Тьма внутри них

      Усыпанная красным пеплом земля обжигала босые ноги. Горячий и сухой воздух, пропитанный едким дымом, касался обнажённой кожи, лоснящейся от бисеринок пота, лез в нос, вызывая раздражение. Удушливая атмосфера Мордора давила на эльфийку, оплетая и сковывая её тело, пробуждая в душе неконтролируемое волнение.       Сомнения и опасения гложили сердце Галадриэль, пока она стояла обнажённой средь покорёженных и сгоревших деревьев и разрушенных хижин, устланных толстым слоем красного пепла. И даже боль, которую приносило прикосновение кожи к обжигающе горячей земле, не могла затмить собой их.       Собственная нагота не стыдила и не смущала Галадриэль, как, впрочем, и осознание того, что должно произойти сейчас… Единственное, что тревожило её, — мысль о том, что она совершает непоправимую ошибку, за которую ей придётся заплатить в будущем непомерно тяжёлую цену.       Галадриэль согласилась на предложение Адара слишком быстро, словно в глубине души ждала его. Не отдавая себе до конца отчёта, она — будто бы в забытье — приняла протянутую ей руку. Голос рассудка в тот момент кричал неистовее и пронзительнее, чем когда-либо, противясь воле своей обладательницы, взывая к ней и умоляя её одуматься. Однако Галадриэль не прислушалась к нему. Она отвергла голос разума в угоду зову сердца, отравленного Тьмой.       Дремавшее в ней многие и многие годы зло наконец пробудилось. Под давлением удушливой и тёмной атмосферы Мордора, несбыточных надежд, потаённых и глубоких обид, непомерной гордыни и страшного упрямства оно разрослось до немыслимых пределов, из слабого ростка преобразившись в огромное древо, уродливое и искажённое.       Верны слова о том, что погибели предшествует гордость, а падению — надменность. Позволив им управлять собой, Галадриэль, сама того не осознавая, ступила на кривую дорогу. И этот шаг стал первым — в череде многих — на пути к Тьме. За гордостью и надменностью последовали неповиновение и своеволие, за ними — жестокость.       Пороки, изъяны и грехи накапливались, сплетаясь, подобно нитям, в клубок, и Галадриэль было всё труднее остановиться, одуматься, приняв правильное решение. Жажда мщения стала тем самым корнем зла, из которого и произросла в эльфийке Тьма. Каждый новый шаг на пути к осуществлению цели отдалял Галадриэль от Света. Каждая новая удача кружила ей голову, мутила разум, искажала сердце.       Галадриэль даже не уследила, в какой момент благородная, какой она её считала, цель превратилась в неистовую одержимость. Месть за убийство брата стала лишь удобным прикрытием, за которым пряталась истинная причина всего. И причина эта таилась в отравленном Тьмой сердце.       Вновь и вновь переступая законы и запреты, ослушиваясь приказа, откровенно демонстрируя неподчинение, Галадриэль всё сильнее отдалялась от искупления, погружаясь во Тьму. Возможно, если бы она одумалась раньше, ничего этого не произошло бы. Она не спрыгнула бы с корабля, не привела бы сюда нуменорцев, не попала бы в плен, не приняла бы предложение урука…       Галадриэль бы раскаялась в содеянном, отказалась от свирепой мести, смирилась перед волей Валар и отправилась в Валинор, умертвив в себе злобу, жестокость и ненависть.       Но этого не произошло… Галадриэль слишком поздно осознала, какую ошибку совершила, избрав путь враждебности и мщения. Она могла добровольно сбросить с себя металлическую броню, отказаться от оружия, подавить в собственном сердце жажду крови, однако не сделала этого. Вместо того, чтобы покорно подчиниться воле короля, Галадриэль спрыгнула с корабля, предпочтя теплу и роскоши чертогов холод кинжала и доспехов. Отвернувшись от Света, она безрассудно бросилась в объятия Тьмы.       Адар вовсе не был ни искусителем, соблазнившим наивное и чистое существо, ни подстрекателем, подстегнувшим Галадриэль к тому, чтобы избрать тёмный и тернистый путь. Он всего лишь озвучил то, что сама эльфийка боялась произнести, не желая признавать собственное поражение.       