Тьма внутри них

      Время тянулось невыносимо медленно, подобно воску, стекающему по шершавой поверхности досок… Обожжённая земля была накалена, словно металл, и, присмотревшись, можно было заметить, как из образовавшихся в ней трещин исходит горячий пар. Воздух, пропитавшийся насквозь вулканическим дымом и пеплом, сушил кожу, вынуждая беспрестанно облизывать потрескавшиеся губы.       Казалось, с извержением Ородруина многовековые проклятия, дремавшие глубоко в жерле, вырвались наружу, окутав тяжёлым красным туманом обожжённые земли. Чувствительные и подверженные суевериям люди назвали бы это место тёмным, нехорошим. И были бы правы… Какая-то невидимая сила — злая и жестокая — витала над Южными землями. Галадриэль чувствовала её разрушающее влияние, губительное воздействие, искажающее саму суть светлого, чистого, превращающее его в неправильное и уродливое отражение.       Изнуряющая духота расползлась по Мордору, окутывая собой всё на своём пути, проникая даже сквозь трещины в деревянных стенах, отчего в хижинах было так же жарко, как и за их пределами.       Удушливая жара нещадно туманила мысли, вызывая помутнение рассудка. Измученный и обезвоженный организм неустанно требовал хотя бы нескольких глотков воды и одного кусочка лепёшки, однако получал лишь зыбкий и неясный мираж, ложное видение, которое рассеивалось каждый раз, стоило только протянуть руку ему навстречу. Образ желаемого тотчас исчезал, однако помутнённый разум продолжал лелеять эту иллюзию, ещё больше измываясь над и без того измождённым телом.       Обессиленная невыносимой жарой и тяжким грузом мыслей, Галадриэль лежала на полу, беспомощно свернувшись калачиком. Напряжённое и изнывающее от боли тело её лоснилось от пота, а вся одежда липла к коже, вызывая мерзкое ощущение. Некогда прекрасные золотые волосы теперь были грязными и спутавшимися. Влажными сосульками рассыпались они по плечам, спине и лицу эльфийки. Непослушные пряди то и дело лезли в полуприкрытые глаза, вызывая раздражение. Однако Галадриэль оставалась безразлична ко всему…       Всё тело её изнывало от продолжительного пребывания в крайне неудобной позе, стёртая до крови кожа запястий горела огнём, а урчание в животе красноречивее любых слов говорило о потребности в пище. Вот только физическая боль меньше всего заботила эльфийку в этот момент. Воспоминания о произнесённых Адаром словах жгли куда сильнее любых ран и мучили нещадней даже самого жестокого голода. А всё потому, что сказанное им было правдой. Правдой, которую Галадриэль предпочла бы похоронить прямо здесь, среди развалин.       Адару понадобилось ничтожно мало времени, чтобы вывернуть наизнанку и выпотрошить душу Галадриэль, выудив на свет всё гнилое, неправильное, тёмное, что было в ней. Урук говорил прямо, без обиняков, нанося удар за ударом. Слова его кололи лучше любого кинжала и ранили сильнее самых заточенных эльфийских клинков. Не прибегая к угрозам, пыткам и оскорблениям, Адар выходил безоговорочным победителем из всех их словесных стычек.       В глубине души Галадриэль боялась урука… Он видел её насквозь, словно был способен прожечь взглядом внешнюю оболочку, обнажив нутро, в то время, как она не могла даже надломить невидимую броню, в которую облачил себя Адар.       Существо, отвергнутое Светом, изуродованное Тьмой, не похожее ни на орков, ни на эльфов. Искалеченная форма жизни, в душе которой произошёл глубокий разлом. Затаив обиду на того, кто истязал его на протяжении долгого времени, Адар вместе с тем проникся любовью к своим созданиям.       