complete
1 апреля 2023 г., 08:24
Seafret — Breathe
Твоя улыбка делает меня счастливым Как бы ни старался Чанбин, больше не смог выдавить из себя ни строчки. Прошла целая неделя, а в мыслях и в старом потрепанном блокноте не появилось ни одного нового слова. Как будто накрывшее его тогда вдохновение просто бах! — и исчезло. Шкала эквалайзера на мониторе скачет, как участвующий в конкуре породистый скакун. Нервное напряжение стучит в груди басами новой песни, поработать над которой позвал его Чан, и передается по всему телу: ладони такие липкие, что приходится каждую минуту вытирать их о штаны. — Ты сегодня какой-то дерганый, — говорит между делом Бан, не поднимая глаз от лэптопа. «Поразительное замечание», про себя думает Чанбин. «Еще бы через полгода заметил». Чанбин мычит что-то нечленораздельное, уповая на то, что лидер не станет лезть в душу с расспросами, как не делал этого все эти месяцы. — Что-то случилось? — Нет, — резче, чем хотелось бы, отвечает Со, тут же закусывая губу. — Эй, ты чего такой колючий? — удивленный тон Бана раздражает до белого каления. — Хен, прошу. Я не хочу выяснять отношения, поэтому давай вернемся к работе, — отрезает Чанбин, понимая, что звучит грубовато, но на любезности он совершенно не настроен. — Воу. А есть повод выяснять отношения? Чан разворачивается к нему в кресле и поднимает бровь. — Что с тобой, Бин? Со молчит. Зудящая агрессия, пребывающая пока все еще в зародыше, инстинктивно сжимает руки в кулаки. — Дело в Феликсе? Бум. Чанбин ощущает, как желваки ходят по щекам, а челюсть сжимается с такой силой, что вот-вот — и раскрошится. — Дело в Феликсе? — перекривляет он лидера, зная, что за подобное может и огрести. Но он и без того всегда понимающий и спокойный. Теперь его черед злиться. — Дело в Феликсе, хен? С каких пор тебя вообще волнует этот вопрос? Чанбин поворачивает голову, чтобы оценить реакцию Чана на свои слова, и остается удовлетворенным: старший растерян и одновременно… обижен? Кажется, Со даже немного перестарался. Ну и пусть. Он слишком часто забивал свои собственные эмоции и чувства в долгий ящик, чтобы угодить другим, и сейчас сдерживаться ой как не хочется. — Скажи мне, хен, — Чанбин складывает руки на груди, вперивая в Бана острый взгляд. — Думал ли ты в последние несколько месяцев о том, что творится у тебя под носом? Чан молчит, не отводя взгляд. Губы его белеют, складываясь в тонкую полоску. — Думал о том, как это влияет на всех? Нет ответа. Чан моргает, сдвигая брови у переносицы. — Или тебе настолько не нравится то, что Минхо-хен всегда был прав насчет него, что тебе теперь плевать на все, что противоречит твоему мнению? — Не зарывайся, Бин, — предупреждает старший, сжимая ладони на своих коленях. — Я — ваш лидер, и я делаю все возможное, чтобы всем вам было комфортно. — Ой ли? Вопреки гласу разума, Чанбин только и делает, что провоцирует Чана: злость и обида пускают адреналин по венам и артериям, заставляя сердце ускорить свой бег. — Ты предлагаешь мне влезть в вашу личную жизнь и самому решить все проблемы, что ли? — нервный смешок Бана не сулит ничего хорошего. Отступать поздно, да и Со слишком на взводе сейчас, чтобы остановиться. — Я предлагаю тебе хотя бы не делать вид, что все в порядке, — клацает зубами Чанбин. — Не притворяйся, что все под контролем, что все мы чувствуем себя в своей тарелке. Бан вздрагивает, будто бы очнувшись от глубокого сна, и тупо пялится в лицо Со. — Ты знаешь, что у тебя есть влияние на каждого из нас, ты знаешь о том, что можешь прекратить на корню все ссоры и недомолвки, но почему не делаешь этого? — Не отчитывай меня, как мальчишку, Бин, — зрачки лидера темнеют. Чанбин может поклясться, что дальше по смыслу должна быть фраза «знай свое место», до жути оскорбительная и уничижительная; но Чан выдерживает паузу, и после говорит совсем другое. — Мне… сложно вклиниваться между вами. — Да, все мы прекрасно знаем, как ты себя вел по отношению к Боки в самом начале, — злорадно ухмыляется Со. Хотя бы в этом аспекте у