Фестиваль

Ближе к трём часам, на парковке рядом с парком, начали скапливаться машины. Из здания первым вышел Союз. С самого утра его день не задался, а тут ещё следить за проклятым немцем. Следом за ним вышел Китай. Парк, в котором проходил сам фестиваль, был огражден высоким каменным забором. Союз прошел через украшенную флажками арку, с выгравированными на английском «Seven Wonders Park»и заметил, что деревья уже были украшены гирляндами, которые должны будут зажечься с приходом сумерек. По периметру парка находились шатры, в которых, попытав удачу, можно было выиграть дорогие или диковинные вещи, либо же купить разные интересные сладости, сувениры, напитки как обычные, так и алкогольные. Союз отошёл к менее людному месту, зажег сигарету и закурил, прислушиваясь к той части парка, в которой не было ни души. Было слышно стрекотание кузнечиков, урчание голубей и голоса, снующих туда-сюда стран. – …а я говорю, что ты не сможешь съесть столько мяса! – Съем за милую душу, и даже на горках прокачусь. – Тормозим господа, вы мне надоели, – Беларусь встала между ними, опустив одну руку на плечо Украины, другую на России. – Никто ни с кем спорить не будет, и точка. Рос, щас переешь и свалишься с животом: потом не надейся на бога, он не поможет. Укроп, ты итак знаешь, что он и поезд проглотит и море иссушит тебе назло, так что не заводи его, – Произнесла Беларусь, отличавшаяся твердым характером. – Я что-ли виновата, что наш братец такой спорщик, – хмыкнула Украина, аккуратно снимая со своего плеча её руку. – Ты же знаешь, как я не люблю это; но что мне остается делать? Он не успокоится, пока не получит свое. – Хоть в чем-то ты права, – поглядел на нее РФ и взял руку Беларуси в свою. – Ты не волнуйся, Бел, я все равно раньше восьми не ем, и потом, мы не спорим, а говорим. – Да было бы из-за чего волноваться. – девушка поправила фуражку газетчика и отошла. – А ты чего такой задумчивый? – Да вот, жду, пока спросят, – ответил Казахстан, теребя пуговицу на тулупе. – Да-а, вы так увлечены, что никто не обратил внимание на отца. Как нехорошо. – Батько?! Где? – забегала глазами Украина, выслеживая знакомую фигуру. Казахстан приподнял руку в локте, развернулся и пошел в обратную сторону. – О блин, снова проворонили, – недовольно сказала Беларусь. – Мог бы раньше сказать? Молчишь идешь, а мы и не в курсе. – Нельзя прерывать важные разговоры, – прикрыл глаза казах, важно подняв палец. – Я вас отведу к нему. Сделав еще шаг, он остановился. – Пришли. Беларусь выглянула из-за угла и тут же вернулась. – Ну что, что? Там он? – нетерпеливо произнесла Украина. Беларусь посмотрела на нее долгим взглядом и наконец кивнула. – Тогда чего мы стоим? – Украина зачем-то стиснула в ладонях щеки Белочки, затем России. Она уже тянула руки к Казахстану, но тот оказался быстрее и сам опустил ладони на её щеки. – Что, сестра-голубушка, не терпится тебе? – он тепло ей улыбнулся. – Спрашиваешь еще. – Ну погоди, не налетай так на старика: испугается и будет тебе. – Ай, все, не могу больше. – Глазам не верю! Батько! – воскликнула Украина оглушая СССРа. Беларусь одернула её за капюшон. – Мы не виделись всего месяц. – Это кошмар как много, Белочка. Союз вытер пот со лба и радушно улыбнулся. – Девочки мои, как вы выросли! Беларусь снова хотела сказать, что прошел месяц, но Украина, вырвавшись из её хватки, побежала обнимать батько. РФ и сам был рад, но вел себя сдержанно, как и полагается юноше. Казахстан стоял поодаль и улыбался своей лучистой улыбкой, думая себе, как все-таки хорошо. – Я так боялась, что ты не приедешь, – прижимаясь к Союзу, говорила украинка. – Ну как ты? Что ты? Рассказывай. – Да что я, приехал вчера. Был у Китая. – Так интересно, праздник нам устроил, а сам только под конец приходит, – задумчиво