Anger of a Threatened Shadow (Гнев Угрожающей Тени)

Ребята, это первая глава из трех. Если вы нашли какие-нибудь ошибки, опечатки или неточности, не стесняйтесь указывать мне в ПБ. Приятного чтения)))

***

      Первое, что он чувствует, это онемение. Оно распространяется по всему его телу, но его левая рука, кажется, гудит от статического электричества. Обезболивающие, причем сильные, действовали достаточно хорошо, но, по-видимому, недостаточно для того, чтобы полностью блокировать все это. Инумаки помнил произошедшее частично — вспышками цвета, шума и боли. О, боль, словно обжигающие иглы, вонзилась в его плоть, чтобы разорвать его на части. Слезы навернулись на глаза пользователя проклятой речи, собираясь под ресницами, которые все еще лежали на покрытых песком щеках. Он потерял руку, свою доминирующую руку. Он не знал, насколько сильно он помог окружающим, была ли эта потеря справедливой ценой за то, что он сделал. Фиолетовые глаза распахиваются, когда Инумаки чувствует, как чужие пальцы смахивают слезы с его щек.       Фигура сначала казалась расплывчатой, затуманенной дымкой наркотиков и слез, но постепенно она обрела четкость. Когда Инумаки увидел лицо, такое изменившееся, но принадлежащее только одному человеку, волосы, отросшие в слипшиеся пряди, свисающие со лба на глаза. Эти глаза, темно-синие, как бурлящий океан, призрачные, как брошенные затонувшие корабли, но в то же время горящие чем-то, когда они наблюдали за ним. Инумаки протягивает руку, вялое движение перехватывается на полпути чужой мозолистой ладонью, на фоне которой его рука кажется миниатюрной больше, чем когда-либо. Новые слезы грозили пролиться. Почему же теперь он пришел именно сейчас? Даже несмотря на это, в его груди не было ничего, кроме облегчения. — Юта… — его голос надломился, в горле пересохло, что говорило о чрезмерном использовании собственной силы. К его потрескавшимся губам подносят стакан воды. Оккоцу ни разу не отпускает руку Инумаки, пока тот жадно пьет воду. Только когда стакан был убран, Оккоцу потянулся вперед, обхватив ладонями лицо друга. Инумаки наклоняется навстречу прикосновению, наслаждаясь теплом, которого не было слишком долго. Он чувствует, как большой палец нежно проводит по печати на его щеке, мягко касаясь темных чернил, которые сформировали так много в его жизни. — Тоге. — Инумаки наклоняется еще ближе, пытаясь вернуть ушедшее тепло. Оккоцу поднимает его с кровати, прежде чем прижать к груди. Инумаки расслабляется, а Оккоцу садится на матрас, крепко обнимая его руками. Другой может обнять в ответ только одной рукой, его туго обмотанная культя слабо подергивается, прежде чем отказывается двигаться. Он зарывается лицом между шеей и плечом Оккоцу. Мысль о том, как другой так сильно вырос, стал шире, выше, как он так легко поднял Инумаки и так идеально усадил его к себе на колени. Инумаки отстраняется, чтобы использовать язык жестов в узком пространстве между ними. Это трудно с одной рукой. «Ты здесь. Ты вернулся». — Инумаки наклоняет голову, Оккоцу целует его в лоб, прежде чем позволить своим тихо произнесенным словам мурашками пронестись по коже: — Конечно, я это сделал. — он может только взглянуть на то место, где была рука, прежде чем стыдливо опустить голову. — Если бы только я пришел раньше… Мозолистые пальцы касаются бинтов — признак его неспособности защитить своего возлюбленного. Инумаки возвращает свою голову на плечо Оккоцу, наблюдая с легким недоумением, как тот прижимает к его культе свою руку. Движение было нерешительным, как будто он уже делал это раньше, но не получил желаемых результатов. Инумаки может почувствовать, как энергия обратного проклятия концентрируется под ладонью Оккоцу; почувствовать, как последняя часть раны срастается по сравнению с предыдущими попытками. Его конечность не восстановилась, новая рука не выросла. Она окончательно исчезла. Инумаки поднимает глаза, когда дрожь пробегает по другому. В чужих глазах снова появилась та искра, которая теперь должна была вскоре превратиться в холодный ад. Королевский пурпур и бескрайнее море встречаются. Почти раболепно Оккоцу еще раз обхватывает лицо Инумаки, благоговейно целуя каждую проклятую печать, прежде чем, наконец, поцеловать его в губы. Инумаки может