Вкус крови

Улица — нечищенный ковёр Стелется дорогой ниоткуда На разбитой морде приговор: Я сиюминутная причуда

Сметана Band - Пёс

      Михайло Милкович, которого многие знают как просто «Микки» — underdog в буквальном смысле этого слова. Он — бойцовский пёс Терри. Но подпольном клубе, куда его регулярно таскают, его кличут просто Чёрным.       И никакого расизма, несмотря на то что каждый уголок этого душного помещения пропитан смрадом Южной Стороны — смрадом курева, наркотиков и крови. Нет, он Чёрный потому что, ну, шерсть такого цвета. Очевидно, не правда ли? В этом «закрытом элитарном клубе» в целом не принято как-то красиво называть тех, кто продержится от силы пару сезонов. «Кусач», «Мясо», «Капкан» — одни из любимых имён, так что Чёрный ещё терпимо.       Микки любит животных. Ну, или по крайней мере он так думает. У него никогда не замечалось особенно жестоких наклонностей в их сторону, — в отличие от того же Игги, у которого замечались подобные наклонности, когда он был ещё совсем пиздюком. Однако, когда в твою сторону несется гора мышц с инерцией, что у распрямившейся пружины, брызжа на тебя пенной слюной, единственная команда, которую посылает тебе твой мозг — «убей».       Он старается не убивать. Вырубить, измотать или истрепать — да. Кровь пускает как можно реже. Но бывают и исключения. Когда сам оппонент озверел уже до степени, когда кроме вырванной артерии ему уже ничего не поможет успокоиться. Эти собаки измучены своими хозяева до степени, когда даже оборотень перед ними представляет меньшую угрозу чем то, что ожидает их в случае проигрыша. Если посмотреть с этой стороны, то смерть — это даже милосердие.       Да, Микки — оборотень. Не то чтобы диковинка, но и не совсем обыденность. Где-то в середине. И, нет, фильмы врут — не становишься ты в полнолуние тестостероновым монстром, одиноко воющим в небеса. Если ты оборотень, то участь твоя — перекидываться в большую, злобную собаку и пытаться найти продых в простых радостях бытия, когда Зверя внутри в конец задавливают человеческие законы. Для Микки такой навязанной радостью стали бои.       Когда Терри узнал о том, что один из его «щенков» оказался щенком в прямом смысле этого слова, он отреагировал как всякий нормальный человек, чующий наживу за версту. Издевательство над животными — это тебе не наркотики и не оружие. За него если и присядешь — по крайней мере, не на долго. А потому Микки с малолетства помнил, как его сначала таскали на подобного рода кровавые забавы, — показывали, знакомили, рассказывали, — а уже после того, как он в 15 лет овладел собственным превращением полностью — бросили на амбразуру.       Никто из дружков Терри не догадывается о том, что под личиной обычной дворняги, пусть и крупной, скрывается младший Милкович. А если кто и догадывается, то держит язык за зубами, — из уважения, или же из страха. Однако Чёрный в местной табличке лидеров держится долго и уверенно, лишь время от времени сдавая позиции. Как сегодня.       Удача в эту ночь явно была не с ним. Да что там удача, он сам с собой не мог совладать с самого утра — было ли дело в приближающемся полнолунии, которое всегда действовало странно на его мозги, он сказать не мог. Но одна из новеньких шавок, явно смесь какого-нибудь питстаффа с бешеным койотом, раскидала его будь здоров. Если бы он зазевался — непременно обнаружил бы у себя в шее собачьи клыки.       Новичка обласкали мимолётными почестями и похвалами, а его самого спустили по лестнице — мол, пиздуй раны зализывать. Не то чтобы он был против.       — Эй, Терри, а может его в клетку, пока не закончим? Он не потеряется?       — Не, он сообразительный. Не сбежит. — Отцовский голос обрывается звуком захлопнувшейся двери, и Микки, не сдерживаясь, закатывает глаза.       Он — гордость кинологического гения Терри Милковича. Собака, практически дословно понимающая человеческую речь. Позорище.       Соскрести себя с треснувшего асфальта — полбеды, уже плавали. Не первый, и явно не последний его проигрыш. А вот самомнение после каждой подобной промашки приходилось восстанавливать чуть ли не с нуля. Одно дело — проигрывать другим оборотням, которых от собак знающему носу можно было на лету отличить. Но совсем другое — проиграть животному, которое даже логически мыслить не способно.       Сейчас, встав обратно на лапы и более-менее вернув себе баланс и возможность передвигаться, Микки хотел заняться именно насущным — восстановлением собственного самоуважения.       Улицы вокруг были пропитаны грязью и тишиной — лишь в отдалении, ближе к центру, улавливались звуки всё ещё живущего города. Там же, где обитало семейство Милковичей и похожий на них контингент, ночью выходили на улицу только те, кто умеют либо быстро бегать, либо хорошо драться. Если прищуриться — чем-то похоже на лес. Хотя сам Микки за пределами города самолично никогда не был, а потому не ему было судить.       