Теперь же всё было решено… Конечно, Галадриэль гложили сомнения, укоряла совесть, однако это больше не имело никакого значения для неё. Приняв руку Адара, эльфийка будто бы сбросила со своих плеч непосильно тяжёлую ношу. Она позволила уруку, которого ещё совсем недавно ненавидела и презирала, вести её. И хотя сердце Галадриэль терзалось сомнениями, она не желала отказываться от избранного пути.       Адар был прав: Свет отверг её… И виновата в том была она сама. Не пожелав смириться, Галадриэль избрала тернистый путь, который и привёл её в Мордор. Иного варианта быть и не могло. Один раз поддавшись запретному, тёмному, греховному, больше не сможешь остановиться, как бы ни хотел.       Тяжело вздохнув, эльфийка опустила безразличный взгляд на устланную пеплом землю, только теперь заметив, что ступни её окрасились в огненно-красный. Создавалась иллюзия, будто бы Галадриэль стоит в луже крови…       Нанет… Теперь её звали Нанет. Такое имя дал ей Адар, перед всеми своими отродьями провозгласив эльфийку супругой.       В тот момент что-то в душе Галадриэль треснуло — ей показалось, что она утратила значимую часть себя. Утратила окончательно и безвозвратно. И частью той было стремление к Свету.       — Да здравствуют Адар и Нанет, владыка и владычица Мордора! — воскликнул стоявший впереди орков мужчина, которого, как Галадриэль позже выяснила, звали Валдрег. Единственный человек, заслуживший своей преданностью место подле Адара.       — Adar! Naneth! Adar! Naneth! — послышались со всех сторон орочьи восклицания, преисполненные почтения, восхищения и одобрения.       Орки, ненавидевшие эльфийскую воительницу, вмиг сменили гнев на милость, стоило только Адару, их отцу, которого они почитали и любили настолько, насколько способно любить отравленное Тьмой сердце, объявить её своей. Ярость, гнев и ненависть к Галадриэль усмирились, погасли, как угасают огоньки, стоит только холодному дуновению ветра коснуться их, и орки, надрывая глотки, приветствовали своих господ.       Гортанное рычание, жуткие крики, нечленораздельные возгласы — всё слилось воедино, превратившись в беспорядочный и громкий гул. И Галадриэль, ужаснувшись в первую секунду, неосознанно вцепилась пальцами в руку Адара, стараясь, однако, сохранить невозмутимое выражение лица.       Сжав руку Галадриэль в своей, Адар провёл её меж орков, которые, однако ж, больше не скалились и не рычали при виде эльфийки, но почтительно склоняли свои обезображенные, обтянутые жёсткой кожей и испещрённые шрамами головы, приветствуя ту, что звалась отныне их матерью.       Адар, шедший рядом с Галадриэль, то и дело опускал ладонь на обезображенные головы своих отродий, словно благословлял их. И эльфийка, несмотря на то, что всё внутри неё протестовало против того, чтобы прикасаться к порождениям Тьмы, последовала примеру урука. Удивительно, но, опустив чуть подрагивающую ладонь на голову одного из орков, она не почувствовала ни отвращения, ни презрения.       Желая убедиться в созревших в её душе догадках, Галадриэль замерла на месте, приковав к себе настороженный и одновременно выжидающий взгляд Адара, который неосознанно опустил ладонь на рукоять кинжала. Грудь эльфийки часто вздымалась, тело пробирала мелкая дрожь, а стук сердца дробью барабанов отдавался в ушах. Галадриэль не могла поверить, что всё это происходит именно с ней, что всё это — правда.       Коснувшись ладонью морды одного из орков, громадного, сильного, обезображенного до такой степени, что глазам было больно смотреть на него, Галадриэль призвала его поднять на неё взгляд. Когда же тот подчинился, продемонстрировав эльфийке расплывшееся и отвратительное рыло, усыпанное порезами, старыми и новыми, лишённое носа, с одним только красным глазом, она не отпрянула. Более того, ни один мускул на её прекрасном лице не дрогнул.       — Naneth… — грубо и низко произнёс орк, но Галадриэль уловила в его голосе непритворное почтение, даже восхищение.       Вид безобразного здоровяка, смиренно склонившего перед ней свою уродливую голову, пробудил в отравленном сердце Галадриэль необъяснимую гордость и тёмное удовольствие. Удивительно, но осознание того, что отныне орки будут называть её матерью, не вызвало в ней ни негодования, ни омерзения.       