Часть 2: Ронан
10 октября 2022 г., 23:24
Сейчас полночь, и я тайком выхожу из своей квартиры. Мои родители, скорее всего уже спящие на протяжении последнего часа, не обращают внимания на звук захлопывающейся входной двери или на легкое постукивание моих конверсов по мраморному полу коридора. Я бы удивился, если бы они услышали: я уже много лет сбегаю по ночам, но они никогда об этом не догадывались. Настолько они погружены в себя.
Сегодня будний вечер, так что все уже спят в своих комнатах, а в коридоре тихо и пусто. Единственный человек, которого я вижу на выходе, — это консьерж, пожилой седовласый мужчина по имени Фред. Он машет мне, когда я прохожу мимо. Несколько лет назад я заключил с ним сделку: каждую неделю я покупаю ему пакетик чипсов, а взамен он держит язык за зубами. Помогает еще и то, что он уже совершенно не в себе, как и многие пожилые люди. Я уверен, что если бы он знал, что произошло утром, что я сегодня натворил, — он бы так легко меня не отпустил.
Технически, я даже не вправе выходить из квартиры. И не только потому, что Сабрина, моя мать, накричала на меня. Я, вроде как, под домашним арестом. Но то, чего не знают мои родители, не причинит им вреда.
Я показал Фреду два пальца, и проскользнул через вращающуюся дверь.
Затем я вышел на потрескавшиеся тротуары Манхэттена.
Я делаю глубокий вдох. В воздухе чудесно пахнет автомобильными выхлопами, жареной едой и травкой. Я уверен, что многие люди ненавидят запах Нью-Йорка, но после нескольких часов, проведенных взаперти в нашей квартире, здесь просто пахнет дизайнерскими духами. Дело не в том, что мне не нравится наша квартира — она просторная, с множеством окон и, вероятно, стоит миллионы, но то, что я торчу дома с мамой, заставляет меня чувствовать себя так, словно у меня под кожей ползают муравьи. Мне нужно было выбраться из дома. Мне нужно еще раз выйти на улицу, прежде чем моя жизнь потенциально изменится навсегда.
Слева от меня раздается шаркающий звук. В нескольких футах от меня мальчик моего возраста с растрепанными каштановыми волосами прислоняется к известняковому фасаду жилого дома, засунув руки в карманы и нервно шаркая ногами по тротуару. На нем джинсовая куртка, в которой больше булавок и заплат, чем джинсовой ткани. Я вижу значок НАСА, закрепленный у его правого запястья. Я подарил его ему на день рождения в прошлом году. Он хочет стать астронавтом, когда вырастет. Или звездой бейсбола. Это Джесси Брукс. Для вас — экстраординарный мечтатель. Я знаю его с седьмого класса, и последние четыре года мы всегда встречаемся здесь: у этой стены, под этим фонарным столбом, в это время. Раньше это было таким бунтарским, тайным занятием — мы думали, что мы самые плохие дети в городе, тайком убегающие из дома в полночь. Теперь это просто рутина. Я звоню ему, или он звонит мне, и мы оказываемся здесь.
Обычно Джесси приветствует меня, когда я прохожу через вращающиеся двери, но сегодня он погружен в свои мысли и рассеянно смотрит на машины и такси. Меня это не удивляет. Джесси чаще витает в облаках, чем находится в реальности. Я зову его по имени, но он не отвечает, поэтому, вместо слов, я подхожу вперед и хлопаю его по плечу.
Он подпрыгивает так, будто кто-то только что выдернул у него из-под ног коврик.
— Господи, Ронан! , — он поворачивается ко мне, широко раскрыв глаза, — Откуда, блять, ты вообще взялся?
— Припоминаешь ту квартиру, в которой я прожил почти пять лет? Ну, я, вроде как, вышел оттуда.
Джесси закатывает глаза. Растерянность исчезла с его лица, но его выражение все еще было слишком напряженным — брови нахмурены, губы поджаты. И хотя он смотрел прямо на меня, его голубые глаза казались бледными и отстраненными, как будто он смотрел сквозь меня, куда-то за горизонт.
— Ты такой молодец, — говорит он мне, — В следующий раз, когда ты меня так напугаешь, я применю на тебе технику дзюдо.
— Ладно, Парень-Каратист.
— Эй, это отличный фильм, — протестует он, — Ральф Маччио — звезда.
— У тебя нездоровая одержимость.
— Что ты имеешь в виду? Я видел его всего восемь раз.
— Аа, так вот почему у тебя никогда не было девушки.
Легкая улыбка озаряет лицо Джесси, но она исчезает еще быстрее, чем появляется.
— Ронан, — говорит он, внезапно помрачнев, — Нам нужно поговорить о том, что произошло сегодня.
Я медленно киваю.
— Да. Я думаю, ты прав.
— Это значит, больше никаких шуток. Или Парня-Каратиста.
— Никакого Парня-Каратиста?
