другой трепетной рукой и стеклянным взглядом. По подбородку стекала струйка крови от носа, роняя капли на плечо фарфоровой Богоматери с младенцем, окруженной свежими цветами. – Эти розы, - сказал лорд Генри, целуя основание шеи и сминая ладонью бедро, - такие же как и ты: изящны в своей хрупкости, но прихотливы. Их так легко испортить, если дать в руки неуклюжему человеку. Но именно из-за этого я их и люблю; в моих руках они благоухают. Краснея и судорожно выдыхая от приятных касаний рук, юноша вновь опустил голову, упираясь лбом в зеркальную поверхность, но его остановила грубая хватка на затылке, дёргающая на себя, одновременно сопровождающаяся рывком брюк вниз. – Нет, смотри на себя. Наслаждайся своей безупречной красотой и молодостью, ведь тебе только это и остаётся. – Прекратите. Хватит, Генри, я не хочу, - молодой человек попытался ударить кулаком по столешнице, но внезапные анальные ласки не дали даже устойчиво держаться на ногах. Голос дрогнул, - пожалуйста, не надо. – Депривация совсем тебе не к лицу, - лорд сильнее натянул волосы, наклоняясь к уху, - катамит должен благодарно улыбаться и обожать своего хозяина. Цвет бедра испуганной нимфы замещался мокрой розовостью апрельского рассвета. В нос ударили запахи парафина и вазелина. Отдалённые звуки оркестра из общей залы замедлялись, приглашая пары на вальс. – Похоть порождает желание обладать, - ладонь мужчины легла на плечо, толчком насаживая Дориана на свою плоть, подставленную к анусу, - а я узурпатор. Юноша распахнул глаза, выдавая неожиданно громкий стон и прогибаясь в пояснице. Он перенёс ладонь на зеркало, роняя локтем фарфоровую статуэтку, испачканную кровью. Кружево с подола костюма на толчках щекотало. Ладонь с затылка легла на подбородок, обращая взгляд молодого человека на лорда через зеркало. – Бэзил так любит твои глаза. Он пару раз упоминал, что писать их труднее всего, потому что их проще всего испортить. Но видел бы он их такими, какими вижу я. Чувственные, развращённые, горящие вожделением. Как думаешь, стоит ли его однажды пригласить на наши встречи? Генри лукаво улыбнулся, наслаждаясь усилившимся румянцем и стыдливым возражением. Смущение его милого Дориана лишь сильнее влекло к себе. Он надавил одной рукой на спину, а во вторую взял свечу, поднося к ягодицам. Горячая вязкая жидкость моментально застывала на коже, даря множество ощущений, новых, болезненно-приятных. Дыхание юноши участилось, бедра задрожали, пальцы сжались в кулаках. Он судорожно громко выдыхал через сомкнутые зубы на каждой обжигающей капле и последующего за ней удара по ягодице. Дориан видел в зеркале себя, разгоряченного и опущенного, но настолько податливого и наслаждающегося, что от этого контраста хотелось тягостно выть, но с его губ срывались только грязные, вульгарные стоны удовольствия, смешанные с именем своего искусителя. Он жадно глотал воздух с собственными слезами, что с каждым касанием предстательной железы становились все более пресными. Он смотрел на себя, с трудом держа голову прямо, как сказал лорд, и искал в собственном взгляде толику самоуважения, но, как излюбило говорить высшее общество, в глазах правды нет. – Как красиво и самоотверженно ты наслаждаешься собственным грехом. Ты наша новая Леди Годива, полюбившая наготу и с упоением предавшаяся сладострастию. Представь, что скажут те благородные мужи, узнав твою плотскую любовь ко мне, беспринципную готовность выказать уважение своим телом. Эти слова ударили током, отозвались маленькими золотистыми звездами в глазах; каждый мускул натянулся до дрожи и налился теплом. Дориан был готов закричать, но пальцы Гарри раньше оказались у него во рту, заглушая не контролирующего себя юношу. Сперма, заполнившая его, стекала по бедрам, падала крупными каплями, пачкая персидские ковры. Лорд с тяжелой одышкой вновь наклонился к уху молодого человека, пальцами удерживая его шею, не позволяя полноценно восстановить дыхание. – А теперь, мой милый Дориан, ты вернешься к гостям, попросишь прощения за свое поведение и будешь блистать своей самой яркой улыбкой, чувствуя внутри себя мое семя, - Генри коснулся губами виска мальчишки, и, приводя в порядок своей костюм, направился к широким тяжелым дверям, оборачиваясь в последний момент, - и ты не можешь ослушаться меня. В тот вечер вся знать Лондона была очарована гостеприимностью и манерами господина Грея.

“Просто удивительно, что такой человек, как Лорд Генри, так хорошо влияет на этого молодого человека.”