Питомник обречённых

Во имя долга сердца

Тлеющий воздух и пылающие клочья пыль, вот и всё — всё, что осталось от пышного цвета и таинства леса, вот и всё оно — в цепких пальцах горького увядания; золото, покрытое многовековой патиной и печалью о былом. Итэру было до щемящей за грудиной боли дико и мерзко смотреть на цветы, что ни живы, ни мертвы, что застряли в мистическом перевоплощении, где-то во тьме, в складке между мирами. В складке между мирами. В чужих руках. В памяти о садах. С тьмой в каждой тычинке, с блестящими переливами скверного нектара и до черствого сухими листьями с осыпавшимися краями: ажурно, в сеточку. Даже сквозь сияющую зелень защитного купола Арамы Итэр видел, как перед глазами чёрно-багровым туманом проплывает загустевший воздух, да и хотелось лишь одного: перчатками за горло, чтобы не видеть, чтобы не вспоминать, как и его цветы, его задушевного венка цветы, живут где-то там. В питомнике, потерянном между сном и явью, в липкой тьме да невыносимой дали. Пальцы поочерёдно напряглись, сжимая в тисках узорную гарду тёмно-синего меча. Итэр остановился и тяжело задышал, пытаясь отогнать бесконечную вереницу воспоминаний, где мелькали всё они и они, они и они: потерянный адепт да принцесса бездны. Они, в промежутке между тьмой которых, кажется, застрял он сам. Арама остановился и склонил голову в аляпистой шапочке к зелёному плечику. — От золотого нары веет скорбью. Золотой нара чувствует Марану? Итэр закрыл лицо свободной рукой и подумал ненароком: «Чувствую, как будто во мне самом живёт эта ваша Марана». Сквозь пальцы было заметно, как Арама в мгновение изменился в лице. Волшебный народ, лесные чудесники, по-своему умные, по-своему глупые, но до леденящего скулы чувства проницательные. Купол, покрытый узорами лоз, сконцентрировался и сузился. Итэру показалось, что свежий тёплый ветер обхватывает его плечи и запястья. Покой. Травяной покой, штиль в гавани Ли Юэ и тёплый от света тысячи фонариков февральский воздух. Такой незаслуженный для того, кто раз за разом теряет след луны на водной глади, но манящий до той стати, что вот бы до следующего «падения Каэнри’аха» рук от причала не отнимать. — И всё-таки вы с нарой Варуной также близки, как и далеки, — вдумчиво заключил Арама, медленно плывя вперёд. Итэр подчинялся. Итэр шёл следом. — Она застала лишь зарождение смерти, но та совсем её не пугала. — Мне и не страшно, — как мог безразлично заключил Итэр. — Золотой нара прав. Наре не страшно. Ему больно, — уверенно заключил Арама. — Но ведь боль сердца может пугать больше, чем страх. Итэр не ответил, резко сделал выпад на правую ногу и сбором травяных клинков пронзил захваченного Мараной хиличурла. Истощённого, со струящимся лентами меж волосков соломенной гривы кровавым дымом. Искажённых не жаль. Это благородство, это благодать — за руку смертью из тьмы. Итэр, может быть, и хотел бы светом и любовью весь мир спасти, но на что способна его любовь, если и капелькой света на кончике пальца не удаётся дотронуться до потерянной во мраке сестры. Чего стоит любовь, если так просто предать даже тех, кто сам потянулся к свету? Кого можно спасти, запечатав весь свет глубоко внутри, ведь иначе до одури трудно, попросту нереально: выбирать между прошлым и будущим и не понимать, где же твоё настоящее? Кто из них настоящее? И снова порождения Мараны, и снова травяные клинки — неведомый резонанс с дендро-энергией где-то у внутреннего края ключиц, да прямо по венам колючей волной, едкой резью в запястьях, надрывным растяжением — по пальцам. Ведь каждое растение защищается, ведь где не красуются колючки — отсиживаются яды. Итэр может и хотел бы стать сильнее во имя долга сердца, хотел бы всё распространённое зло в момент покрыть клинками, закружить в вихре, заточить в камне, но выдержки не хватит даже у него, иноземца, ведь любая сила обуславливается ценой. Арама осмотрел золотистые знаки на заросшей глиняной стене и нашёл ключ к третьей части многовековой печати, но тяжесть воспоминаний на плечи, кажется, вновь принял усталый Итэр. Он на мгновение уронил будто