него есть фора. — И именно поэтому, — перебивает Чан, недовольно кривя губы. — Именно поэтому я чувствую, что упустил момент, когда мог по-настоящему стать ближе к каждому из вас. Я знаю это, и меня мучает вина… Мне сложно понять, как подступиться, я… Мне кажется, что дать вам разобраться самим было и будет лучшим решением. — Ты мог хотя бы попытаться поговорить. Со мной или с Енбоком, — уточняет Чанбин; ему кажется, что предмет разговора постоянно меняется. То они вроде бы говорят о всей группе, то конкретно о младшем танцоре. — А ты пустил все на самотек, переехал, блин, жить в студию! Думаешь, все проблемы решатся без твоего участия? Как прошлой осенью, когда ты не смог никого защит… — Хватит, — негромко, но ощутимо рявкает Чан, обрывая Со на полуслове. — Это не имеет никакого значения сейчас. — О, правда? — выплевывает Чанбин. Гнев подбирается к самому горлу хищными когтями. Ему срочно нужно остыть, пока они не наговорили друг другу всяких гадостей. Пока не начали кричать о том, что жалеют о принятых решениях. Это было бы чересчур даже для ссоры. Со бросает взгляд на раздражающе тикающие часы: осталось ровно тридцать минут до запланированной дивизионом трансляции. Он вскакивает на ноги, как кузнечик, и, схватив небрежно брошенную на спинку стула куртку, уходит к двери. — Я надеюсь, ты хорошо обдумаешь все, пока я не вернусь, хен. Дверь с хлопком закрывается, оставляя лидера одного наедине со своими мыслями. Темнота и холод коридора пробираются под ворот футболки, пуская табуны мурашек вдоль позвоночника. В дальнем углу белым светится одинокий светильник, указывающий на дверь с надписью «выход». Чанбину срочно нужно охладить свой пыл, прежде чем подняться несколькими этажами выше к ждущему его Хенджину. Он заворачивает за угол, краем уха улавливая приглушенное «блять», прозвучавшее голосом лидера, и криво усмехается. В уборной он выкручивает кран с ледяной водой на полную мощность, с остервенением растирая лицо. — За полчаса высохнет, — критически рассматривает Чанбин намокшую от приложенных усилий челку в зеркале. Стоп. Мелодия из восходящей квинты, внезапно возникшая где-то далеко в подсознании, идеально ложится на первую строку из родившихся в начале октября, перед самым днем рождения Бан Чана, куплетов. Вот оно. Он почти неделю ломал голову над интонациями, пытался подобрать подходящую тональность для будущей песни-признания, а мелодия в одночасье свалилась на него, как гром средь ясного неба. Точнее, случайно появилась здесь, в туалете на цокольном этаже с мигающими лампочками. Нужно немедленно записать эту квинту, чтобы не забыть. Три пролета между этажами одним махом — и вот он стоит перед дверью в небольшую студию для занятий вокалом. На задний план отходит беспокойство о грядущем лайве с Хваном, мокрых волосах, ссора с Чаном. Все потом. Он касается клавиш электронного фортепиано осторожно, боясь забыть нужный интервал. Впрочем, страх напрасен: он сходу угадывает ноты, навязчиво прокручивающиеся в голове. Фа-диез — до-диез. Секста вниз и снова фа-диез. Музыка оживает под его пальцами и захватывает сердце в тонкие виноградные лозы, мягкие, как улыбка Енбока. Пальцы совсем неумелые, ведь он никогда не брал уроков фортепиано, отчего получается несколько топорно, но он точно знает: так правильно. Именно так и должна звучать эта песня. — Хен? Хенджин стоит в дверях, как истукан, и пялится на его сгорбленную спину, застывшую над инструментом. — Погоди немного, — бросает Со, на ходу сочиняя еще несколько фраз, подходящих под, как он думает, припев. Опутанное лозами сердце мягко ухает в груди. Чанбин выключает диктофон (на всякий случай; вдруг забудет) и поворачивается к парню. — Привет. — Виделись хен, — напоминает Хван, хмурясь. — Это ты сейчас что играл? — Эм… Наброски одной песни. Надеюсь, что-нибудь получится. Выпустить ее вряд ли выйдет, но для себя… — А слова у этой песни есть? Хенджин иногда мог быть потрясающе прямолинейным и доставучим, как сегодня. Чанбин щурится, надеясь увидеть в его глазах