Обезображенные, искажённые, ужасные по своей сути, отвергнутые всеми, они тем не менее стали для него детьми, о которых он заботился и которых любил, несмотря ни на что. Всё, что Адар делал, он делал для них, надеясь, что жертвы, которые ему придётся принести, окупятся, когда его дети наконец получат то, что заслужили. Ради своих отродий урук готов был пойти на что угодно — переступить любые запреты и отвергнуть любые законы.       Адар носил в своём изувеченном и усыпанном шрамами и ожогами теле тьму и зло. Смоляно-чёрная кровь, что текла в жилах урука, извратила его сущность, а долгие годы, в течение которых он нёс взвалившееся ему на плечи тяжкое бремя, отразились безмерной усталостью и всепоглощающей грустью в его глазах. Смотря в них, можно было подумать, что это существо (не орк, но и не эльф) видело слишком много ужаса и боли, чтобы не стать к ним равнодушным. Понимание правильного и ложного исказилось в сознании Адара, и он не был способен определить, где заканчивается одно и начинается другое.       Адар был готов использовать любые известные и доступные ему средства для достижения своих целей. И в этом Галадриэль усматривала существующее между ними сходство… В своей неутолимой жажде отомстить за смерть брата она зашла слишком далеко. Каждый раз, переступая через запреты, игнорируя отданные ей приказы, Галадриэль даже не задумывалась о том, что могут повлечь за собой её деяния. Руководствуясь не разумом, но эмоциями и чувствами, она делала всё вопреки чему-либо, словно желала доказать, что нет такой преграды, которой она не осмелилась бы противостоять.       Казалось, никто — ни люди, ни эльфы, ни даже боги — не мог вызвать в Галадриэль чувство страха и повиновения. Даже перед лицом опасности она оставалась непреклонной и дерзкой. Галадриэль не слушала никого, продолжая упорно двигаться к цели, толком и не понимая, в чём заключается эта цель… И лишь Адару удалось вывести её на чистую воду, обличив сокрытые ото всех пороки и желания.       Благородная, как казалось Галадриэль, цель незаметно для неё самой переросла в откровенный мятеж. Своими непокорностью, упрямством и ненасытностью, граничащей с кровожадностью, она бросила вызов всему миру. А бросив вызов, возомнила, что способна сдвинуть горы.       Вот только не учла Галадриэль, что цена, которую она решила заплатить, чтобы сполна насытиться плодами собственной мести, оказалась непомерно велика. В своём стремлении искоренить Тьму из Средиземья эльфийка игнорировала любые помехи и преграды, поступая рискованно, опрометчиво, не думая о последствиях.       И вот к чему привёл Галадриэль её бунтовской и непокорный нрав. К разгромному и безоговорочному поражению.       Единственное, что оставалось у Галадриэль, — это преданность добру. Впрочем, мысль об этом приносила ничтожно слабое утешение, потому что эльфийка уже не была уверена в её правдивости. Слова Адара заставили Галадриэль усомниться в собственной «непогрешимости», обнажили нелицеприятную и жестокую правду.       И теперь Галадриэль — скованная и сломленная — думала о каждом совершённом ею деянии не как о доказательстве её твёрдости и упорства, но как о проявлении тёмного и неправильного в ней.       «Возможно, поиск преемника Моргота кончится твоим отражением в зеркале», — пронеслись в голове Галадриэль слова Адара, и она неосознанно вздрогнула, поморщившись.       Тёплая капля пота стекла по бледному лбу вниз, задержавшись на длинных ресницах, и Галадриэль быстро поморгала, чувствуя, как щиплет раздражённый солёной влагой глаз. Пробежав равнодушным, почти бесцветным, взглядом по полу, она остановила его на своих руках, закованных в кандалы. На запястьях, чуть выше железных браслетов, отчётливо виднелись кровавые ободки. И Галадриэль, скользнув нечитаемым взглядом по растёртой до крови коже, слышно сглотнула, едва не разразившись приступом сиплого кашля.       