произнесла Украина, наконец отходя. – Ну? И что он сказал? – Так, о здоровье, о вас спрашивал…- отдаленно начал коммунист. – По правде, я здесь не развлекаться. – О боже! – воскликнула Украина, собирая взгляды. – Папе поручена работа! И не просто, а государственная…Ох, наверное, мы тебя отвлекаем? – Что бы мои дети меня отвлекали? Да никогда, – Союз улыбнулся, но, как показалось Казахстану, вымученно. – Я ко всему готов, но время еще не пришло. – Так коммунист скромно обозначил, что работа еще не началась. – Это отлично…но ты же к нам подойдёшь? Без тебя праздник затухнет. – Россия всегда уважал и любил отца, и насколько бы тот не выглядел сонным, помятым, с торчащим из кармана клетчатым платком, он не представлял, что может оставить его одного. – Не могу обещать, я сам не знаю, как работа пойдет, – помедлив, ответил он. – Но я все равно буду неподалеку, даже…да, вот здесь, у стены. Отсюда я вам точно не наскучу, – и добавил чуть тише, скорее, обращаясь к себе. – Разваленный, не собранный, буду только мешать. – Да брось ты, никто так не считает, – искренне удивился РФ. Украина закивала, поддерживая. – Пусть ты немного не в том виде, но главное же, что ты не утратил возможность радоваться, а кто что скажет…да ведь и плюнуть можно, – его глаза заблестели, видя, что отец слушает. – Как ты меня учил, помнишь? «Чтоб не вытерли ножки - не стелись, как дорожка» – Верно, – Союз порадовался мысли, что спустя столько лет, РФ помнит его наставления, пусть и шутейные. – Чем хоть заниматься будешь? – подала голос Беларусь. – С таким ростом тебе только охранником. – Почему «только»? Батенька все что хочешь может, – подняв руку, Украина смахнула с воротника Союза упавший лист. – И на дом залезет, и провода починит, и торт испечет… – Беларусь права, здесь я нужен как охранник, – он потрепал украинку по плечу. – Но только не совсем обычный. – Шпионишь, – догадалась Беларусь, сложив дважды два. – Говорят, оба немца будут. Вот только странно, что Китай одного тебя нанял: по хорошему бы призвать армию; с воздуха самолеты. – Уверен, это не потребуется, – сказал Союз и поглядел на наручные часы. – Время поджимает. – Все слышали? – обратилась Украина к сестре и двум братьям. – Батько идет на работу! Чуфыр, кышь, нечего его отвлекать. – Что бы мы без тебя делали, – покачала головой Беларусь. – Ладно, отец, держись. Приходи, коль минутка найдется. – Хорошо, Бел. – Әке күніңіз сәтті өтсін, – поклонился Казахстан и пошел вслед за сестрами. – Если нужна будет помощь, зови, – сказал напоследок РФ. Союз кивнул на прощание детям, так быстро выросшим, и перевел взгляд на Украину. Донельзя эмоциональная, девушка едва не прослезилась от мысли, что отец может и не придти. СССР накрыл её руку своей, догадываясь, что причина ее печали не в нем. Он чувствовал, что его присутствие для нее необходимо, как глоток воздуха в клубе дыма, и он бы обязательно её выслушал, пожалел, махнув рукой на просьбу Китая; вот только не мог допустить, что мир потрясет еще одна война. Украина улыбнулась отцу, будто поняв его мысли, и незаметно провела подушечками пальцев у краешка глаза. – Все буде добре, але ми все одно пишаємось тобою. – Мы поговорим. Даю слово. Он не был верующим, но даже так он неосознанно молился за дочь. Она выдержит, не сломается. – Пионера? – Советского Союза, – и с облегчением заметил, что лицо Украины оживилось. – Мне бы хватило и простого «да», но теперь я совсем спокойна. Отпустив Украину, Союз еще раз взглянул на часы и устало прислонился к стене, чувствуя колющую боль в теле. И не знал наверняка, были ли это сосуды, или сердце; или печень, решившая заявить коммунисту, что с курением пора завязывать. Постояв еще какое-то время у палатки с сувенирами, Союз вдруг сообразил, что немцам здесь делать нечего. И