какой-нибудь подвох, намек на неискренность вопроса, но ничего подобного не находит. Чанбин не умеет делиться переживаниями. Не хочет. Думает, что так будет лучше. Но… почему-то вопрос Хвана, заданный в лоб, заставляет его подумать о том, что сейчас можно и не отмахнуться, как обычно. Все-таки не чужие люди, пусть их отношения со временем потеряли ту прелесть подростковой привязанности, когда они оставались друг у друга на ночевки и вместе разучивали танцы в залах для практики. Вдох. Выдох. — Есть. Он набирает в грудь воздух, но Хван почему-то его прерывает. — Не сейчас. Споешь на трансляции. — Почему? — недоумевает Со. Ему эти игры в загадочность совсем не нравятся.***
Ладони ужасно потеют, он то и дело вытирает их об штаны и бросает нервные взгляды на экран айфона одного из менеджеров, с которого они с Хенджином запустили лайв. Чанбин старается не показывать своего состояния, и надеется, что ни зрители, ни менеджер, увлеченный какой-то игрой на запасном телефоне, не заметят этого. Он ерзает на стуле так, будто сидит на раскаленных углях. Хенджин не помогает, задавая вопрос о песне. Он косится на него, изображая естественность, и Со не сразу находит в голове нужные слова, чтобы сложить их во внятные предложения. Он просто поет одно-единственное слово, так идеально легшее на восходящую квинту. Фа-диез — до-диез. И сразу прячет глаза за челкой. Менеджер отвлекается от игры, бросая на него острый взгляд — такая импровизация отнюдь не планировалась командой, но ему сейчас плевать. Руки трясутся, глаза лихорадочно бегают по поверхности стола, испещренного зазорами от канцелярских ножей. «Пожалуйста, давайте закончим как можно быстрее», повторяет он про себя, как заклинание. Хван отвлекает его, меняет тему и ведет разговор в другое русло, усыпляя бдительность фанатов и их «надзирателя», за что Со ему благодарен. Почему? Почему он чувствует себя сейчас вот так? Как будто он все тот же семнадцатилетний подросток, пришедший на прослушивание в JYP. Отчего пульс стучит в ушах, как галоп скаковой лошади, а мысли разбегаются по углам, мешая сосредоточиться на работе? Он делает глубокий вдох, на секунду закрывая глаза. Несмотря на все, он должен оставаться профессионалом. Еще один вдох. Второй. Десять минут, прежде чем они попрощаются и смогут заняться своими делами. — Чанбин-щи, у вас все хорошо? Выглядите неважно, — берет его под локоть менеджер после завершения трансляции. Его взгляд, непроницаемо-равнодушный, впивается в грудь осиновым колом. Конечно же, Чанбин никакой не Эдвард Каллен или Деймон Сальваторе, но может поклясться, что убийство вампира ощущается примерно так же. — Да-да, все… замечательно, — врет Со. Передергивает плечами от прошедшего вдоль позвоночника холодка. — Работаю сейчас кое над чем, вот и… волнуюсь. — Постарайтесь впредь вести себя подобающим образом, — стальной блеск в глазах «надзирателя» отчетливо дает понять, что еще одна подобная ошибка — и он будет разговаривать со всем составом дивизиона. — Разумеется, Сухек-щи. Внутренности как будто обрываются, падая бесформенной кучей у его ног. Нужно взять себя в руки и вернуться в студию к Чану. Фа-диез — до-диез. Чанбин шумно вдыхает воздух сквозь зубы, провожая взглядом удаляющуюся фигуру Хенджина. Тот что-то сказал ему перед уходом, но Со был занят ощущением беспомощности и тревоги, чтобы разобрать хоть слово. Какой же он мудак. Бан встречает его уставшим взглядом и стягивает наушники. — Как прошло? — Отвратительно, — угрюмо отвечает Чанбин и плюхается на стул на другом конце стола. Руки продолжают трястись и потеть. Это его пугает. — Ладно, — не предприняв попытку узнать, в чем дело, сдается без боя Бан. Со мысленно фыркает. — Я тут набросал бридж в первом куплете, и… — Прежде чем мы вернемся к обсуждению работы, — перебивает лидера Чанбин. Губы старшего сжимаются в полоску. — Скажи: ты намерен дальше игнорировать происходящее в нашей комнате или все-таки предпримешь попытку вмешаться? — Я бы назвал это иначе… — Я тебя понял, — мрачно кивает Со и надевает вторую пару наушников. Осиновый кол вбивается еще глубже в плоть. Нужно сосредоточиться на работе над песней, забыться. Так будет правильно. К черту все.***