В молчании, лишь посапывая и порыкивая от натуги, он тащился в сторону дома — там можно было укрыться и расслабиться. Терри всегда говорил: «Перекидываться только в собственной комнате». Чтобы никто не прознал. И пусть человеком идти было бы быстрее и, наверняка, легче, Микки упорно тащился вперёд, и чёрный хвост его практически подметал асфальт.       Звуки свары со стороны резко ударили по ушам. Рычание, визги, вой — аккомпанемент любой уважающей себя собачьей, — или, в данном случае, оборотнёвской, — тусовки. Остановившись, укрываясь в тенях, Милкович глянул в сторону шума. Он не водился с другими оборотнями, и знать не знал похожих на себя в лицо, а потому встретить в поздний час целую шайку безмозглых подонков, наверняка движимых только инстинктами, да ещё и в его нынешнем плачевном состоянии — тот ещё аттракцион. С которого Микки, пожалуй, попытается соскочить.       Незаметные перемещения не были его коронным номером — всё же его Зверь коррелировал и с его характером, и с окружением, в котором приходилось вариться. Микки привык действовать в пылу схватки, привык уклоняться ещё до того, как противник закончит атаку. Быть незаметным и тихим ему требовалось крайне редко. Даже сейчас он полагался на собственную шкуру, чёрную, сливающую его с окружением, больше чем на собственные умения.       Он сделал несколько пробных, аккуратных шагов вперёд, будто треснувшие плиты на старой обочине вот-вот обвалятся под землю, а потом двинулся тихой иноходью, стараясь прижиматься как можно ниже. Ноздри щекотали запахи — ядрёная смесь грязной, мокрой шерсти и чего-то истинно-потустороннего, чего-то Звериного. От всей этой какофонии не только запахов, но и звуков и так потревоженная боем голова разрывалась на части, ей хотелось трясти из стороны в сторону, чтобы попытаться сбросить сбивающие с толку факторы, как надоедливого клеща.       Шаг, за шагом, за шагом. Он уже давно оставил позади злосчастный поворот, на котором заметил опасность, но тело его и не думало расслабляться. Внутренние инстинкты вопили не переставая, а пустая улица не внушала ничего, кроме тревоги. И, как будто ему не было достаточно ноющего от ссадин и ушибов тела, позади, словно раскат грома, вновь послышались лай и вой. Только теперь в вое слышались новые, до этого отсутствующие нотки. Нотки азарта. И Микки знал — его заметили.       Не так важно, кого гнать — обычную собаку или другого оборотня. Есть только одно правило — на людей лучше не лезть. Проблем не оберешься. А если вдруг чья-то собака, или неудачник волк-одиночка, попадёт на зуб к таким шутникам — одним больше, одним меньше. Милкович не хотел быть одним из «меньше», а потому даже не оглядываясь припустил с иноходи в галоп. Его лапам это, конечно, не понравилось, но позже, когда он останется жив, они ещё скажут ему спасибо.       Микки бежал вперёд недолго, — на прямой дистанции он их не перегонит, — и при первой возможности нырнул в ближайшие кусты. Забор, проулок, подкоп, здесь перепрыгнуть — он петлял по району на границе своих возможностей, чувствуя за спиной звонкое лязганье чужих клыков. Кем бы ни были эти ребята, он не собирался приводить их к своему дому. Даже если он сам для них — лишь минутная забава, подставлять себя и свою семью под удар он не собирался. Язык вываливался из пасти, из ноздрей валил пар, на губах пенилась слюна. Поворот, прыжок, подкоп, кусты.       Выбранный маршрут вывел его из пересечений заваленных хламом дворов обратно на освещаемую фонарями улицу. Свора если и не приближалась, то как минимум не думала отставать. Ему бы только секунду — дух перевести, восстановить дыхание. Лапы, и так слабые, тряслись и еле держались. Из глотки вырвался непроизвольный рык. Позорище. Слабый, никчёмный, негод-.       Микки вскинул голову. На противоположной стороне дороги, под светом одного из фонарей, замер то ли в испуге, то ли в любопытстве, рыжий силуэт. Огромный, больше даже самого Микки, пёс наклонил на бок голову, а его шерсть кирпичного оттенка лоснилась и блестела под прямым освящением. Одного пересечения взглядов было достаточно Милковичу для того, чтобы понять — этот тоже оборотень. Его решили взять в кольцо?       Он не успел и шагу ступить вперёд, оскаливаясь предупреждающе в сторону чужака, как из кустов, по его ещё не остывшему следу, вырвались один за одним его преследователи. Двое ограничили проход с боков, один вцепился в спину, ещё один — в заднюю лапу. Всё это случилось за долю секунды, и его вымотанный организм дал слабину. Микки взвыл, — инстинктивный звук боли, злобы и отчаяния, — глубоко в горле что-то забурлило, и он вскинул голову, впустую клацая зубами. Он понимал, в каком положении оказался, и в следующее мгновение ждал ощущения чужой пасти, вгрызающейся в его трахею.       