Она не слышала, как дверь с едва уловимым скрипом открылась, не видела, как тёмная фигура неспешно приблизилась к ней, замерев совсем рядом. Взгляд её, отрешённый, тусклый, подёрнутый слёзной завесой, был прикован к кандалам. Мысленно же Галадриэль унеслась очень далеко, полностью погрузившись в вязкий омут воспоминаний. И лишь аккуратное, почти нежное, прикосновение чужой ладони вынудило её оторваться от бездумного созерцания металлических браслетов и бросить невозмутимый взгляд на возвышающегося над ней Адара.       Склонившись над Галадриэль, урук удивительно — по-отечески — нежно провёл ладонью по её макушке, убрав с лица влажные пряди, приобретшие красный оттенок из-за пепла. Эльфийка на подобное движение не обратила ровным счётом никакого внимания. Казалось, она попросту не могла воспринимать реальность — усталость, нестерпимые голод и жажда и непомерно тяжёлый груз гнетущих и болезненных мыслей разваливали её изнутри. А удушливая и тёмная атмосфера проклятых земель давила на Галадриэль, мутила её разум, сея в душе ростки запретных желаний…       Обведя хрупкую фигуру эльфийки тяжёлым взглядом, Адар поспешно опустился перед ней на колени. Прижав её спиной к своей груди, он помог ей занять полусидячее положение, отчего Галадриэль рвано выдохнула, устало опустив голову на плечо урука.       — Пить… — слабым голосом произнесла Галадриэль, совсем забыв о своей хвалёной гордости и питаемой к уруку ненависти. В этот момент она была обессилена настолько, что едва ли могла здраво мыслить, не говоря уже о том, чтобы играть роль бунтарки и воительницы.       Услышав одно-единственное слово, вырвавшееся из груди Галадриэль, Адар поспешно поднёс кружку к её губам. И она, совсем забыв, кто именно сидит рядом с ней, прижимая её к своему телу, жадно — подобно отчаявшемуся путнику — припала к краю кружки, совершая частые и быстрые глотки, чуть ли не закатывая глаза от наслаждения.       Адар же, держа кружку прямо у губ эльфийки, наблюдал за тем, как она совершает жадные глотки. Меж нахмуренных бровей его пролегли две глубокие бороздки, тонкие губы плотно сжались, а на скулах заиграли желваки. Держа в одной ладони кружку, другую он, сам того не заметив, положил на плечо Галадриэль, чуть сжав его. Взгляд Адара, пронзительный, глубокий, невольно зацепился за окольцованные кандалами руки Галадриэль, которые она тянула к кружке, словно боялась, что её тюремщик — забавы ради — может ослабить ладонь и пролить содержимое.       Заметив красный след от кандалов, Адар ещё сильнее нахмурил брови. В глазах его на доли секунды зажглась искра сожаления, даже вины. Оторвав от плеча Галадриэль ладонь, урук аккуратно коснулся пальцами её тонкого запястья, почувствовав, как она судорожно вздрогнула, искоса посмотрев на него, — с опаской и подозрением. Однако Адар, будто бы и не заметив брошенного на него взгляда, легко коснулся пальцем повреждённой кожи, словно желая убедиться в чём-то.       Наконец, когда кружка была опустошена, Адар протянул Галадриэль тарелку с тёмными кусками жареного мяса. И она, поколебавшись некоторое время и презрительно скривив лицо, неуверенно кивнула, тем самым давая уруку понять, что соглашается принять эту пищу. Впрочем, решилась на это Галадриэль лишь из безысходности, прекрасно понимая, что если не поест сейчас, то в дальнейшем её страдания только усилятся. Терять же рассудок эльфийка не желала. Она не доставит уруку такого удовольствия.       