Треклятая доска скрипит под ногами, когда он переступает порог общежития. Время — почти шесть утра; глаза слипаются так, что хочется забить на расписание и проспать весь день, но такой возможности у него, увы, нет. Енбок наверняка уже десятый сон видит, и он, как может, бесшумно скидывает с себя куртку и разувается. Еще никогда он не был так осторожен, как сейчас. В общежитии стоит такая тишина, что, кажется, воздух можно разрезать ножом для масла. В ушах почти звенит. В коридоре едва слышен шлейф от геля для душа — видимо, кто-то недавно совершал банные процедуры. А еще, кажется, пахнет виноградным соджу. Ему бы тоже не помешало сейчас выпить. Он ступает два шага к комнате, чтобы поспать хотя бы пару часов перед расписанием, но Замирает на пороге. Дверь слегка приоткрыта; прежде, чем заглянуть в щель, он слышит какую-то возню — шорохи простыней отчетливо раздаются в окружающей тишине, будто работающие лопасти вертолета. Чанбин прислоняется лбом к косяку двери, боясь выдать свое присутствие. Тихие короткие вздохи, прерывающиеся еле слышным «хен», с каждым мгновением звучащие все четче, пока Енбок не захлебывается воздухом в попытке сдержать стон. Кровь ударяет Чанбину в голову; тело покрывается холодным потом, прежде чем он осознает, что, собственно, происходит в комнате. Сердце делает кульбит, проваливаясь куда-то в район первого этажа. Любопытство диктует ему очень простой и определенный порядок действий: чуть сместить голову вбок и взглянуть внутрь. Чанбину приходится приложить чудовищно много усилий, чтобы не закричать в голос. Изящные, почти девичьи изгибы тела, искрящиеся из-за выступившей на смуглых бедрах испарины, плавно двигаются вверх-вниз, мгновенно скручивая пах возбуждением. На плечах Енбока накинута простая белая футболка, задравшаяся до самого горла; ореолы набухших сосков не оставляют ни малейшего шанса желанию. Блять. Блять. Со поднимает взгляд к лицу Енбока. Даже отсюда видно, как дрожат его пушистые ресницы, а рот, издающий поистине потрясающие вздохи, приоткрыт. Ли облизывает губы, чтобы после провести по ним пальцами. Собственный член в штанах делает довольно просторные спортивные штаны тесными, когда он прослеживает глазами это движение. Только не смотри туда. Не смотри. Вопреки гласу разума, Чанбин скользит взглядом по подтянутому животу и ниже, туда, где вторая рука Феликса обхватывает небольшой пенис хозяина и водит им вверх-вниз, медленно, будто растягивая удовольствие. — Бин… Х… хен-н… Чанбина прошибает током с головы до пят. Лицо горит так, будто его окунули с головой в кипящую магму, пока член наливается кровью от увиденного. Он продолжает смотреть на то, как Феликс дрочит на него в их общей комнате, очевидно мало заботясь о том, что и где он делает. Важно было одно: с его рта, призывно раскрывающегося при каждом вдохе, слетело его имя. И Чанбин хочет. Хочет увидеть это зрелище на расстоянии вытянутой руки. Желает, чтобы Енбок смотрел в его глаза с этим выражением лица, чтобы стонал его имя, не сдерживаясь, либо наоборот — шептал бы в губы, пока он целует его, нежно и страстно одновременно. Жаждет сам накрыть его пенис своей рукой, довести его до разрядки, зная, что причина шаткого равновесия младшего — он сам. Хочет, чтобы Енбок знал, что он может делать что угодно с ним, с его телом, с его душой, потому что Со питает к нему ответные чувства, без которых подобное физическое желание невозможно. Чанбин страждет стать зависимым от младшего во всех смыслах этого слова. Ли тянет ладонь вверх, ко рту, чтобы прикусить ее в ярком оргазме, пока его тело сотрясается судорогой удовлетворения, и вместе с тем Чанбин срывается с места в дальнюю ванную. — Черт… — под нос шепчет он, едва не врезаясь в почему-то открытую дверь душевой кабины. Снимает с себя всю одежду, хаотично бросая ее то тут, то там, пока в мозгу