Anger of a Threatened Shadow (Гнев Угрожающей Тени)

Ребята, это вторая глава из трех. Если вы нашли какие-нибудь ошибки, опечатки или неточности, не стесняйтесь указывать мне в ПБ. Приятного чтения)))

***

Чувство вины было эмоцией, которую Оккоцу должен был испытывать, когда закрывал дверь в палату своего возлюбленного, который плакал, впадая в бессознательное состояние, не в силах помешать. И все же он ничего этого не чувствует. У него была работа, которую нужно было выполнить — защитить Тоге, если он сам этого не может сделать. Это было к лучшему. Желание Оккоцу защитить его, по-видимому, не уменьшилась во время его пребывания за границей. Оно превратилось в ненасытное собственническое пламя, поглощающее все, что можно было рассматривать как угрозу. Все это было ради Тоге, милого, решительного, самоотверженного Тоге, который был таким сильным, но недостаточно, чтобы понять, когда пришло время Оккоцу взять все в свои руки; что ему нужно просто отступить и позволить заботиться о себе, как о сокровище, которым он и был. Теперь это решение должен был принять Оккоцу, поскольку другой был слишком упрям, чтобы принять его самостоятельно. Оккоцу чувствует, как внутри него закипают решимость, гнев, желание сражаться. У него есть его катана. Он чувствует, как Рика, взволнованная, приближается. Он был готов отправиться на охоту. Было почти прискорбно легко обнаружить сосуд Сукуны. Оккоцу видит, как подросток ввязывается в драку с двумя другими людьми, которых он не знает. Приложенная сила сотрясает землю, достаточная для того, чтобы у большинства затрещали кости. Энергия исходит от Оккоцу, угрожающая и леденящая, вскоре накрывающая все вокруг. Гнев злобной тени был слишком силен даже для избранного. Мертвый взгляд, спокойный, как око бури во время шторма, хранящий спокойствие до тех пор, пока ветры и воды не разорвали его на части. Итадори Юджи больше не мог избежать своего возмездия, палач пришел, чтобы растерзать его в качестве платы за деяния против света. Оккоцу не мог не заметить, что тот выглядел как нормальный подросток, к тому же очень сильный. Он увидел розоватые волосы, измазанное грязью лицо, которое все еще хранило остатки юности, которую многие потеряли. Он напомнил Оккоцу о его друзьях, какими они были раньше, до того, как тот, кто был перед ним, забрал это. Итадори Юджи не был похож на убийцу, его собственное солнце, казалось, сияло внутри, даже несмотря на напряжение, охватившее его плечи, и агрессивные движения. В этом отношении он был похож на Тоге. Оккоцу рассеянно подумал, есть ли у него своя тень. Такой яркий свет не мог остаться без сопровождения. Потасовка между этими тремя прекратилась, когда энергия Оккоцу прокатилась волнами, наконец, окутав их с нарастающей силой. Трое неподвижны, их тела замерзают, поскольку им приходится приспосабливаться к подавляющему давлению. Один поворачивается к сосуду, говоря что-то, от чего плечи подростка напрягаются еще больше. — Рика, — бормочет он имя, сладкое, как всегда, на его языке, призыв к чему-то уже существующему. Он чувствует, как проклятие обвивается вокруг его плеч, змея, готовая нанести удар по его команде. Оккоцу может чувствовать в ней ту же ярость, что и в нем самом. У них было общее тело, защитные наклонности, у них было много общего. Свет был одним из них. Он выходит на сцену со звуком обнажаемой стали, которая появляется в его руке, и свистом ветра в ушах. Перила, на которые он приземляется, сминаются. Улица рассыпается под ним, как песок, уступая его давлению и силе. Громкий звук привлекает к нему все взгляды. Он не спотыкается, он не колеблется. Холодный взгляд внимательно рассматривает их, прежде чем он направляет свой клинок на группу. — Кто