The Kids Aren't Alright / Эти Дети Не В Порядке

Июнь 1988 Сейчас середина ночи, и мой отец арестовывает меня. Он бросает на меня один из своих классических, душераздирающих взглядов: взгляд, направленный прямо в душу, который он усовершенствовал, вероятно, при помощи зеркала, за годы службы в полиции Индианы. Этот взгляд идеально сочетается с дозой родительского разочарования и так сильно давит на меня, что я действительно чувствую, как все мои надежды и мечты рушатся. — Финн, — говорит он. Его голос мягок, и он легко раздается эхом в ночной тишине, — Отдай мне бумаги. Я опускаю взгляд на украденные файлы, лежащие в моей руке. Затем я снова смотрю на него. Виновен по всем пунктам. — Прежде чем ты арестуешь меня, я хочу, чтобы ты знал: я просто пытался спасти лягушек, — выпаливаю я, — Вот почему я здесь. Вот почему я вломился в школу. Отец ничего не отвечает. Выражение его лица неизменное, безразличное. Я даже не уверен, арестовывает ли он меня — изначально было похоже на то, но теперь, когда мы стоим здесь в тишине, у меня зарождаются сомнения. Он одет в свою униформу, что никогда не являлось хорошим знаком. Он не похож в ней на моего отца, слишком напыщенный и профессиональный. Не то чтобы я был сильно похож на него, даже если бы он не был одет в свой синий костюм. Мне достались мамины рыжие волосы и карие глаза, и ни одного намека на его черные кудри или томный взгляд. Единственная черта, которую я перенял от них обоих — это способность моей кожи летом превращаться из белоснежной в красную, словно помидор, независимо от того, сколько солнцезащитного крема я мажу на себя. Он протягивает руку. — Финн. Отдай мне бумаги, — повторяет он, и когда я колеблюсь, он продолжает еще более суровым тоном, — Не заставляй меня просить еще раз. Я с поражением протягиваю ему файлы, и он вырывает их прочь. Я вижу, как он засовывает их в карман своего костюма, и задаюсь вопросом, понимает ли он вообще, для чего я их украл, и волнует ли его это вообще. Так что, возможно, он действительно арестует меня. Или, может быть, он просто еще не решил хочет ли облегчить мои страдания. Честно говоря, даже тюрьма была бы лучшей участью, чем это. Проходит вечность, прежде чем он снова начинает говорить. — Хватай свой велосипед и садись в машину, Финн. Сейчас же. Я открепляю свой велосипед от забора и подкатываю его к папиной Chevrolet Caprice. В его багажнике уже столько дерьма, что я едва вмещаю свой транспорт, но я не вправе жаловаться — это маленький акт милосердия со стороны отца. У меня еще нет водительских прав, так что велосипед — мой единственный способ передвигаться по нашему маленькому городку. Без этого я оказался бы в затруднительном положении. — Давай, Финн, поторопись. Уже середина ночи, и я не хочу заставлять твою мать ждать. Она ужасно волнуется. — Да, да, конечно. Могу я сесть рядом с тобой? — Нет. Он никогда не позволяет мне сидеть рядом с ним, поэтому я проскальзываю на заднее сиденье. — Ты не собираешься зачитать мне мои права? — говорю я, где-то в глубине души надеясь на то, что, может быть, он выдавит улыбку, но он даже не распознает в моих словах шутку. Его лицо не выражает никаких эмоций, словно камень. Он просто заводит машину и переключает передачу, выезжая на главную дорогу. Вокруг тишина. Единственные звуки — это жужжание цикад на деревьях и журчание ручья вдалеке. Я представил, что мой отец и я могли бы быть остаться двумя последними людьми на Земле. Я томлюсь на заднем сиденье, угнетенный от вялой тишиной. Я никогда не возражал против жизни в таком маленьком, сонном городке, но тишина действительно проникает под кожу, когда ты беспокоишься о чем-либо. Я безнадежно пытаюсь придумать, что сказать, чтобы нарушить эту тишину, но я никогда раньше не был в подобной ситуации, и у меня попросту не хватает слов. Меня никогда раньше не арестовывали. Меня множество раз отправляли в кабинет директора, но я не был хулиганистым ребенком — на самом деле я никогда не нарушал закон. У меня были неприятности с родителями, но чтобы с законом — никогда. Что мне сказать? Что мне сделать? — Твоя подруга Анна сказала мне, что