Горит не Москва

Действие обезболевающего закончилось, и он проснулся в холодном поту, тяжело, прерывисто дыша. Каждый новый вдох отзывался ноющей болью в перевязанной щеке и острым покалыванием в груди, в повреждённых лёгких, и он сжал пальцами складки мягкого одеяла в попытке хоть как-то справиться с вернувшейся мучительной болью. Чувство скованности от тугих бинтов на левой стороне лица было настолько непривычным, что хотелось содрать качественную марлю, освободить уставшую кожу. Он давно не испытывал чего-то подобного, а когда испытывал, то был слишком мал, чтобы запомнить все подробности этих страданий, из-за чего сейчас всё казалось просто невыносимым. Ожог небольшой. Надышался дымом. Лихорадка из-за ожога пройдёт уже утром. Взрыв газа сразу в двух соседних многоквартирных домах глубокой ночью, привёдший к гибели нескольких десятков человек и оставивший без крова сотни жителей, получивших незначительные повреждения или лежащих в реанимации, немного подкосил Химки, хоть пожар и был относительно небольшим. Но Дмитрий Владимирович сказал, что распределение людей по новостройкам пройдёт быстро, да и главврач уверил, что лично займётся его лечением, поэтому всё будет хорошо. Всё будет хорошо. Данила не был в этом уверен, но так говорили все вокруг, и ему не оставалось ничего другого, кроме как верить чужим ободряющим словам, так не совпадающим с их обеспокоенным выражением лица и постоянными тихими перешёптываниями за дверью. Москве, наверное, уже доложили об этом инциденте, пусть и прошло всего несколько часов. У Данилы на глазах наворачиваются слёзы, когда он вспоминает об отце, думает о том, как ему хотелось бы взять его за руку сейчас, уткнуться носом в чужую гладко выбритую, пахнущую лосьоном после бритья щёку и разрыдаться. Он, избалованный, мгновенно получающий всё, что захочет, не знающий каких-либо материальных проблем, сейчас как никогда нуждается в поддержке, внимании и заботе главного в своей жизни родного человека. И он даже не уверен, получит ли эту поддержку, внимание и заботу, ведь Миша сейчас, должно быть, отдыхает после работы, хотя на сон ему осталась всего пара часов, или доделывает бесконечные отчёты. Работа столицы – это то, что в какой-то степени делает Данилу безотцовщиной при живом отце. Мальчик знает, что Миша любит его. Всем сердцем любит, так сильно, как только может любить после всего, что он пережил за свои 800 с лишним лет. И Данила любит отца так же сильно. Наверное, даже сильнее, ведь для Москвы Химки – это лишь часть его жизни, он появился относительно недавно, а для Химок Москва – это вся его жизнь. Химки знает Москву столько, сколько знает себя, и нет у него никого роднее отца и братьев. Поэтому сейчас, мучаясь от боли, несмотря на своё сильное желание увидеть Мишу, Данила думает, что лучше бы отцу остаться в постели и отдохнуть, а не приезжать к нему, ведь завтра его ждёт очередной рабочий день, и лишь пытается нажать на кнопку вызова медперсонала на стене, чтобы ему дали ещё одну дозу обезболивающего. Он замирает, не успев дотянуться до небольшой кнопки, слыша доносящиеся из коридора громкие, хорошо различимые в больничной тишине голоса, приближающиеся к его палате. – Почему раньше не доложили?! Я уволю вас всех к чертям, слышишь, Волошин?! – Мы сообщили Вам как только прибыла бригада пожарных, Михаил Юрьевич, мы не- – Заткнись! Я трачу столько денег на безопасность области, чтобы в итоге- Миша распахивает дверь в палату, чуть ли не снеся её с петель, и не успевает закончить фразу, взглядом натыкаясь на лежащего в ворохе одеял и подушек сына. Он был настолько бледным, что, казалось, сливался с постельным бельём, и лишь светлые, отливающие золотом пряди да небесно-голубые глаза помогали различить среди одеял и подушек его детское перебинтованное лицо. Москве кажется, что, если бы не дверная ручка, за которую он всё ещё держался, он так и рухнул бы на холодный, выложенный дорогой плиткой пол. Когда ему позвонили среди ночи и доложили, что в Химках произошёл пожар, он первым делом бросился к сыну в больницу, натянув какие-то валявшиеся на кресле штаны и мятую футболку, едва вспомнив о том, что на всякий случай нужно взять с собой телефон. Миша смотрит на искажённое гримасой боли родное лицо, на то, как Данила пытается приподняться на локтях, но из-за слабости у него это выходит не с первого раза, на то, как его сын, удивлённый, пытается ему что-то сказать, но получаются лишь неразборчивые от долгого молчания хрипы, и Москве кажется, будто он видит самого себя лет 750 назад. Сразу вспоминает все те разы, когда горел сам, и понимает, что никогда не хотел чего-то подобного для своего ребёнка. Вспоминает, как Данила только-только появился в конце 19 – начале 20 века, каким маленьким и пугливым он был, как во время светских мероприятий и балов прятался за Мишу, стискивая в крошечных кулачках края отцовского сюртука, стесняясь окруживших его дам в ослепительных платьях, и как первые десятилетия своей жизни мальчик засыпал в его кровати, когда ему снились кошмары, и как Миша крестил его в одной из своих церквей, успокаивая плачущего Данилу, испугавшегося священника, который обрызгал его святой водой из купели... Миша опускается на колени перед кроватью, смотрит сверху вниз на вновь упавшего на подушки сына и не может сдержать слёз. Аккуратно сжимает одной рукой чужую холодную от пота ладонь, другой рукой гладит мокрые волосы, убирает с чужого лба прилипшие пряди, вздрагивает каждый раз, когда пальцы случайно касаются толстого слоя бинтов, и плачет ещё сильнее, замечая на перебинтованной щеке просочившуюся сквозь ткань кровь. – П-папа?.. Данила ещё раз пытается подняться, но Миша останавливает его и садится на край кровати, наклоняется к сыну и целует его в лоб, прижимает к себе, нежно гладит чужой затылок, в перерывах между всхлипами и рыданиями утыкается холодными губами в солоноватую от пота, пахнущую перекисью водорода и какими-то лекарствами кожу на лбу и здоровой щеке. – Я люблю тебя, мой хороший... Бедный мой сынок... Солнышко... Данила, кажется, впервые видит отца таким, впервые слышит такие будто произносимые в бреду слова, но обнимает Мишу в ответ и, несмотря на боль в груди и горле, дрожащим от слёз голосом шепчет: – Я тоже люблю тебя, пап... Волошин, главврач и несколько дежурных медсестёр, столпившихся у палаты, бесшумно закрывают дверь и садятся на стулья в коридоре, вслушиваясь в мерное тиканье часов и думая о том, сколько оправдательных отчётов им и начальнику службы безопасности предстоит предоставить на экстренном совещании, которое Москва в скором времени обязательно потребует провести.