из вас с ним? — он направляет клинок на Итадори, не сводя глаз с двух других. Тот, у кого светлые волосы с черными корнями, говорит первым. У него острый взгляд. Оккоцу он сразу же не нравится. — Оккоцу Юта, назначен палачом сосуда Сукуны. Я двоюродный брат Маки, я тоже пришел избавиться от этой мерзости. — Юта почти не смотрит на него. Теперь его глаза прикованы к Итадори. Он может видеть, как тот расставляет кусочки на свои места, понимая, что он тот, кто будет решать его судьбу. Оккоцу не собирается останавливаться на достигнутом. Последний шаман, не представленный, движется первым, бросаясь на двоюродного брата Маки. — Беги, Юджи! — кричит он, сосуд бежит. Итак, Оккоцу бросается в погоню. Это почти волнующе — видеть, как тот, кто причинил столько боли, убегает, как трус. Было легко использовать свой гнев, чтобы лететь вперед, позволить ярости подпитывать его мышцы чистым адреналином, а также проклятой энергией. Оккоцу едва не рассмеялся, когда догнал другого, легко обогнав его. Даже с таким чувством веселья, он здесь не для того, чтобы играть в игры. Он здесь для того, чтобы вершить правосудие. Рика, наконец, останавливается, хватая сосуд, не заботясь об осторожности, когда она швыряет его на землю, обхватывая его конечности и крепко удерживая его. Оккоцу замедляет шаг и склоняет голову набок, наблюдая, как Итадори тщетно борется. Он делает последние несколько неторопливых шагов вперед. Оккоцу приседает, достаточно далеко, чтобы сосуд не мог задеть его. Он наблюдает, как Бог, за страдающим смертным. В его ладонях сила, которая легко может изменить баланс между жизнью и смертью. — Ты играешь с ним, Рика. — проклятие шипит что-то, что могло бы быть смехом, ведь оно знает лицемерие этих слов. И все же она усиливает хватку, окончательно сковывая все движения подростка, заставляя его с хрипом вытолкнуть часть воздуха из его легких. Юджи вздрагивает, когда Юта наклоняется вперед, одной рукой хватая его за подбородок, чтобы заставить другого посмотреть на него. Мягкие карие глаза с вкраплениями золота и янтаря, сверкающими, как драгоценные камни, сияющие на свету, смотрят в пустые глаза, полные решимости. — Ты знаешь, что ты сделал, Итадори Юджи? — слова тщательно контролируемы, тонки, как проволока, опасны. Итадори снова вздрагивает от своего имени. Истерика клокочет в груди шамана. Жалкий. Убийца под ним был жалок. Он не мог даже посмотреть ему в глаза. Оккоцу отпускает челюсть противника только для того, чтобы занести руку и ударить его по лицу. Слышится звук пощечины, вульгарный, сквозь беспорядок города вокруг них. Губа Итадори кровоточит, когда кольцо попадает по ней. Красный цвет струится вверх, переливаясь бисером, будто роскошные зерна граната. Монстр истекает красной кровью. Как люди, которых он убил. Как Оккоцу. — Ответь мне. — это требование, приказ, которому нельзя не подчиниться. Юта приставляет кончик своей катаны к кадыку на горле подростка. Он наблюдает, как он подпрыгивает один раз, когда Итадори сглатывает кровь, набежавшую у него во рту от сильного удара. Как бы Оккоцу хотелось увидеть побольше этого прекрасного оттенка… — Я никогда не встречал тебя раньше. — Оккоцу медленно вдавливает лезвие, позволяя ему мучительно медленно вонзиться в чужую плоть. Идадори шипит, пытаясь запрокинуть голову, чтобы уйти от этого. Рика этого не позволяет. — Я не знаю! Оккоцу отводит лезвие назад, оставляя его лежать там, где оно было раньше. Его глаза снова встречаются с глазами Итадори. Бордовый цвет окрашивает металл. — Тоге. — Итадори слегка хмурится. Сосуд не знает настоящее имя Тоге. Знание того, что Оккоцу — единственный, кто называет Инкумаки настоящим именем, немного утоляет бушующий внутри него огонь. Он