ты придешь сюда, — тихо говорит отец. Пара мозолистых пальцев тянется к радио, и из динамиков начинает просачиваться металлический голос Тома Петти, поющего «Breakdown», приглушенный настолько, что я едва могу разобрать текст, — Она сказала мне что ты собираешься сделать. — Анна сказала? — Да, — победно отвечает он. Я еще глубже вжимаюсь в свое кресло. — Блять. — Не смей ругаться в моей машине. Я хочу сказать что-нибудь резкое и бунтарское, например, ну, блять, извините, но внезапно я чувствую резкую усталость. Я просто вымотан. У меня нет сил для споров. Произнеся имя Анны, отец одним ударом выбил из меня всю решимость бороться. Нет смысла притворяться, — советует Петти, его мягкий голос благоухает, как летний воздух, — Твои глаза выдают тебя. «Ну и дерьмо», — думаю я про себя, — «Если эта ночь что-то и доказала мне, так это то, что я худший в мире лжец». — Ты расстроен? — спрашивает отец. Это кажется мне потрясающе глупым вопросом, и к тому же очень отцовским. Мой гнев возвращается так же быстро, как он покинул меня несколько минут назад. — Что это за вопрос? Конечно, я расстроен! Моя лучшая подруга только что сдала меня моему отцу! Он бросает на меня еще один холодный взгляд. Мы сказали все, что могли сказать, — поет Петти, но отец еще не закончил со мной. — Не нужно умничать. Я не был уверен, что это тебя удивит. Конечно, это не удивило меня. Я изначально знал, что рассказать Анне о своих планах было плохой идеей, но я не мог не рассказать ей — она моя лучшая подруга. Или была ей. Я действительно не знаю, как работает предательство. И теперь Петти поет о том, что все в порядке, но я знаю, что это не так. Ничто не в порядке. Я должен был понять, что Анна лгала, когда обещала не рассказывать о моих выходках. Или, может быть, я просто проигнорировал неизбежное и все равно пошел на правонарушение, ослепляя себя непреодолимой правдой. Так что это неудивительно. Но только потому, что это не так, не делает принятие легче. Папа снова погружается в молчание. Спустя несколько минут после того, как мы медленно и осторожно едем по окрестностям, послушно останавливаясь у каждого ёбаного знака «Стоп», хотя на дорогах абсолютно никого нет, песня сменяется смутно знакомой мелодией, которую, я уверен, я слышал ранее, но не мог вспомнить. Что-то от The Cure, я полагаю. — Итак, — продолжает отец, его низкий голос перекрывает заунывное бренчание одинокой гитары, — Ты украл бумаги. — Совершенно верно. — Ты украл что-то еще? — Нет. — Сломал что-нибудь? — Нет. — Совершил что-либо, отличающееся от незаконного проникновения на чужую территорию и кражи? Я хмуро смотрю на него. Так это звучит намного хуже: незаконное проникновение на чужую территорию и кража. — Нет. Больше я не сделал ничего. Папа громко вздыхает, выключая радио. — Ты выше этого, Финн. Как будто он и вправду знает, что я выше этого. Я не думаю, что Анна сказала ему подобную фразу. Снова тишина. Я ненавижу тишину. Я интересуюсь, который час, просто чтобы нарушить тишину. Он отвечает мне, что сейчас час тридцать две минуты. Позже, чем я думал. — Разве твоя смена не заканчивается в девять? Он снова вздыхает. Я чертовски устал от разочарованных вздохов. Мой папа так часто вздыхает, испытывая спектр разных эмоций, что вам понадобился бы словарь вздохов, чтобы понять их все. — Да, ты прав. — Тогда почему ты все еще в форме? Тактика запугивания, конечно. Это стопроцентная психологическая война. — Всегда лучше приходить подготовленным. Какой уклончивый ответ. — Означает ли это, что ты меня арестуешь? — Господи Иисусе, Финн. Тебе шестнадцать. Тебя не арестуют. — Вау, а я не знал, что людей, которым шестнадцать лет, нельзя арестовывать. И подумать только, сколько еще законов я мог бы нарушить. — Финн. Я не арестовываю тебя, я просто везу тебя домой. Тебя. Не нас. Я чуть не забыл рассказать о том, что отец живет в квартире в центре города, недалеко от вокзала: он потерял дом после развода. Я продолжаю томиться, настойчиво вспоминая ту ночь, когда я рассказала Анне о своих планах. — Это худшая идея, которую я когда-либо слышала, — сказала она, — Но я никому не