При мысли, что существа, которых она ненавидела столько лет, за которыми охотилась, проливая их смоляно-чёрную кровь, покорно и с почтением склонили перед ней головы, признав её своей владычицей, Галадриэль испытала неистовый и безумный восторг, жгучее упоение. Гордо вздёрнув подбородок, она медленно отняла ладонь от головы орка, устремив пронзительный и горящий взгляд на Адара, который следил за происходящим с потаённым наслаждением.       Теперь же Галадриэль стояла посреди выжженного огнём поля, окружённого покорёженными, обугленными и уродливыми древами, что беспомощно клонились к земле, словно желая слиться с ней. Устремив тяжёлый и задумчивый взгляд вдаль, туда, где возвышался Ородруин, извергая из себя клубы чёрного густого дыма, эльфийка едва заметно двигала губами, будто бы шептала что-то. Таким образом она прощалась со своей прошлой жизнью и прошлым именем. Прощалась со Светом, от которого добровольно отреклась, избрав путь Тьмы… Отныне она — Нанет, владычица Мордора и супруга Адара.       Наконец на плечо её опустилась мужская ладонь, и она, вздрогнув от неожиданности, медленно обернулась, встретившись взглядами с Адаром. Как и эльфийка, урук был полностью обнажён; в ладони он сжимал рукоять кинжала. Её кинжала. Заметив это, Нанет напряглась всем телом — в выразительных глазах её вспыхнули смятение, боль, огорчение, даже злость. В этот самый момент взгляд эльфийки говорил красноречивее любых слов.       Отведя взгляд от кинжала, она медленно заскользила им по телу стоящего напротив неё урука. Без стыда, смущения, робости рассматривала его эльфийка, с удивлением отмечая то, чего раньше не замечала и чему не придавала значения. По многим причинам…       Теперь же она внимательно и даже с интересом рассматривала Адара. Сильное и стройное тело его, отличавшееся болезненной бледностью, было усеяно грубыми шрамами, порезами и кровоподтёками. От живота, к бокам, груди и лицу, тянулась сетка бугристых рубцов. Кожа, которую она покрывала, отличалась более тёмным оттенком. Создавалось впечатление, что Тьма, поселившаяся в сердце урука, отпечаталась и на его теле.       Густые чёрные волосы небрежными волнами струились к плечам и спине Адара; несколько прядей ниспадало на лицо, прикрывая собой изувеченную его часть. Урук стоял неподвижно, напрягшись всем телом, безэмоционально следя за эльфийкой, позволяя ей рассматривать себя. Могло показаться, что Адар и вовсе безразличен к происходящему, однако то было не так… Впрочем, единственное, что выдавало его настоящие эмоции, — это то, как он сжимал рукоять кинжала, водя большим пальцем вдоль лезвия.       Поколебавшись, Нанет сделала шаг навстречу уруку и коснулась ладонью его горячей и бугристой груди, проследив пальцами узор шрамов, почувствовав, как он вздрогнул. Подняв на Адара пронзительный взгляд, эльфийка уверенно дотронулась до его руки, державшей кинжал, призывая осуществить задуманное. И урук, смерив лицо её пристальным и тяжёлым взором, поднял свободную ладонь на уровень груди. Не колеблясь он скользнул острым лезвием по коже, оставив длинный глубокий порез, из которого в ту же секунду заструилась чёрная как смоль кровь.       Заворожённо наблюдая за тем, как чёрные капли змейками струятся вниз по руке, Адар медленно протянул кинжал эльфийке, который она, поколебавшись лишь пару секунд, приняла. Осознание того, что он когда-то принадлежал её брату, что именно им она перерезала орочьи глотки, мстя за тех, кого утратила навсегда, отозвалось приступом острой боли в груди. Теперь же эльфийка закрепляла принесённую Адару клятву с помощью этого кинжала. Какая жестокая ирония… Поморщившись, Нанет сомкнула веки, отгоняя непрошеные слёзы, пытаясь совладать с собой.       Наконец острое лезвие легко и быстро проехалось по ладони, оставив на ней длинный глубокий порез, — несколько чёрных капель упало на кожу эльфийки, совсем рядом с резкой алой чертой.       Забрав у неё кинжал, Адар медленно опустился на колени, жестом призвав эльфийку последовать его примеру. И она — словно в забытье — покорно подчинилась, заворожённая происходящим. Когда же Адар сжал ладонь Нанет в своей, переплетя их пальцы, алая и чёрная кровь, слившись воедино, тотчас заструилась по их сцепленным рукам.       