место не самое подходящее, раз его так быстро засекли (и хорошо, что дети, иначе расспросов было бы не избежать). Крадучись, он обошел ряд палаток с лампочками и осенними венками, осмотрелся, думая, откуда лучше наблюдать. – Говоришь, кого мне предстоит терпеть? – без интереса обратился к сыну Третий, заметив вдали Францию, и едва сдержался, чтобы не поморщиться. – Все обязаны быть,– машинально ответил Германия, задумчиво вертя ручкой над планшетом с бумагами. – Сомневаюсь, что будет Югославия, насколько мне известно, она так и не выбралась из экономической депрессии. Пруссия…да, я не сказал, она передала письмо, – немец вынул из внутреннего кармана конверт, сплошь налепленный марками, и протянул его Третьему. – Черт весть, эта старуха никак не успокоится; даже открывать не стану. – Я рассчитывал, что ты прочтешь. В нем весьма занятное содержание, – Увидев, что Рейх так и не собирается читать, Германия вернулся к списку. – …и кроме ГИ, который, очевидно, закрылся в замке и даже не знает, что у него есть внук. Третий потер переносицу. – Да он сдох давно, мне ли не знать. – Что? Прямо в замке? Так похоронить его нужно. – Похоронить нужно, – передразнил его Третий. – Нечего хоронить, за нас крысы его между собой поделили. Только тряпки остались. – Вот же-шь… – поежился Германия. Спустя мгновение его осенило. – Подожди, Пруссия же упоминала в одном из писем, что была в гостях у сына, они даже поужинали без драк…да, весной. Третий пристально посмотрел на него. – Через тебя прошло много писем, не так ли? Рейх прекрасно помнил каждое письмо, и знал что и где написано. – Только те, что адресованы нам обоим, – младший сказал это как можно небрежней, и поднял взгляд, заметив шатающуюся фигуру. – Надо же, я не надеялся, что США придет. – Он никогда не отличался пунктуальностью, – Третий ностальгически усмехнулся. – Узнаю эту походочку, снова нажрался, как собака. Германия только расслабился, как Рейх, не меняя тона, сказал. – Закончится праздник, мы обсудим твою привычку лезть не в свое дело.

***

– Кого к нам ветром задуло? Германия всучил планшет с бумагами Рейху, увидев, как тот собирается вступить в разговор, и весьма дипломатично обратился к Штатам. – Тебя слушать – парировал США, покачиваясь, как лодочка на легком ветру. – Тяв тяв, невыносимо, как собаку. Я! Тем более я, не к тебе обратился, а к этому, в черном. – Малоуважаемый б… Германия снова одернул Третьего, получив в ответ не самый лучистый взгляд. – Пришел сюда, так будь добр, проявляй уважение, а если нет, то до свидания. Я обязательно пересмотрю наши партнерские отношения. – Да я ж шучу, ты не в курсе? – сдал назад США, по приятельски хлопнув немца по плечу. – Эй, я не хочу проблем. – Рейх, дружище, потолкуем? – Он с тобой говорить не будет. – Это ты так решил, папочка? – Так решила твоя мамочка, но которая из? – вклинился Третий и ударил в бок Германию. – Хватит с ним хороводиться, действуй. – Думаю, ты должен уйти, – обратился он к США, поморщившись. – Жестче, – подстрекал Рейх. – То есть, не думаю, а должен. Ты должен уйти. – Еще давай. – Проваливай! Америка только улыбался. – And if I don't leave your father will beat me (А если не уйду, этот меня изобьёт?) – Ты чертовски догадливый…- Германия поставил перед Рейхом ногу, останавливая. – Довольно. Мы пожелали друг другу хорошего вечера, на этом наш разговор исчерпан. – Сукин ты сын… – Скажи это своему отражению. Рейх замахнулся планшетом и врезал им по лицу США. От неожиданности и боли, американец попятился назад и спотыкнулся об бордюр. Германия с ужасом смотрел, как Америка катится по холму вниз. – Что это значит? Ты мне поклялся никого не трогать! – О мудаках речи не шло, – поймав взгляд Германии, усмехнулся Третий подняв руку, и опустил на неё подбородок. – И