скажу, что это будет нашим секретом. Я думаю, она действительно верила в то, что сказала в ту ночь, когда мы сидели на ее крыше, потея от летней влажности и отмахиваясь от комаров руками. Так что, возможно, это не было ложью, по крайней мере, на тот момент. Интересно, что заставило ее передумать? — Я просто хотел спасти лягушек, — тихо повторяю я. Я не знаю, почему я вообще утруждаю себя попытками объясниться, но я чувствую, что мне это нужно. Если не папе или Анне, то самому себе, — Западное крыло школы должно быть построено прямо через ручей, где живут лягушки, и я не мог просто позволить им умереть. Северная леопардовая лягушка — исчезающий вид. — Финн, — отвечает папа мрачным голосом, — Я знаю. Анна все объяснила. Что-то сжимается у меня в груди. Я издаю что-то вроде хриплого, фальшивого смешка. — Конечно же, она объяснила. Снова тишина. Я устал думать об Анне. — Школа уже знает? — спрашиваю я, просто чтобы выбросить ее из головы. Мы останавливаемся на красный свет, и все, что я слышу — стук папиных пальцев, барабанящих по рулю. Внезапно кажется, что он не находит ответа. — Это не был вопрос с подвохом, — добавляю я. Он опускает окно, но ветерка нет. Только неподвижный, влажный летний воздух. На улице, наверное, жарче, чем в машине. — Я уже позвонил вашему директору, — говорит он, — Он спал, поэтому я оставил голосовое сообщение. Попросил его связаться со мной утром. Я снова ругаюсь себе под нос. — Конечно, ты это сделал. — Не проклинай меня, Финн. Я до конца не понимаю, как он меня услышал, но все равно злюсь — еще больше — на него. — О, пожалуйста, прости меня, — огрызаюсь я, — Я просто немного расстроен тем фактом, что завтра меня исключат! Светофор меняется на зеленый, и машина двигается вперед. — Они не исключат тебя. — Откуда тебе знать? Ты не обращал внимания на мое образование с детского сада — ты ничего не знаешь ни о моей школе, ни об этих документах, ни об Анне, ни о чем… — Довольно, Финн. Я снова ругаюсь, достаточно громко, чтобы он мог меня ясно услышать, но на этот раз он не поправляет меня. Я вижу, как белеют костяшки его пальцев на руле. — Занятия в школе заканчиваются через три дня, — сообщаю я ему. Даже через два, я полагаю, поскольку технически сейчас утро. Осталось сдать выпускные экзамены. Если я их пропущу, то все мои старания пойдут прахом. Меня выгонят из команды по кроссу по пересеченной местности. И колледж, — мое сердце замирает в груди, — Меня не примут ни в один колледж. Все будет разрушено. Отец непоколебим. — Это не моя вина, Финн. Единственный человек, которого можно винить в сложившейся ситуации — это ты. Я чувствую себя неуправляемым. Машина едет слишком быстро, и все вокруг меня становится размытым. Я не могу быть исключен. Я не поступлю в колледж, если меня исключат… Это не было частью моего плана. Интересно, знала ли Анна, что это произойдет? Интересно, рассказала бы она моему отцу, если бы знала? — А мама знает? — Я уже позвонил ей. — Есть ли кто-нибудь из знакомых, кому ты не звонил? — Я не звонил Саре. Если бы кто-нибудь другой сказал мне это, я бы воспринял это как тщательно продуманную колкость — но это папа, который ведет себя как обычно, ничего не замечая. Он не слишком задумывается над тем, что говорит — он просто говорит. По какой-то причине его невежество злит меня больше, чем если бы он упомянул мою сестру с конкретной целью расстроить меня. Я хмурюсь еще сильнее, глядя на спинку его сиденья. Жаль, что у меня нет прожигающего зрения, как у Циклопа из комиксов, чтобы я мог просверлить дырки в его тупой, бесчувственной голове. — Я не хочу говорить о Саре. — Она твоя сестра, Финн. — Я это прекрасно знаю. И я не хочу говорить о ней. Воздух в машине снова погружается во влажный ступор, и на этот раз я не пытаюсь нарушить тишину. Мы сворачиваем на мою улицу. Я почти дома. У себя дома. Это мой дом, а не его. Отец заезжает на дорожку, а затем, вероятно, решив не делать этого, выезжает задним ходом на улицу. Я не думаю, что он бывал внутри дома с того дня, как собрал свои вещи. Я даже представить не могу, что произошло бы, если бы он заявился туда. Реки бы