— Я серьезно, Ронан. Это очень важно. Нам нужно во всем разобраться, прежде чем…
Джесси слегка морщится, и я с точностью могу сказать, что это будет нелегкий разговор для нас обоих. К счастью, Джесси тоже так думает, и он почти сразу озвучивает мои мысли.
— Не хочешь зайти в Dairy Queen?
***
Господи, благослови Dairy Queen. Честно говоря, я не знаю, что бы со мной было без этого ресторана быстрого питания — нет ничего более терапевтического, чем набивать рот огромным количеством молочных продуктов. Джесси и я решали свои проблемы под синим светом флуоресцентных ламп столько раз, что мне уже сложно сосчитать — например, когда умер дедушка Джесси, или Сабрина всерьез подумывала отправить меня в какую-нибудь тупую школу-интернат в Массачусетсе. Не имело значения, середина зимы сейчас или середина ночи. Потребность в мороженом не знает границ. Кроме того, Dairy Queen открыты 24/7. Поедание мороженого в полночь — это пик дружбы для нас. Поздно ночью решаются все проблемы, но это только потому, что ночью все проще. Возможно, я немного предвзят. Я страдаю бессонницей. Джесси говорит, что я веду ночной образ жизни. Мой врач утверждает, что у меня расстройство фазы замедленного сна. Я просто говорю, что я не люблю спать и что мне это нужно меньше, чем всем остальным. Однажды я прочитал в своем учебнике биологии, что все мы видим сны по ночам, но не осознаем этого, потому что утром забываем большинство из них. Я не могу вспомнить, когда в последний раз мне что-либо снилось. Бьюсь об заклад, я единственное исключение — единственный человек в мире, который никогда не видел снов. — Итак, что случилось с Марго? — спрашиваю я Джесси, пока мы стоим в очереди за мороженым. Парень перед нами пытается расплатиться без сдачи и продолжает рыться в карманах в поисках монет, так что мы не спешим делать заказ. Несмотря на то, что уже почти час ночи, у входа в Dairy Queen все еще стоит очередь. Это Манхэттен, детка. — Она не смогла прийти сегодня? Джесси качает головой. — Она еще не знает, что произошло. — Ты ей не сказал? Он снова качает головой. Странно. Марго живет всего в нескольких домах от Джесси, так что он сразу же посвящает ее во все новости. Не то чтобы мы с Марго не дружили так близко — когда она переехала в Верхний Ист-Сайд в начале девятого класса, мы оба пришли к мнению, что должны позволить ей присоединиться к нашей компании (если двух человек можно считать компанией), но поскольку Джесси живет ближе к ней, они всегда были более близки с друг с другом. Я не понимаю, почему он до сих пор не позвонил ей. Парень с мелочью, наконец, сдается и расплачивается двадцаткой, и кассирша машет нам рукой, чтобы мы проходили вперед. Джесси пытается вытащить мятую пятерку, но я отталкиваю его руку. — Я угощаю, — говорю я ему. — У меня достаточно денег… — Просто позволь мне заплатить за нас двоих, хорошо? Джесси закатывает глаза, явно раздраженно, но все равно засовывает купюру обратно в карман. Он никогда не позволяет мне платить за его мороженое (ему претит мысль о том, что к нему относятся как к благотворительному фонду). Я думаю, он позволил мне заплатить за него только потому, что, вероятно, это последний раз, когда я смогу это сделать. Кассирша вручает нам наше мороженое, и мы идем искать столик, за который можно присесть. На этот раз погода в Нью-Йорке решила быть снисходительной — не слишком жаркой. Просто ясная, безоблачная ночь с бодрящим бризом. Я думаю, что если бы мне дали выбор, я бы жил в этом моменте вечно. Если бы только время остановилось, и мне не пришлось бы сожалеть о прошлом или бояться будущего. Если бы только я мог просто остаться здесь здесь навечно, с моим лучшим другом и мороженым, под темно-синим небом. Но момент проходит быстрее, чем я успел моргнуть, вскоре мы садимся и в тишине начинаем есть. Я ничего не ел с полудня, так что умираю с голоду, но Джесси с гораздо меньшим энтузиазмом относится к своему мороженому и только вяло ковыряется в своей чашке. Он тратит добрых две минуты, выковыривая кусочки мороженого, но не съедая ни один из них. Долгое время никто из нас ничего не говорит. Это очень неловко. И тишина напоминает мне о ночи шестимесячной давности, которую я бы очень хотел забыть. В конце концов, это становится невыносимо. — Чувак, прекрати, — говорю я резче, чем предполагал. Джесси смотрит на меня округленными глазами. Его пальцы беспокойно подергиваются на краю ложки. — Прекратить что? — Перестань быть настолько депрессивным. Это… угнетает. Он вздыхает и откусывает кусочек мороженого. — Серьезно, Джесси. Разве ты не можешь хотя бы притвориться, что сейчас не конец света? Он все черпает и черпает