свинцовыми ставшие веки, почувствовал, как плотный клубистый ветер прижимает выпавшие из извечной косы золотистые пряди к носу и щекам… И увидел Марану, иссиня-фиолетовую, алоглазую. Покой. Тяжёлый, словно мысленный образ обволакивающей тело водной глади за секунду до удара о штормовое море. Предчувствие спасения, хватка надёжных рук. Абсолютный покой, лишённый душащей надежды и судьбоносных развилок, лишённый иллюзий о счастье и тихой гавани. Простой, как палка в руке дикаря. Итэру показалось, что сердце стало биться раза в два медленнее. Самое малое. В страхе перед укачивающей волной и фиолетовыми пальцами Мараны он резко сглотнул и распахнул глаза. И в этот момент тройная печать, растянутая по щели необъятного сухого ствола, распалась, а под ногами раскинулась бездна тоннельных глубин Ванараны древности. Мерцающая зелень в переливах щита аранары всё ещё напоминала о штиле, но на горизонте готова была вот-вот разразиться буря. Вслед за Арамой Итэр шагнул в неизвестность. Уверенно. На мгновение, прежде чем развернуть полотно планера, он позволил рукам плетьми упасть вниз, а податливому телу — подчиниться невесомости, изогнуться дугой. Ведь назад дороги не было. Со священного венка опадали до липкого сладко пахнущие лепестки. Пожалуй… ещё со времён его ухода в Инадзуму… не было…

Во имя луны детства

Так или иначе узрев чуть меньше, чем миллион закатов, Сяо и не подозревал, что очередной придёт на рассвете. Он не растерял морозного спокойствия, словно и маски демона не снял, лишь холодные звёзды обсидиановых зрачков на янтарном полотне обросли парой острых лучей. Привычно скрестив руки, он, как ни в чём не бывало, сказал: — Мне казалось, ты сжился с истиной. Итэр медленно обернулся и выпустил из хватки не до конца заплетённую косу. Прядь за прядью, волна за волной: волосы теряли форму, спадали на глаза, придавая этому самому человеку — воплощающему свет в чертогах тысячи лет обречённости человеку — лучезарную беззащитность, иллюзию домашнего тепла. Доверия. Откровения. Под утро на крыльце хижины в деревне Цинцэ догорали бумажные фонари. Умирающий огонь колыхался, тепло отдавало прощанием. Предрассветным закатом. Бесконечное судорожное движение пламенных язычков заставляло родные пряди отливать мерзкой медью, как и на западе: золото в бронзу. — Сяо, — с нотками вины отозвался Итэр, поднимая медовый взгляд. — Ты ведь понимаешь, как важно, когда есть тот, кто спасёт тебя из тьмы? — Важно, — сдержанно согласился Сяо почти не размыкая губ. — Важно, если ты ищешь спасения. — В безумие не задумываешься о поиске, — тяжело выдохнул Итэр, с силой затягивая косу, так, что Сяо почувствовал, словно ему самому голову обручем сковали. Сяо крадучись поднялся по ступеням и присел на колено, взглядом со взглядом сравнялся. Итэр как и не заметил, апатично вплетая в тонкий кончик косы кремовую ленту. — Ты сейчас похож на безумца больше, чем она, — проскрипел Сяо. — Помнишь отражение луны в пруду у дома и думаешь, что холодный диск, с той секунды сотни раз перешедший горизонт, и есть твоя возлюбленная память. Итэр лишь отстранился, задумчиво переведя взгляд на оранжево-розовые каскадные луга в долине водопада. Цветы тянулись к занимающемуся рассвету. — Я ведь остаюсь в этом мире лишь чтобы найти её и забрать домой, — наконец отозвался он, шёпотом, еле слышно в симфонии пения утренних птиц. Сяо замер. Слова — опали. Сяо приложил замаранные в крови нечисти после ночной работы пальцы к губам. Такие простые истины, но вслух, что тысячи осколков душ мёртвых богов ураганной воронкой по телу. Да. Во имя луны детства. Во имя луны детства он готов преодолеть гладь морей и гнев молний, ввязаться в сотни скверных историй и без энтузиазма открыть для себя потаённые уголки Тейвата. Пространство как потрескалось, как вот-вот разлетится по проклятым швам, разрывам. Сквозь призму хрустальных осколков виднелись чужие память и сны, горе и эйфория. Сяо разбил незримое зеркало точным ударом. С колонн дверного проёма посыпалась труха песчаного дерева, с потолка, покрытого речной известью — пыль. Мир стал прежним: в прошлом бились зеркала, в настоящем — обрушился до ничтожного маленький и до опасного уютный домишко, в котором, пока цвела весна, генерал Алатус чувствовал, что, в кои-то веки выплатил долги и хотя бы в душевных полномочиях — свободен и греется в солнечных лучах. Итэр отряхнул пыль с макушки и не оглянулся на руины. Сяо часто дышал, пытаясь избавиться от привкуса кошмаров на губах. Смертельной известковой бледностью покрывались бамбуковый столик и палочки, с которых его кормили тофу тогда, когда надоедало кормить с рук; двуспальная циновка и драгоценные книги; желтковые серединки трёх цветков цинсинь в каменной вазе. — Капитан Бэй Доу отплывает завтра с первыми лучами, — как ни в чём не бывало продолжил Итэр, упорно смотря в землю. Подхватил набитый хламом рюкзак и ловко спрятал в пространственной аномалии. — Мне пора. Сяо. Он неуклюже спустился с крыльца, а Сяо только и мог, что смотреть, как подрагивают руки в плотных кожаных перчатках, как плечи прижимаются к тонкой шее. Без шарфа… без… — Будь осторожен, во имя всех архонтов, если что, ты знаешь, я… — как под гипнозом прошипел Сяо под нос. — Что? — также безлико переспросил Итэр, даже не обернувшись. — Будь осторожен! — проорал Сяо. И Итэр всё-таки обернулся. За его спиной в серое небо взлетели мириады перепуганных птиц. Потухли фонари чужих домов. Итэр попытался неуместно улыбнуться. Но куда бы там, он и в счастье то улыбаться особо не умел, куда бы там! Он сжимал и разжимал губы, но развернулся и скрылся горизонтом и тройкой деревянных мостов так и не сказав горьких слов прощания. Сяо беспомощно осел посреди руин ушедшего дома и вдруг нащупал под обломками пролёта пористый металл золотистой пряжки. Прошёлся по прочной ткани бежевого шарфа пальцами, очерчивая каждую охряную ниточку. Да так и просидел до природного заката, пока не пришло время долга, пока не проснулись порождения душевных осколков. Если уж долг любви не исполнить, то, во всяком случае, долг создания — бессмертен. Сяо достал из пространственного кармана нефритовое копьё, подался вперёд и в тот момент, когда зрение стало тоннельным, когда пространство сузилось до размеров телепортационной нити, он услышал робкий родной голос. Сяо. Сяо замер и мгновенно перестроился. Телепортировался совсем не туда, где бесновались демоны. Итэр сидел на пологом склоне горы Тяньхэн, прижав к золотому символу на груди левое колено, и вертел в руках кристальную бабочку. Ту самую, мондштадскую, лазурную, ту самую, которую Сяо, с помощью сотни мельчайших иголок когда-то превратил в изящную заколку для пшеницы волос. Итэр чуть приподнял уголки губ, — получилось!.. — когда увидел его в свете растущей луны и протянул заколку. — Подарки не возвращают, — пробурчал Сяо, отводя взгляд. Итэр поднялся и прикрепил заколку к его виску, между иссиня-чёрной и голубой прядью, сплетая. — Может быть, когда я действительно «сживусь с правдой» мы построим новый дом. Здесь… или… без разницы где. А… — Итэр судорожно стянул перчатку и прижал пальцы с еле заметными веснушками к волосам, рядом с сетчатым крылом. — Тебе они тоже идут. Да. А ещё даже названый отец дал тебе имя… неместное имя. Иное. Даже если Тейват не станет домом мне, он никогда не был домом и для тебя, да и когда… границы были проблемой для… — Для чего? — перебил Сяо и даже не заметил, как охладел тон. — Для того, чтобы бабочек вплетать?.. Сяо вытащил из-за пазухи забытый шарф и не в пример тону нежно повязал тот на беззащитную шею, пытаясь всю прикрыть, от холода и грязи, от ран и враждебных рук. Итэр поймал ладонь и неловко втиснул пальцы меж пальцев. — …И возвращать шарфы, — словно закончил он. — Буду. — Будешь? — Буду осторожен. Обещаю, руку на сердце кладу. Сяо ответил улыбкой и чуть склонил голову. Ему не привыкать к одиночеству, не привыкать, если свет всё ещё существует, если до света — одно слово, одна воля. — Если что, ты знаешь как меня найти. Просто назови моё имя. Позови. — Позову, — кротко ответил Итэр, но руки к сердцу и не подумал потянуть. Коротко ответил Итэр, прежде чем с концами исчезнуть почти на год.