потом, никакого «хорошего вечера» не было, хитрец. Германия стучал планшетом по коленке, думая как теперь быть. Он обращал взгляд на отца, вкладывая в него как можно больше злости, но тот смотрел на него в ответ, как бы говоря: «Ну, и что ты мне скажешь?» Поднимать шум было нельзя, то тут то там сновали Киргизия, Армения, у кафе примостился Эстония. Они подглядывали в их сторону, кто с любопытством, кто со страхом. Германия стиснул зубы, поправил галстук, перекосившиеся набок от ветра, и, больше не думая, опустил ногу за выступ. – Что ты делаешь? – усмешка Третьего пропала. – Герман. – Я думал, это очевидно, – опуская вторую ногу, ответил младший. – Ни с места, руки по швам сейчас же. – При всем уважении: нет. – Герман, я не разрешаю за ним спускаться, ты слышишь меня? Поставил ногу обратно. – Хорошо, – он подчинился, оставаясь на холодном выступе. – Предлагаешь его так оставить? Отлично, но что насчет следствий? Разбирательств, кто в этом виноват. Белки? И, не дожидаясь ответа, продолжил. – Ты столкнул США вниз. Камни, бугры, понимаешь? Еще не знаю в каком он состоянии; но скажу точно, без сотрясения не обошлось, – и добавил значительно. – Это статья. – Мы не дома, Герман, здесь другие законы. – Законы о умышленном причинении вреда всегда одни, везде. Может, с человеком и можно сгладить углы, но не с США. Третий качнул головой. – Он пьян, к тому же смраден. Представь, как ты будешь тащить его по склону, одна ошибка и оба окажетесь в нелепом положении. – Ну, в таком случае, ты нас обоих понесешь. Третий бросил на него многозначительный взгляд. – Я напрасно говорил, что анекдоты не твое. Сейчас я едва сдерживаюсь от обезьяньего хохота, – говоря это, ни единый его лицевой мускул не дрогнул. Германия отозвался тяжелым взглядом. – Забудь. Дождемся, пока протрезвеет, – Третий равнодушно оглядел американца, как если бы это был камень или пень, или еврей. – Под деревом много кислорода, нам так недолго придется стоять. Германия слез с выступа и устало потер глаза. Рейх не дал ему побыть в тишине. – Ему не скажу, но тебе пригодится - обдумывай желания. Иногда можно серьезно пожалеть. – Неужели? – Германия был настроен скептически, успешно подавив в себе негативный всплеск. – Я ценю твои наставления, отец, но лучше подумай, как мы будем выкручиваться. Конечно, Третий не упустил из виду, как Герман разделил с ним ответственность, даже ощутил что-то вроде гордости за сына, но промашку ему так просто не оставит. – Мой дорогой, но до смеха наивный сын, – Повернулся он к нему, заложив руки за спину. – По правде, иногда я сомневаюсь, что ты немец. Разве в моем репертуаре расплачиваться за ошибки других? Лицо Германии выражало возмущение, даже обиду. – Хочешь сказать, что ты не виноват? – Хочу ли я сказать, – протянул он и остановился, глядя куда-то выше глаз Германии. – Да, определенно. – Нет? – Да. – Не считаешь? – Я же сказал, – Рейх поднял руку и пригладил ему выбившиеся волоски. – Герман. – Что? – Не будь таким. – Третий смирил его взглядом, нарочито строгим и улыбнулся. – Что бы сейчас не происходило, не вмешивайся. – Смотря, что ты собираешься де…– Германия сразу напрягся, увидев как Рейх, без предупреждения, спускается к Штатам, находу надевая перчатки. – лать. Убедившись, что он не собирается его добивать, опустил плечи. Он внимательно следил за его действиями и сильно удивился, когда Третий, обчистив американца, изъял нож и умело припрятанный пистолет. – …Любой скажет, что ты идиот, но так обвести вокруг пальца охрану, мог только заядлый мошенник. Не сочти за комплимент, – увидев, как США валится набок, он надавил на его плечо коленом, возвращая на место. Американец что-то брякнул, закопошился и перевел взгляд на его руку. – Разве я разрешал брать это? – Зачем мне спрашивать, когда