своей ложкой, будто это какая-то археологическая экспедиция по поиску разбитых останков моего будущего. — Я не понимаю, как ты так спокойно относишься к этому, — говорит Джесси, — Разве ты не чувствуешь… — Что? Вину? Огорчение? Страх? — я резко качаю головой. Все эти эмоции я уже испытывал сегодня, прежде чем аккуратно сложить их и поместить в специально отведенное место для утилизации из моего мозга, — Что сделано, то сделано, Джесси. Я сделал то, что должен был сделать. — Нет, ты не должен был делать этого для своего блага, — говорит Джесси. Он надкусывает мороженое, но на этот раз кладет ложку и скрещивает руки на груди, хотя на улице совсем не холодно, — Ты сделал то, что должен был сделать для Сабрины. — Она моя мать. Что я должен был сделать, позволить ее арестовать? Из-за Саймона? Джесси бормочет что-то себе под нос слишком тихо, чтобы я мог это расслышать. По какой-то причине это меня раздражает. — Что ты только что сказал? — Я сказал, что тебе не обязательно было разбивать его машину. Я тоже кладу ложку на стол. — Они посадят тебя, ты же знаешь, — продолжает Джесси, его голос такой же ровный, как банка содовой, оставленная на солнце, — Сабрина, может, и богата, но все ее деньги и связи не помешают им посадить тебя. Тебе повезет, если тебя не исключат из школы и ты сможешь когда-нибудь вернуться. — Разве ты не лучик солнца, среди моего пасмурного дня? — бормочу я. — Не время для шуток, Ронан. Так что да, может быть, я немного впадаю в депрессию. Но это только потому, что моего лучшего друга вот-вот отправят в ёбаную тюрьму, потому что он разбил машину своего соседа, просто чтобы защитить репутацию своей такой правильной матери. — Иногда приходится идти на жертвы ради своей семьи. — Семья — это любовь, Ронан. Не верность. Не… — Джесси машет руками в бесцельном отчаянии, — Полное саморазрушение. — Может быть, верность — это любовь, — отвечаю я. Укол вины разрывает меня на части, когда я понимаю, что это именно то, что сказала бы Сабрина. Она очень любит свою семью, или, по крайней мере, ее подобие. Я живу на свете достаточно долго, чтобы понимать, что идеальной семьи не существует. Только недостижимая фантазия одного человека. Когда я был ребенком, мой отец читал мне лекцию о том, как его родители всегда заботились о том, чтобы сохранить семью. Они эмигрировали из Гонконга в Нью-Йорк в шестидесятых годах, чтобы он мог получить образование в городе. В рассказах его родители всегда казались такими строгими. Я не знал их — они умерли до моего рождения. У Сабрины совершенно противоположная история происхождения. Она похожа на американку, настоящую американку. Внешне я похож на своего отца, но несколько нитей американской ДНК, которые мне удалось унаследовать от Сабрины, все еще заставляют людей задуматься. Иногда я вижу, как в их головах крутятся винтики, типа, могу я сделать расистское замечание или нет? Семья и подделка. Чем больше я думаю об этих двух словах, тем меньше я их понимаю. Джесси пристально смотрит на меня, как будто пытается прочитать мысли в моей голове. — Ты знаешь, что это не так, — отвечает он, наконец, — Не в том случае, когда дело касается Сабрины. Разве ты до сих пор не понял, что она холодна, словно лед? Ты должен был позволить Саймону рассказать о ней все, что он хотел. Ты должен был позволить ей растаять. Я ненавижу спорить с ним, но мне кажется, что у меня больше нет выбора. — Не говори такого дерьма, когда ты не знаешь, с чем имеешь дело. Я не собираюсь продолжать объясняться с тобой. Ты никогда не поймешь. — Я был на той вечеринке, — напоминает мне Джесси. Затем он читает выражение моего лица и хмурится, — Да, хорошо, я знаю, что меня не было с тобой в машине, но… — Ты чертовски прав, тебя не было со мной в машине. А еще тебя не было, когда я услышал, что планировал сделать Саймон. Если бы ты слышал, что Саймон сказал о Сабрине, ты бы понял меня. Он все знает. Из-за той хуйни, которую он о ней выдумал, ее бы отправили в тюрьму! — И вместо этого ты отправишься туда вместо нее, — отвечает Джесси. Я снова беру ложку и тыкаю ею в мороженое, отправляя в рот кусочек шоколада. — Я не сяду в тюрьму. — Откуда ты знаешь? — О, немного веры в меня, Джесси, тебе не повредит, — я запихиваю в рот кусочек мороженого, но на вкус оно словно мел. Я встаю и выбрасываю недоеденную чашку в мусорное ведро, — Я больше не могу есть это дерьмо. Давай пойдем в другое место. Джесси тоже выбрасывает свое мороженое и следует за мной к выходу. — Что там говорят о том, что заключенные могут выбрать свою последнюю еду? — спрашивает он. — Ты смешной, — отвечаю я сухо, — Еще раз, я не собираюсь садиться в тюрьму.