болезненно пульсирует только что увиденная картина, достойная кисти выдающегося художника эпохи Возрождения. Член сочится естественной смазкой, изнывая, пока Со возится замком ванной комнаты. — Да закрывайся же ты! — громким шепотом кричит он, с десятой попытки защелкивая дверь. Он становится под холодные струи душа, надеясь быстро расправиться с возбуждением, и едва не вскрикивает от неожиданной прохлады воды. Стонущий Боки, с чьих пухлых губ так неосторожно сорвалось его имя, застывает под плотно прикрытыми веками. Опираясь одной рукой о кафель стены, второй он обхватывает член и принимается остервенело дрочить. Слипшиеся на лбу светлые волосы, сведенные у переносицы брови. Увиденное минутами ранее так прекрасно и так страшно одновременно, что Чанбин теряется в ощущениях. Ледяные капли разбиваются о его тело, охлаждая пыл, но не помогают согнать наваждение: перед закрытыми глазами все так же виднеется напряженный живот Ли и его крохотные пальцы, обхватывающие пенис. Если бы только он был там, рядом с ним. Он мог бы увидеть, как в лунном сиянии темнеют веснушки на его обнаженной коже, как его юркий язык слизывает слюну в уголке рта. Он бы припал к его губам, мечтая зацеловать до беспамятства, чтобы визажистки с утра гневались на них обоих. Он мог бы ублажить его своей ладонью. Мог бы прижать к себе после оргазма и спеть на ухо новую песню, как колыбельную. Фа-диез — до-диез. — Черт, черт, — скрежещет Чанбин зубами, ощущая приближающуюся разрядку и ускоряя движения. Даже в такой момент сентиментальность пробивается через желание. Сперма вырывается из уретры толчками, тут же смешиваясь с водой под ногами. Со прислоняется лбом к кафелю, переводя дыхание. Ярко-рыжие веснушки расцветают на щеках Ли, проносятся мимо как ураган. Он только что мастурбировал на мембера своей группы, который мастурбировал на него. Фантастика. Осознание этой истины сваливается на плечи Чанбина огромной тяжестью; кажется, что он превратился в Атланта, вынужденного подпирать небосвод. Появится ли Геракл, чтобы сменить его на время? И сможет ли он избавиться от наказания? — Идиот несчастный, — еле шевеля губами, зло говорит Со самому себе. Выключив воду, Чанбин выходит из кабинки и наспех вытирает тело первым попавшимся полотенцем. Нужно будет завтра заменить его на другое, делает он себе мысленную пометку. Заторможенно натягивая одежду, он продолжает думать о том, что случилось пятью минутами ранее. Об изгибах тела Енбока, представших перед его глазами так неожиданно. И так не вовремя. Свежий воздух коридора обдувает влажную кожу, пуская мурашки. Рассветное солнце показывается из-за горизонта, знаменуя своим появлением новый день. Чанбин выходит на балкон, щуря глаза. Он смотрит вниз, на улицу возле общежития, и не может понять: это он сошел с ума или весь мир. За спиной тихо хлопает прозрачная дверь. — Утра, — мурлычет Минхо. — И тебе не хворать, хен, — устало вздыхает Со. — Натворил делов? — Это слабо сказано, — фыркает Чанбин, подставляя мокрые кудри под дуновение по-осеннему неприветливого ветра. — Хочу исчезнуть. Чтобы меня не существовало. Или чтобы Боки никогда меня не видел. — Тоже мне герой-любовник. Они умолкают, упиваясь тишиной просыпающегося Сеула. Почему-то Чанбин уверен в том, что Минхо знает о произошедшем. Неважно, каким образом. Вряд ли он стоял и подслушивал: судя по довольному выражению лица, Джисон ночевал в его комнате. И, тем не менее, ему становится не по себе. Хотя, может быть, такое ощущение — лишь результат этого бесконечного дня. — Я не знаю, что мне делать. Правда не знаю. — Главное — не совершай еще больше глупостей, — вздыхает танцор, облокачиваясь на перила. — У него доброе сердце, но даже он не сможет простить тебе каждую твою выходку. Придется либо застрелиться, либо сосать прощение. — Сос… Хен! Бесстыжий совсем… Смех Минхо растворяется в воздухе, как сахарная вата. Не совершать глупостей, так? Он приложит максимум усилий, чтобы однажды сказать Боки о том, как его жизнь перевернулась с ног на голову.