Визг, рык, брызнула первая кровь. Он сам видел эти ярко-красные капли в воздухе, ловящие блики искусственного жёлтого света. Со спины исчезло ощущение чужого тела, придавливающее к асфальту, и Милковичу не надо было намекать дважды — за секунду извернувшись, он вцепился в морду той падали, что схватила его за заднюю лапу.       Клочья шерсти, кровь и вой разлетались по округе устрашающей какофонией, и даже если кто-то и собирался пройти этой дорогой — он наверняка уже изменил свой маршрут.       Натиска битвы первым не выдержал самый мелкий из шайки. Скуля и поджимая хвост, оставляя за собой кровавый след из оторванного уха, он скрылся за ближайшим углом.             Не прошло много времени, как за ним последовали остальные. Последним улепётывал тот, что, словно крыса, схватил Микки за лапу — его морда представляла из себя кровавое месиво, и Милкович не отказал себе в удовольствии погнаться за ним лишний метр-другой. Ну так, для острастки.       Тяжелое дыхание вырывалось паром на холодный, ночной воздух, и Микки чувствовал каждый свежий укус, что скрывался под его шерстью. Каждую новую царапину и ушиб он отмечал с непередаваемой усталостью, однако гордость и радость победы, бурлившая где-то внутри, перекрывали все негативные ощущения с лихвой. Рядом послышались аккуратные шаги. Чёрт, он забыл ещё про одного.       Милкович резко обернулся, рык уже готов был вырваться из глотки. Рыжий стоял спокойно, можно было даже сказать — пристойно, с любопытством и ожиданием поглядывая на него. Он не выглядел враждебно, но и открытое дружелюбие не проявлял. Микки спрятал клыки, всё ещё напряженно глядя, но пытаясь уйти в более нейтральное положение.       Рыжий пах не так, как те, что преследовали его. Микки показательно потянул носом в его сторону, пытаясь различить хоть что-то полезное за запахом мокрой шерсти и крови. Рыжий, в свою очередь, не двигаясь с места, тоже потянул носом, и Микки внутренне усмехнулся. Самое лучшее знакомство, какое только может быть — после драки.       Молодой оборотень, скорее всего, даже моложе его самого. Одиночка. Местный, не бродяга. От него пахло людьми — значит, о нём либо знают, либо он примерно из тех же мест, что и сам Микки. Рыжий фыркнул, замотал головой, и повернув голову, начал деловито зализывать кровоточащий бок.       Что же. Не то чтобы Микки надеялся, — или желал, — более близкого знакомства. Открывать кому ни попадя, а тем более кому-то местному, свой секрет, он не собирался. Помог — и на том спасибо. Они вряд ли рассчитаются, но, если не кривить душой, Рыжего и вовсе никто не просил вмешиваться.       Милкович облизнул нос, и окинул взглядом местность, пытаясь понять, как бы быстрее и эффективнее отсюда добраться до дома. Раны требовали ухода, но лечиться здесь и сейчас, при чужаке — увольте. Проще доковылять.       Он бросил последний, прощальный взгляд на Рыжего. Возможно, только возможно, он сыщет его позже и всё же придумает, что можно тому притащить — пару зелёных или несколько дисков с фильмами. Пожалуй, именно такую цену ставил себе сам Милкович. Рыжий поймал его взгляд, оторвался от собственного бока и уставился в ответ. Эта игра в гляделки напрягала. У Микки было ощущение, что этот чужак будто пытается влезть ему в голову. Чего ради он пялится? Хочет напугать? Показать место? Хрена с два! Микки почувствовал как губа его вновь невольно поднимается, обнажая клыки.       Рыжий на это лишь выпрямился, отряхиваясь. И, вновь поглядев на него, слабо, еле заметно замахал хвостом. Это было по меньшей мере неожиданно. Настолько, что Микки в мгновение пришел в себя, проглатывая уже готовый было сорваться предупреждающий рык. Рыжий стоял истуканом, возвышаясь над самим Милковичем и, как дурак, помахивал хвостом из стороны в сторону. Явно ожидая ответного знака от оппонента. Ага, не на того напал. Милковичи хвостами не машут.       Микки, ощерившись для верности, резко развернулся и лёгкой рысью двинулся вдоль дороги. Он старался держаться уверенно и легко, переставляя лапы в летящей походке, всё то время пока не завернул за угол и взгляд, что так упорно прожигал в его спине дыру, не растаял. И только после этого Микки позволил себе скрючиться, пытаясь восстановить на секунду перехватившееся от боли дыхание.       До дома оставались считанные улицы. Он дотащится до собственной комнаты, отмокнет в ванной, обработает раны и завалится спать. А завтра, возможно, поспрашивает знакомых о том, что это были за уёбки. И порыскает по району информацию о рыжем перевёртыше.