Боль, подобная той, что бывает, когда языки пламени поцелуем касаются тела, пронзила Нанет: ей казалось, что кровь, стекая, прожигает кожу насквозь, оставляя после себя уродливый ожог. И без того горячее тело объял необузданный огонь, и эльфийка на мгновение подумала, что может попросту сгореть заживо. Однако то был лишь обман отравленного разума.       Неотрывно смотря на их сцепленные руки, ощущая обжигающее тепло, разливающееся по жилам, эльфийка терзалась странными мыслями. Ей чудилось, что чёрная кровь урука просачивается в порез на её ладони, что Тьма наполняет собой каждую клеточку её тела, сеткой шрамов расползаясь по коже. Нанет буквально видела, как чёрная сеть, подобная тонким корням обожжённого дерева, покрывает её руку, плечо, грудь…       Тяжело сглотнув, эльфийка попыталась было отстраниться от Адара, однако он удержал её на месте, до боли впившись заострёнными ногтями в ладонь. Втянув воздух сквозь стиснутые зубы, Нанет бросила на урука пронизывающий взгляд, удивившись тому, насколько холодным и отрешённым выглядел он в этот момент. И лишь на дне его зрачков плескалось пламя.       Подавшись вперёд, Адар впился грубым и жадным поцелуем в губы эльфийки, свободной рукой принявшись водить по земле, собирая ладонью пепел. Нанет ответила не сразу, сбитая с толку и обескураженная грубостью, резкостью и властностью, которые сквозили в каждом движении, жесте, прикосновении урука. Алчность, с которой он терзал её губы, нещадно кусая их и посасывая, отзывалась в теле эльфийки горячей и настойчивой пульсацией.       Адар прижимал к себе Нанет с жадностью и рьяностью, покрывая долгими поцелуями её шею, плечи, высокую грудь, лаская языком тёмно-розовые ареолы и дразня губами возбуждённые бутоны. Вбирая один из них в рот, урук обволакивал его тёплой влагой и, несильно сжав зубами, посасывал, не причиняя боли, но принося жгучее наслаждение. И эльфийка, часто и горячо дыша, прогибалась в пояснице, подаваясь навстречу уверенным и будоражащим кровь ласкам, забыв обо всём на свете.       Подобно обезумевшей, она отдавалась этой непозволительной и запретной близости, позволяя Адару уверенно сжимать себя в объятиях, целовать, беззастенчиво и жадно ласкать губами и языком холмики её груди, кусать острые ключицы, оставляя на коже красные отметины. Тихие, сдержанные стоны срывались с губ Нанет, пока она, откинув назад голову, подавалась вперёд, неосознанно покачивая бёдрами навстречу уруку.       Горячая земля нещадно обжигала колени, вызывая боль, однако эльфийка, казалось, не обращала на неё ровным счётом никакого внимания. И лишь в уголках глаз её собирались непрошеные солёные бисеринки.       Не отстраняясь от урука, Нанет покрывала долгими и влажными поцелуями его обожжённые и изувеченные грудь и живот, медленно скользя языком по усыпанной рубцами коже, прислушиваясь к его рваному дыханию, к приглушённым стонам. Он же, сильнее сжимая ладонь эльфийки в своей, нещадно надавливал на свежий порез, отчего кровь сочилась обильнее, стекая по их сцепленным рукам.       Медленно, словно не по собственной воле, отпустив руку эльфийки, Адар поднял с земли горсть красного пепла и, помяв в ладони, смешал её с кровью. Руку тотчас пронзила обжигающая боль, однако черты урука не исказила страдальческая гримаса, а с губ его не сорвался ни единый звук. Нанет же смотрела на него изумлённо и жадно, пытаясь понять, что последует за этим…       Пропитав пепел чёрной кровью, Адар заскользил ладонью по бедру эльфийки вверх, к животу и груди, оставляя на коже замысловатый узор, от которого всё тело горело, словно от ожога. И Нанет, заворожённо следя за движениями пальцев урука, рассматривала волнистые линии, что появлялись на её теле, складываясь в единый рисунок, — ритуальный узор.       Наконец, проведя большим пальцем по губам эльфийки вниз, к подбородку, оставив на коже тёмную вертикальную линию, Адар отстранился от неё, приковав к ней выжидающий взгляд. Верно истолковав его, Нанет, подобно уруку, подняла с земли горсть пепла, пропитав её своей кровью, что сочилась из пореза, орошая выжженную почву.       