только ответить на поцелуй, почти отчаянно нуждающийся в близости, которую мог предложить его возлюбленный. Это было бы мило — рассказывать друг другу о времени, проведенном порознь, о том, как две половинки снова сошлись вместе. На этот раз первым отстраняется Оккоцу. Инумаки может только чувствовать, как камень страха опускается в его желудок от этих пустых глаз. — Кто это сделал? — Инумаки не знал. Не полностью. Но он все еще качает головой. Оккоцу становится только более настойчивым. Искра в его глазах растет, шаман все еще упорствует, даже несмотря на чужое вопиющее отрицание. — Это был сосуд Сукуны, не так ли? Начальство сказало мне. Он искалечил тебя. Он мог убить тебя. — прежде всегда ровный голос теперь был окрашен тихим гневом, яростью, слишком сильной, чтобы быть выраженной громкими вспышками. Инумаки снова покачал головой. Теперь движение было более неистовым. — Я убью его. — Инумаки быстро подает знаки, неуклюже двигая правой единственной рукой. «Нет. Нет, это был не он. Пожалуйста…» — Оккоцу ловит руку, переплетая их пальцы и крепко держа, даже когда Инумаки пытается выдернуть их, чтобы продолжить говорить. — Но это был он. Он должен заплатить за то, что сделал с тобой. — Инумаки издает сдавленный звук, все еще качая головой в знак несогласия. Оккоцу тянет его за руку, запечатлевая поцелуй на потрескавшихся костяшках. Это движение извиняющееся, мольба к его возлюбленному, чтобы тот попытался понять. Инумаки все же смог выдернуть руку. «Он такой же, как ты, это была не его вина. Итадори не заслуживает смерти. Пожалуйста, Оккоцу, пожалуйста, не делай этого». — слова торопливо перетекают друг в друга. Оккоцу только сочувственно наблюдает. — Он прикоснулся к чему-то, что принадлежит мне. Даже если это был не Итадори, его смерть — единственный способ добраться до Сукуны. — Оккоцу сдвигается, чтобы встать. Инумаки только крепче вцепляется в него. Его ногти впиваются в бицепс другого, глаза широко раскрыты, серебряные волосы начинают прилипать к бледному лбу, когда пот от стресса или наркотиков начинает выступать сильнее. Пока Инумаки дезориентирован и борется с головокружением, его снова приподнимают и опускают на кровать, так как его тело слишком измучено, чтобы двигаться самостоятельно. Он тихо всхлипывает, глаза снова наполняются слезами, когда он чувствует, как чужая рука снова касается его щеки. — Мне жаль, любовь моя. — Размытое изображение Оккоцу начинает идти к двери, рука сжимает футляр с катаной, плечи расправлены, но в них столько ярости. Именно в приливе адреналина Инумаки принимает полусидячее, полуприподнятое положение. — Юта, пожалуйста! — это последний призыв к человечности другого. Его голос отражает страх и отчаянную мольбу. Другой все еще не останавливается. Дыхание Инумаки становится прерывистым, и в груди он чувствует тяжесть. Один из его друзей умрет от руки его возлюбленного. И это была его вина. У него оставался только один вариант, тот, который заставляет его грудь болезненно сжиматься. — Не двигайся! — как только эти слова слетают с его губ, Инумаки чувствует, как к горлу приливает новая волна крови. Все напрасно. Оккоцу на мгновение останавливается, проклятие удерживает его на месте. Но он всегда был намного сильнее Инумаки. Когда команда прерывается, шаман поворачивается. В его глазах скорее жалость, чем чувство предательства, как будто он ожидал этого. Инумаки не может не съежиться, когда рука Оккоцу обхватывает его лицо, приподнимая, чтобы он мог посмотреть в глаза собеседнику. Стальной синий цвет переходит в водянисто-фиолетовый. Инумаки вздрагивает, когда поцелуй касается его виска, последнее прощание. Это то, что заставляет его еще немного ломаться внутри. Еще одна трещина в его лабиринте из сломленного человека. — Спи. — команда омывает его, как волны на пляже. Она сильная, но не нежная, непреодолимо настойчивая. Инумаки не может бороться с ней, и его веки закрываются против его воли. Он чувствует, как палец проводит по его теперь уже окровавленной нижней губе, прежде чем полностью отступить с удовлетворенным урчанием. — Это к лучшему, солнце мое. В конце концов, если и был свет, то сразу за ним была тьма в виде зловещей тени. Неудержимая и безжалостная ко всем, кто пытался лишить ее сияния.