Галадриэль приготовилась было к тому, что Адар начнёт кормить её с руки, как какого-нибудь дикого зверя, — потехи ради. Однако то, что он сделал, сбило с толку и обескуражило эльфийку. Он освободил от кандалов её руки, небрежно отбросив те в сторону. С глухим грохотом они упали на пол, и Галадриэль, не веря собственным глазам, несколько секунд напряжённо смотрела на них, неосознанно потирая пальцами запястья. Когда же она вновь взглянула на Адара, с недоверием и потаённым страхом, то увидела в его глазах лишь бесконечную усталость и всепоглощающую грусть. Ни злости, ни гнева, ни жестокости, ни лукавства…       Тяжело сглотнув, Галадриэль приняла из рук урука тарелку, не отрывая от него цепкого и изучающего взгляда. Грудь её учащённо вздымалась, сердце бешено билось, щёки пылали от невыносимой жары и блестели от капель пота, а глаза, ещё недавно потухшие, выразительно горели. Жадно впившись зубами в кусок мяса, даже не обращая внимания на прикованный к ней взгляд урука, Галадриэль недовольно скривила лицо. Пресное, чуть подгоревшее и жёсткое мясо не принесло никакого удовольствия, наоборот, вызвало приступ тошноты. И эльфийка, сглотнув подступивший к горлу ком, опустила бесцветный взгляд на тарелку.       Осилив лишь один кусок, Галадриэль отставила тарелку в сторону, чувствуя терпкий привкус на языке и сухость в горле. Неутолённая жажда вновь дала о себе знать, однако гордая и упрямая эльфийка не пожелала опуститься до того, чтобы просить что-либо у Адара. Даже то, в чём она по-настоящему нуждалась.       — Почему ты освободил мои руки от кандалов? — прервала тишину Галадриэль, недоверчиво смотря на урука исподлобья. Адар не торопился дать ей ответ. Казалось, её вопрос стал для него настоящей неожиданностью: он был готов к чему угодно, к любой хитрости, любому рискованному шагу со стороны пленницы, но точно не к этому… Если бы Галадриэль попыталась наброситься на него и выцарапать ему глаза, Адар был бы куда меньше изумлён.       — Потому что они причиняли тебе боль… — тихо, но твёрдо произнёс Адар, смотря прямо в глаза эльфийки, с удивлением отмечая, что не видит в них больше презрения и ненависти.       — Два дня назад моя боль тебя нисколько не заботила, — натянуто усмехнувшись, проговорила Галадриэль, не понимая толком, зачем подначивает Адара.       Она должна ненавидеть урука за всё, что он сделал, но отчего-то не может отыскать в сердце той ненависти, что бурлила в нём всего день назад…       — Два дня назад ты бы ни за что не позволила мне быть так близко к тебе, — спокойно — почти равнодушно — произнёс Адар, однако на лице его пробежала тень печальной улыбки.       Поражённая его ответом, Галадриэль в течение секунд пятнадцати не решалась произнести ни слова. А если быть точнее, то она попросту не находила слов. Дерзкая и непокорная эльфийка на протяжении многих веков использовала резкость и язвительность в качестве своего оружия. Непокорность и пылкость были её пороками, которые она взрастила в себе, позволив им укорениться в сердце. Однако сейчас, в этот самый момент, Галадриэль была обезоружена, и не только буквально, но и фигурально. Враждебность, агрессия и злоба испарились в один миг… И место их заняло смирение, о котором эльфийка, как ей казалось, забыла очень давно.       — Зачем я тебе нужна? Почему я всё ещё жива? — нахмурившись и облизнув сухие губы, спросила Галадриэль, больше не обращая внимания на мучившую её жажду.       — Что проку убивать тебя, если ты представляешь куда большую ценность, будучи живой? — едва заметно приподняв бровь, ответил вопросом на вопрос Адар, любуясь отразившемся на лице Галадриэль замешательством.       — А какой тебе прок от меня живой? — приподняв уголки губ в недоверчивой усмешке, спросила Галадриэль, пытаясь за притворным безразличием сокрыть пробудившиеся в ней волнение и интерес.       — Вчера ты сказала, что у нас нет ничего общего… — негромко произнёс Адар, пытаясь подобным образом подвести Галадриэль к основной мысли. — Однако мы оба — и я, и ты — понимаем, что это далеко не так. Незримая связь между нами куда прочнее, чем может показаться на первый взгляд. Мы не просто похожи, мы — отражение друг друга… — перейдя на заговорщический шёпот, проговорил Адар, сжав в своих ладонях ладони Галадриэль, с удивлением осознав, что она не одёрнула их и не отстранилась от него. Она слушала, впитывала каждое его слово, приковав к уруку напряжённый и вместе с тем преисполненный необъяснимого трепета взгляд.       — Мы оба мятежники, идущие против правил, законов, запретов. Ради достижения цели мы пойдём на что угодно, и никто не сможет остановить нас… — Адар замолк, чувствуя, как сердцебиение его учащается, а на щеках проступает лихорадочный румянец. Галадриэль слушала урука молча, заворожённо наблюдая за тем, как в наполненных грустью глазах появляется блеск. — Ни ты, ни я не созданы для покоя — мы его никогда не обретём. Лишь одно способно остановить нас — смерть. Но пока течёт в наших жилах кровь, пока бьётся в груди нашей сердце, мы не отступимся от своего…       — Тут ты прав: я не отступлю от Света, какими бы приторными и заманчивыми ни были твои речи, — прервав урука, произнесла Галадриэль и попыталась вырвать ладони из стальной хватки, однако Адар не позволил ей осуществить задуманное, сильнее — чуть ли не до хруста — сжав их.       — Ты уже отвергла Свет, Галадриэль, так же, как и он — тебя… — несмотря на то, что Адар причинял эльфийке боль, с силой сжимая её ладони в своих, в голосе его не слышалось ни ярости, ни гнева, ни раздражения. Наоборот, всё выглядело так, словно он умолял её о чём-то… — Свет не принёс тебе ни успокоения, ни счастья… И вовсе не Свет манил тебя все эти годы, но Тьма.       — Тьма губительна… Она разрушает, искажает, уродует. Её дары — это смерть и разрушения, — бесцветно проговорила Галадриэль, не до конца понимая, к кому именно она обращается, — к себе или же к Адару.       — Тьма губит лишь слабых, — мягко возразил Адар, — но в нас заключена воистину необычайная сила, и она терпеливо ждёт, когда ей позволят вырваться наружу… Ты никогда не обретёшь то, чего жаждешь, среди Света, Галадриэль, — только здесь, подле меня.       — Так вот что ты предлагаешь мне… — приглушённо усмехнувшись, протянула Галадриэль, которая, несмотря на ослабившуюся хватку Адара, не торопилась отнимать своих ладоней, наслаждаясь исходившим от него теплом. — Отказавшись от Света, стать подле тебя рабыней. Снять настоящие оковы, чтобы самолично надеть незримые… Такой свободе я предпочту смерть.       — Не рабыней, но той, кто будет равной мне во всём, — отрицательно покачав головой, твёрдо ответил Адар и, почувствовав, как вздрогнула от его слов эльфийка, отпустил её ладони. — Мы с тобой, Галадриэль, — две части единого целого. Мы — отражение друг друга, — повторил он и, преклонив колено, протянул руку эльфийке, предлагая ей принять его сторону. — Лишь друг в друге мы отыщем то, чего нам так не достаёт. Лишь объединившись, мы обретём целостность.       Галадриэль следовало бы отвергнуть предложение Адара, осыпав его угрозами, проклятиями и обещаниями скорой расправы. Ей следовало бы вонзить ногти в испещрённую рубцами шею урука, выхватить из-за его пояса кинжал и вонзить ему же в горло, наблюдая за тем, как он будет корчиться в предсмертных судорогах. Ей следовало бы вырвать с корнем язык, с которого стекают столь убедительные и сладкие речи. Но Галадриэль медлила, не решаясь отказать… На невозмутимом лице её нельзя было прочитать ни одной эмоции, и лишь в глазах отражалось пламя.       И наконец рука её, «украшенная» кровавым браслетом, медленно коснулась протянутой руки урука. Когда же грубая мужская ладонь сжала её собственную, Галадриэль медленно подняла глаза, встретившись взглядами со своим отражением…