Неосознанно сглотнув, она коснулась ладонью грубой кожи Адара, принявшись вырисовывать на его груди, руках, животе и бёдрах одной лишь ей понятный узор… Проведя пальцем по тонким губам и подбородку уруку и оставив на них алую черту, эльфийка, удовлетворённая результатом, медленно отстранилась от него.       Аккуратно дотронувшись кончиками пальцев до груди Адара, Нанет приковала к его лицу пылающий взгляд, заметив в серых глазах то, что в этот самый момент переполняло и её, — желание. Жгучее, отчаянное, тёмное желание обладать кем-то…       — Будь моей, Нанет… — низким и сиплым голосом прошептал урук, словно просил разрешения на то, что отныне и так принадлежало ему. Эльфийка ничего не ответила, только подалась ему навстречу, оседлав его бёдра, сорвав с губ Адара прерывистый вздох.       Коснувшись приоткрытыми губами покрытой шершавыми линиями узора шеи Нанет, урук окольцевал её талию руками, заключив в крепкие объятия, прижав к себе. Эльфийка же, приподнявшись над бёдрами Адара, уткнулась носом в его смоляно-чёрные волосы, вдыхая запах жжёного дерева, которым они пропитались насквозь, и, поддавшись необъяснимому порыву, укусила его за мочку уха, пробежав языком вверх по извилистому хрящику. Дразнящая ласка Нанет отозвалась болезненно-сладким спазмом в паху урука, отчего он слабо дёрнулся ей навстречу, впившись пальцами в её бёдра.       Ладонь Адара медленно заскользила по внутренней стороне бедра эльфийки, вынудив её вздрогнуть, смущённо отворотив взгляд в сторону. Пальцы урука бесстыдно коснулись тёмно-розовых складок плоти, влажных, горячих, от прилива крови набухших, и с губ Нанет сорвался судорожный вздох. С силой прикусив губу, она шире раздвинула стройные ноги, и, прогнувшись в спине, одной рукой оперлась на колено Адара, а другой — сжала его плечо, измарав то в крови.       Осыпая поцелуями шею, грудь, плечи эльфийки, Адар неторопливо и нежно ласкал её лоно, то погружая пальцы внутрь, дразня чувствительные горячие стенки, то массируя и перебирая увлажнившиеся лепестки, срывая с губ Нанет сладостные стоны. Охваченная упоительным наслаждением, она подавалась бёдрами навстречу пальцам урука, возведя подёрнутые невидимой дымкой глаза к огненно-красному небу, не видя прикованного к ней взгляда, жадного, цепкого, хищного… И вместе с тем преисполненного какого-то необъяснимого трепета и потаённого любования.       Два стона — низкий и приглушённый мужской и пронзительный и протяжный женский — слились воедино в тот момент, когда урук вошёл в эльфийку, уткнувшись лицом в её шею. Совершая уверенные и ритмичные толчки, Адар обдавал кожу Нанет горячим и частым дыханием, касаясь приоткрытыми губами ярёмной впадины.       Они подавались навстречу друг другу с удивительной слаженностью, отвечая поцелуем на поцелуй, стоном — на стон, прикосновением — на прикосновение. Жадно впившись в губы Нанет, Адар ласкал ладонями её грудь, сжимая между пальцами острые пики сосков, оттягивая их и потирая. При этом каждое прикосновение его, даже самое бесстыдное и откровенное, таило в себе столько нежности, тепла, чувственности…       Эльфийка, упоённая ласками Адара, отвечала ему взаимностью. Касаясь губами груди урука, она скользила языком по грубой и бугристой коже, дразняще касаясь напряжённых вершин, срывая с губ его сиплые стоны. Собственная кровь, смешанная с пеплом, горчила и обжигала рот, однако Нанет, казалось, этого вовсе не чувствовала, полностью отдавшись тёмной и запретной страсти.       И вот наслаждение объяло Адара и Нанет, подобно необузданному и буйному пламени, и они, протяжно и несдержанно простонав, сжали друг друга в объятиях, чувствуя грудью чужое сердцебиение, — отчаянное, бешеное. По внутренней стороне бедра эльфийки медленно стекло несколько тёплых вязких капель, и она невольно подумала о том, что может понести ребёнка от урука. Однако подобная мысль, к удивлению Нанет, не вызвала в ней ни омерзения, ни протеста. Что ж, если ей удастся зачать, она примет это дитя…       Так же, как приняла его отца, свой новый дом и дарованное ей имя. Так же, как приняла безобразных существ, что называли её отныне матерью. И, наконец, так же, как приняла Тьму внутри себя.