я могу просто взять. – Нет, не можешь. Третий покрутил пальцем пистолет за курок, чем вызывал очередное недовольство. – Кольт? Не самый худший выбор. – Как будто ты разбираешься, – США достаточно отрезвился, чтобы вести спор и при этом думать, но недостаточно, чтобы осознать, что перед ним бывший диктатор. – По правде, я всего лишь любитель. Коллекционер, если удобно, – это прозвучало так естественно, что Третий и сам поверил бы, услышав он это со стороны. – Да плевать, отдавай сюда. Рейх надавил ему на плечо, увидев, как тот собирается встать. – Ата-та, не торопись. Присядь, отдохни, выпьем пива, рому; найдется и бренди - на твой вкус. А пистолет никуда не денется. Рейх опустился напротив, чем вызвал удивление как со стороны Германии, так и со стороны США. – Но знай, когда ты будешь не в силах думать, за тобой приедет фургон. Очнешься в черной комнате, с…не скажу что там, это будет мой маленький сюрприз, но тебе понравится аромат… – О, я заинтригован, – Штаты усмехнулся этому повороту, взирая на профиль немца под светом солнца. Германия с недоверием следил за ними на расстоянии, уже думая вмешаться, но в голове крутился запрет. – И что дальше, прикончишь под блюз? – Не в этот раз, – Третий – Сначала уберем эту своевольность, поработаем над манерами, стилем, а дальше я сделаю из тебя марионетку, как и миллионы других в свое время. – О, ну да-а, – протянул США. – Как я из тебя когда-то, – Третий по-прежнему усмехался, но рука на колене заметно напряглась. – Помнишь те чудесные годы, когда у тебя была опора, деньги, власть? А? И ведь план был: да-а, я сам видел, недурен; но ты обломался на ровном месте, гребаный неудачник. Может из тебя и не плохой стратег, но вот с самомнением явные проблемы. На лице Третьего промелькнуло что-то такое, что заставило США удовлетворенно откинуться назад и завести руки за голову. – И этот олух, СССР, – он кивнул куда-то в сторону. Коммунист опустил газету, провожая взглядом муху. Далее, некоторое время понаблюдал за тем, как Германия тербанит лист, и хмыкнул. Проходящая мимо Япония махнула ему рукой: «Нихао, СССР кун, гляди какие у меня бусы из конфет!» Рейх скосил глаза вправо вверх, и снова на США, – Круглая размазня, но тогда с ним было весело тягаться. Третий не сводил с него глаз, видя насквозь злоумышления Штатов. – О, ты прав, я давно вынашиваю план. Мне всего навсего нужно твое согласие. Пьяное дыхание обдало скулу Третьего. Не медля, немец накрыл рукой его лицо и оттолкнул от себя. – Что происходит? – поймал Рейха Германия, как только оба оказались наверху. – Кивни, если это не очередная идея по захвату мира. Третий иронично изогнул бровь. – Этот постер на тебя дурно влияет. Германия проследил за его взглядом, обернулся и увидел на тележке с колбасами надпись: «Мы захватим ваши желудки. Только сегодня: две по цене одной!» – Вовсе не…агх, может оно и так. Взгляд Третьего переменился. – Голоден? – Да не то что бы…Как отобедали, так и хватает. – Сколько угодно и что хочешь, – только и сказал Третий, вложив ему в руку купюру. Проходя мимо, США поднес руку ко лбу, выставив указательный и большой палец, насмехаясь. – Как по-взрослому, – опустил веки Германия, из-за чего его лицо сделалось суровым. – Может, еще станцуешь? Штаты тут же отозвался, задвигав тазом вперед, затем назад, синхронизируя с руками. – Я другого и не ожидал, – сказал сам себе Германия и не сдержал усмешки, когда Третий, обернувшись, стукнул США по затылку. Германия еще некоторое время постоял, обеспокоенный. Вечер только наступает, а уже столько произошло неприятного, что настроения на праздник практически не оставалось. О том, что еще ему предстоит пережить, он думал уже на пути в кафе. Что-либо есть немец, правда, не хотел, но от чашечки кофе бы точно сейчас не отказался.