вышли из берегов. Год стал бы неурожайным. Он ушел всего полтора года назад, но кажется, будто он ушел навсегда. По крайней мере, так он себя преподносил. Сейчас у него есть квартира в центре города, маленькая дерьмовая квартирка, в которой я на самом деле никогда не бывал. Он всегда был неряшливым человеком — это одна из причин, по которой они с мамой расстались. Она помешана на чистоте, а он неряха, и ни один из них не хотел меняться. Противоположности притягиваются, говорили мои тети и дяди. В спальне наверху загорелся свет. Мамина комната. Занавеска отодвинулась, золотой свет проник из окна, и я увидел ее лицо, напряженное от беспокойства. Слишком похоже на мое. Я унаследовал свои веснушки от нее. И вьющиеся рыжие волосы. Мгновение она пристально смотрит на нас, а затем занавеска опускается, и мама исчезает в темноте. — Тебе следует выйти из машины, — тихо говорит папа. Но я этого не делаю, по крайней мере, в данный момент. Мой взгляд внезапно останавливается на противоположной стороне улицы, на доме цвета барвинка, который полностью идентичен нашему, за исключением цвета. Наш — выцветший желтый. Нуждается в покраске. Верхнее левое окно закрыто ярко-фиолетовыми занавесками с золотыми кисточками. Это я помогал Анне повесить эти занавески несколько лет назад. Мой живот болезненно сжимается, и я позволяю себе на три секунды предаться чувствам, прежде чем отвернуться. Она обещала никому не рассказывать. Это было нашим секретом. Я должен был догадаться, что она соврет. Анна такая — она скорее соврет, чем не будет следовать правилам. Она прилежная ученица. Анна бы никогда не проникла в нашу школу, чтобы украсть планы ремонта, а затем быть исключенной за три дня до летних каникул. «Это худшая идея, которую я когда-либо слышала», — вот что она мне сказала. Наверное, это единственная правдивая вещь, которую она сказала за весь вечер. — Финн, — говорит отец. Его голос напряжен. Он не хочет быть рядом, когда подойдет мама — она может быть настоящей стервой, когда злится, и я уверен, что она найдет способ свалить всю эту неразбериху на него. Не то чтобы мне бы не влетело. Я уже знаю, что я ходячий мертвец. — Финн, — снова повторяет он. Я не реагирую, и он выходит из машины, подходит к моей двери и открывает ее для меня. У меня нет выбора, кроме как доковылять до потрескавшегося тротуара и достать свой велосипед из багажника, но затем, на несколько мгновений, я просто замираю на месте. Просто стою там и жду. Через секунду, ни с того ни с сего, отец хлопает меня по спине. Я вздрагиваю от неожиданности — он не из тех, кто похлопывает по спине или участвует в какой-либо тактильной деятельности — и это кажется странным, но не настолько, как то, что он говорит дальше. — Анна кажется милым ребенком, — говорит мне папа, как будто он встретил Анну вчера, а не десять лет назад. Я не знаю, почему он говорит о ней — может быть, он видел, как я пялился на ее окно, — Не будь к ней слишком строг. Она поступила правильно. — Она солгала мне. Это точно неправильный поступок. Папа открывает рот, чтобы ответить, но внезапно входная дверь в наш дом распахивается. Свет заливает подъездную дорожку, и я слышу, как мама зовет меня по имени, а затем, прежде чем я успеваю моргнуть, папа пристегивается в своей патрульной машине и мчится вниз по улице. Уехал. — Трус, — бормочу я. — Финн? Заходи внутрь, сейчас же! Я бросаю последний взгляд на фиолетовые занавески. Я не знаю, чего я жду. Может быть, Анну. Ее признание? Ее извинения? Чтобы шторы распахнулись, и Анна выпрыгнула из окна, бросилась через улицу со слезами, катящимися по ее щекам, и умоляла меня о прощении? Она бы никогда этого не сделала. Если и есть что-то, чего Анна никогда не делает, так это говорит, что ей жаль. Может быть, она права. Я не знаю. Я окончательно запутался. Сейчас все границы между добром и злом размыты до неузнаваемости. Это все просто ёбаный беспорядок. Я сам ёбаный беспорядок. Все, абсолютно все, теперь пошло прахом… — Финн Мерфи! — кричит мама. — Иду! — кричу я в ответ. И я отворачиваюсь от дома цвета барвинка и девушки спящей внутри, ничего не подозревая.