все еще был единственным и неповторимым для другого. — Инумаки. Рот Итадори складывается в маленькую букву «о», прежде чем снова скривится от боли, поскольку на этот раз Оккоцу не просто приставляет катану к шее, он оставляет ею тонкую неглубокую линию, наблюдая, как чужое лицо искажается, дыхание становится прерывистым, когда он все еще пытается вырваться. Никакие другие рубиновые драгоценные камни не могли бы так хорошо смотреться на загорелой коже. То, как Оккоцу говорит, рисуя линии на шее другого, почти напевно, постоянно и кропотливо стараясь, чтобы раны не были смертельными. Его голос по-прежнему холодный, монотонный, каждый слог наполнен мрачным чувством. — Ты коснулся чего-то моего. — он режет немного глубже. Удовлетворение клубится внутри него. — Ты забрал кое-что мое. — следующий разрез вызывает первый низкий вскрик Итадори. Юта запутывает пальцы в клубничных волосах, крепко удерживая их, вытягивая кровоточащую шею вперед, пока они не оказались лицом к лицу. Лезвие минует роскошную шею. Юта прижимает кончик своего меча к чужому животу. — Почему ты оторвал руку моего возлюбленного? Левая рука Тоге исчезла из-за тебя. Что ты можешь на это сказать, а? — он тянет за волосы, наслаждаясь чужим криком, который вызывает. Садизм никогда раньше не был столь естественным для прежде кроткого шамана. Теперь это давалось так же легко, как ровные вдохи, проходившие через его легкие. — Инумаки не может разговаривать одной рукой. Ты коснулся моего света, моего солнца. Ты чуть не убил его. Вместо крови его встретили ручейки воды. Слезы потекли по щекам Итадори. Оккоцу отпустил чужие волосы, позволив его голове откинуться назад. Он проводит пальцем по воде, бесстрастно глядя на нее. Чтобы монстр мог плакать… — Что я сделал? — коротко. Его голос был тихим. Свет. Солнце. Так похож на Тоге. Мольбы возлюбленного все еще звенели у него в ушах. Слезы, пролитые фиалковыми глазами, отражались слезами, пролитыми перед ним. Два человека плачут друг о друге. Два олицетворения света — одно истинное, другое ложное в своей чистоте. Юта усмехается. — Ты сделал больше, чем это. Ты прикасался не только к Тоге. — Тоге. Оккоцу не знал, простит ли тот его, если он убьет Итадори. Если бы солнце село, оно бы навсегда оставило его в тени. Впервые за долгое время Оккоцу не знал ответа на этот вопрос. Он наклоняется вперед. — Скажи мне, Итадори, зачем тратить свое сожаление на то, что ты уже сделал? — Итадори откидывает голову назад. Его лицо кричит — кульминация страдания и разочарования, сокрушительного чувства вины, которое теперь полностью раскрыто. — Потому что это был не я! Сукуна сделал это, но это я должен был контролировать его! Это из-за моей неудачи мои друзья пострадали или… — он поворачивает свое залитое слезами лицо к другому. Оккоцу наблюдает за сломленным подростком. — Я кого-нибудь убил? — это произносится шепотом. Оккоцу рассматривает его лицо. Он встает. Итадори не смотрит вниз, когда острие клинка переместилось к его сердцу, мягко замирая, как легкий поцелуй смерти. — Я не знаю. — Юта делал это по чисто эгоистичным причинам. Это было по эгоистичным темным причинам, которые заставляли его сомневаться. Мысль о заходе солнца приводила его в ужас. — Заключи со мной сделку, Итадори. — отчаяние — это единственное, что отражается в карих глазах. — Я дал обязательную клятву убить тебя. Именно по эгоистичным причинам я убью тебя, и именно по эгоистичным причинам ты не умрешь. Обещай, что ты никогда больше не причинишь вреда Инумаки Тоге. Ни ты, ни Сукуна, или я сначала убью людей, которых ты любишь, а потом тебя. — связующая клятва. Та, которая предлагает и спасение, и проклятие одновременно. Тот, кто был таким внезапным в своем желании