Питомник обречённых

Во имя благой жестокости

Впервые после погружения внутреннего мира в монотонную охоту на демонов и ухода из деревни Цинцэ, Итэр позвал его тогда: из мистических глубин Разлома, раненного ослабленного духа на опасной тропе. Сяо чувствовал, что всё тело его — мутный туман, но отголоски зова пришли в вакуумный мир мелькающими на манер искр догорающих фонариков проблесками, медовым голосом, прищуренным взглядом. И этого оказалось достаточным, чтобы найти в этом свете сил для борьбы. Чтобы метаться бесплотным духом по подпространствам, в надеждах уцепиться призрачными пальцами за родную бистровую кожу перчаток. И когда Сяо, наконец, вырвался из пустоты, он эту кожу почувствовал, и словно две тысячи лет кармического долга в который раз свалились на миг с худых плеч. Он упал на четвереньки и взглянул на Итэра, что почти не изменился в плоскости внутреннего света, но взгляд… взгляд стал твёрже, отрешёние: как будто все те полгода, проведённые на инадзумской чужбине, окончательно показали ему истинную сущность Тейвата и его «законы». Как будто проникся, как будто все те истории, долетавшие до яксы — второе дно имели. Год, Итэр, год. Полный цикл мира в объятиях бездны, потому что к твоему решению прислушались, потому что твоё решение и драгоценные заколки важнее цепких лап. И как жаль, что Сяо тогда ничего не оставил, засечек не оставил. Сяо почувствовал себя безопасно. Здесь, в карманном пространстве, где и голос Итэра не с первого раза можно было расслышать. Он спокойно закрыл глаза и сгорбился на каменном полу нижнего яруса Разлома. Безопасно. Каждому духу и животному безопасно там, где светит солнце. Можно зализать раны в тени, когда на горизонте свет маячит. На грани дрёмы Сяо то ли ощутил, то ли вспомнил тот липкий страх, что пробудил в нём, две тысячи лет ужасы проживавшем, инадзумский период. Истории и впрямь были одна лучше другой: тоже мне, великий герой, успокоивший грозы Сэйрая! Великий герой, упокоивший духов Цуруми и нашедший баланс между вечным днём и вечной ночью Экономии! Люди о нём с восхищением говорили, описывали бессмертным и всемогущим, а Сяо?.. А Сяо лишь знал, что только и слышит, что сказания и легенды, но ни на секунду — голос, на на секунду — два коротких слога имени. Сяо знал, что великий герой, рыцарь ордена и гроза фатуи так же хрупок, как и любая жизнь человеческая, и душа его также подвержена смятению. Что заколки из кристальных бабочек не закалённая сталь и ломаются от ударов молний, а в вечной ночи узоры алхимических символов на бежевом плаще не засверкают золотом, озаряя потерянный путь. Что так легко потеряться, когда весь мир указывает тебе путь, да каждый его житель — на собственный лад. И раз нет голоса, то, может быть, нет и героя. И раз нет голоса, то даже живой герой давно мог и сам превратиться в потерянного духа с острова туманов и лишь искать во всех этих подвигах искупления, дорогу за пеленой потерянную. Следовать за неисполненным долгом. Сяо никогда не хотел, чтобы бремя кармы и скверны хоть как-то коснулось родной души. Сяо и дальше хотел собирать венки из высокогорных цветов, непривычно заботливо — не дай боги потянуть! — вплетать их в сеточку золота, искать спасение в лучах и одаривать неуютной любовью. Хотя прекрасно знал, что пройти испытание мёртвых архонтов и найти равновесие можно лишь через величайшую боль. Но, как по душе, лучше ещё две тысячи лет в объятиях скверны, чем такая свобода. Ведь он прекрасно понимал, в чём содержится эта величайшая боль. Он не хотел обхватить ладонями утекающую жизни, он никогда не хотел остаться навечно чистым и святым в зияющей темноте. Во имя благой жестокости, не хотел. Лучше всю жизнь на этой эссенции прожить, чем вырезать себе сердце, но от проклятия избавиться. — Почему ты обманул меня? — жёстко спросил Сяо, мягко поймав Итэра за запястье. В тёмном углу, пока расследование остановилось, пока остальные пленники глубин мирно спали. Итэр улыбнулся так грустно, что у Сяо непроизвольно разжались кисти. Итэр аккуратно перехватил его запястье, снял перчатку со второй руки и нерешительно погладил большим веснушчатым пальцем холодную кожу яксы. — Сяо, — прошептал он, словно компенсируя голодовку по имени одним единственным словом. — Считай, что заботился о тебе. — Какая жестокая забота… — фыркнул Сяо, жадно сжимая ладонь и наслаждаясь, что темнота благотворит тому, чтобы мраморная бледность лица безнаказанно испортилась на пару минут. — Мне так часто мешают идти своей дорогой, навязывая чужие просьбы о помощи, что в один момент я чётко понял, что в моей Инадзуме тебе не место, — пояснил Итэр. — Из твоей Инадзумы я только о героизме и слышал. Это в нём мне не место? — монотонно заключил Сяо. — Или ты считаешь, что позвать меня можно только для того, чтобы накормить, а трудности они только твои? Прозвучало так, как будто обвинил. Обвинил любимого человека в том, что тот записал его в игрушки, что как наигрался в любовь, как напрыгался, так и оставил. На год, Итэр, на год. Спасибо хоть, что не на вечность. — Я просто считаю, что когда наступает момент разделить пути — кто-то должен это сделать. Сяо замолчал. А что ему оставалось, кроме молчания. В тот момент, когда Итэр сказал, мол, позову, адепт не поверил. За две тысячи лет учишься не питать ложных надежд, но боль от уходящего света, почему-то, и спустя две тысячи лет ни капли не меньше. Сяо доверился, заснул и знал, что в этом сне, в кои-то веки, есть покой, а не забытие.

Во имя двух простых слогов за тысячи ли.

— Сяо, — шепнул Итэр в сухие полынные губы увядания. — Сяо, — вторило за янтарными глазами. Ещё год прошёл, ещё один оборот колёса Сансары, виток временной петли Саберзуа, о котором якса, к сожалению, наслышан был. Если по кругу ходит тьма, то это просто рутина, если по кругу пустить фотоны, свет, эссенцию лучезарную, то недалеко и до Хонкая. Сяо не бог, Сяо — всего лишь божественный ремесленник, однако и безвольной куклой падая в старее, чем Селестия, бездну, и вжимаясь после в руки отца, в точëную ладонь на хребте, он ощущал невиданную божественность. Что в архонте, что — просто в Итэре, просто, — в потаëнном свете. Превращаясь в густой дым он, кажется, и этот год за один звук имени преодолел. «С» — и вот вам и гора Тяньхэн, вот вам и просторы озера Цинсю, завихрения разлома, тропики Гандхарвы. Два простых слога и тысячи ли. В Ванаране Сяо никогда до этого не был. В Ванаране, как он слышал, и время текло иначе. Оказавшись во сне, Сяо, кажется, проснулся наконец-то. Синева випарисов, глубокая ночь и то самое ощущение, что, впервые за год, ты жив. Так приятно было есть чужие блаженные сны, но ещё радушнее — в собственных прятаться. Ведь во сне, как известно, возможно всё, во сне не было двух лет, не было Сумеру, Инадзумы. Лишь цветы Цинсинь, лишь лёгкая поступь по тёмно-синей траве и миндальное предвкушение встречи. Когда год за тысячу — предвкушение. Зверëныш в убогой треугольной шапочке смотрел скорбно. Сяо бровью повёл и молча последовал за проводником. Необъяснимо медленно, хоть и тянуло дымкой бежать, спринтом лететь. Под пологом, под сенью, как в тысячи бардовских поверий, как в песнях, на растресканном камне лежал он. Его свет — в россыпи заботливо прочëсанных волос, прядка за прядкой, прядка за прядкой, по волосинке разобранны. В пëстром венке. В спокойных ладонях на груди. И в смиренных словах убогих зверëнышей. — Виновна скорбь. Тысячи лет жизни не помогли устоять на ногах. Сяо вжался искажëнными царапинами пальцами в нежно-розовые лепестки венка, не порвать силясь, и упал на колени. Резко, свободной рукой уперевшись в каменный выступ. Эти древние мудрецы скучились, подбежали. Якса сжал лопатки. Отстранился. Страшно. Страшно, темно и страшно. — Не вовремя, — прошипел Сяо. — Золотой нара телом ещё дышит… достопочтенный защитник… — неуверенно уточнил малявка в алой шапочке. — Не вовремя, — только и повторил Сяо. И не говорил о том, что опоздал. Говорил о том, что зря пришёл. Лишь на любви можно скорбь взрастить, лишь на любви. Не ухвати он его тогда, всё было бы в порядке, не подай руку, не затащи в чайник, не приди по первому зову раз-за-разом-разом… Тогда и не было бы нужды в Инадзуме, тогда и не было бы скорби. Итэр был бы в порядке. Во сне время иначе текло. Его эссенция спала, наверное, уже с лунный цикл и таяла на глазах. Сяо не ощущал того внутреннего огня, и если тёмная сестрица — Луна, то Итэр сейчас — её рябистое отражение. Здесь, во сне, в питомнике обречённых, кажется, потерялись и они. Смысл растеряли и только и оставалось, что сухо целовать веснушки, искать жизнь в холодных руках. И вспоминать, что лучше бы ты и оставался мёртвым. Всем было бы лучше, всем, кто раз за разом тебя спасал. Марана распахнула глаза. Бездонные, как небо в мириадах звёзд от Селестии глаза. Объёмный венок расползся чернильными разводами. Сяо до боли сжал родные золотистые запястия. Это уже не его свет, это не тот человек, ради которого адепт готов был жить и бежать за тысячи ли. Это увядание в полуночном венке.