убить, внезапно предложил спасти. Оккоцу снова склонил голову набок. — Согласен. Они были похожи. Совсем немного, но достаточно сильно. Оккоцу знал, что самосохранение не было тем качеством, которым хорошо владел Итадори, и он был таким же. Они оба жили, дышали и стремились к другим. Именно угроза его друзьям заставила Итадори согласиться. Рика отпустила его руку, почувствовав, как из него уходит борьба. Рука Оккоцу на ощупь холодная, а у Итадори — лихорадочно теплая. — Я обещаю. — меч, наполненный проклятой энергией, устремляется вниз. Это не чистый удар, поскольку Оккоцу поворачивает лезвие, позволяя ему болезненно вонзиться в плоть противника. Итадори опускает руку, выгибаясь дугой, издавая беззвучный крик, когда боль разрывает его на части. Из его груди сочится кровь, великолепная и мерзкая. Красный заливает все. Прекрасный огненный цвет льется огромными волнами, проливая вместе с собой прощение и сожаление. Запах железа тяжело висит в воздухе, горячий и едкий. Пахнет божественно. Только тогда, когда Оккоцу больше не может чувствовать биение чужого сердца, он вытаскивает клинок, теперь обагренный кармином. Мгновение он наблюдает за вываливающимися внутренностями, зияющей раной в груди и кровью, которая теперь льется из трупа. Огонь утих. Он остыл до тлеющих углей, но этого достаточно. Он преуспел. Оккоцу снова опускается на колени, не заботясь о том, что кровь заливает его белую куртку, руки, колени, пропитывая кожу ржавчиной. Он исцеляет Итадори. Он закрывает полость, возвращая жизнь в тело, которое он расчленил. Рика отпускает тело подростка, снова растворяясь с новым чувством удовлетворения. Эгоистичное облегчение скручивается в животе Юты, когда он наконец чувствует, как глухой медленный стук сердца Итадори возвращается к жизни. Был достигнут компромисс. И его свет больше не будет затронут. Он чувствует чье-то присутствие позади себя. Он чувствует страх, гнев, предвкушение. Оккоцу поворачивается. Мегуми, который, казалось бы, растворился в существовании, смотрит на него в отчаянном ужасе, видя кровь на его мече, кровь на его руках. Он смотрит на неподвижное тело Итадори. Оккоцу почти чувствует сокрушительные тиски чужих ужаса и паники в своей собственной груди. — Что ты с ним сделал?! — Мегуми бросается вперед, его колени подламываются, когда он скользит по неровной земле, руки царапают окровавленную грудь, быстро ощупывают, ища смертельную рану, которая привела к смерти его второй половинки. — Я пошел на компромисс. — Мегуми замер, когда он надавил на бьющееся сердце. Оккоцу наблюдает, как его плечи вздрагивает, его тело рушится на неглубоко двигающуюся грудь, рыдания сотрясают его тело, когда приходит облегчение, знание того, что Итадори не был мертв. Что он был помилован по неизвестной ему причине. У Итадори была своя тень, и тьма была так же готова отдать все своему солнцу, как Оккоцу — своему. Обычно стоическое лицо Мегуми было залито слезами, когда он посмотрел на безразличное лицо Оккоцу. Никогда еще он не выглядел таким оскверненным. — Спасибо. — усмехнулся колдун. Оккоцу вытер катану об один из рукавов, прежде чем благополучно вернуться в ножны. — Тоге — причина этой милости. Его за это и благодари. — Тоге был пороком Оккоцу. Его желания были для него приказом, даже если они были искажены до неузнаваемости. Мегуми поворачивается обратно к Итадори, притягивая его к себе, чтобы прижать к своему гораздо меньшему телу, крепко обнимая его руками так, как будто Юджи исчезнет, если он отпустит. Костяшки его пальцев побелели, плечи все еще слегка подрагивали, когда он цеплялся за дорогую жизнь. Оккоцу отвернулся. Ему еще многое предстояло сделать, прежде чем он сможет вернуться к своему возлюбленному.