Anger of a Threatened Shadow (Гнев Угрожающей Тени)

Ребята, это последняя глава. Если вы нашли какие-нибудь ошибки, опечатки или неточности, не стесняйтесь указывать мне в ПБ. Приятного чтения)))

***

Было тихо, когда сиреневые глаза Инумаки наконец распахнулись. Мир, кажется, плывет в течение нескольких мгновений, прежде чем окончательно размыться. Последние остатки наркотиков явно давали о себе знать, но никакая боль не затуманивала его разум. Его дыхание прерывается, когда он проводит все еще слабо подвижными пальцами по полностью зажившей культе. Это был первый раз, когда он мог прикоснуться к ней без боли, первый раз, когда он по-настоящему осознал то, что он потерял руку, что она не вернется. Это было больно. Комната была пуста, ни врача, ни медсестры, ни даже Оккоцу не было видно. Это заставило его желудок снова камнем упасть вниз. Тогда он ушел. Ушел, чтобы совершить убийство от его имени над кем-то столь невинным. Над жертвенным, милым, самоотверженным Итадори. Его дыхание с хрипом раздавалось в тишине. Инумаки проводит рукой по волосам. Они не были жирными, в них не было песка и копоти. Кто-то помыл его. Он посмотрел вниз. Кто-то сменил и его одежду. В глубине души он знал, кто это был. Он сжал ткань рубашки, чтобы потереть ее пальцами, чувствуя знакомую ткань, мешковатость от того, что она была на несколько размеров больше. На нем все еще сохранились последние следы Оккоцу, его мыла, почти его присутствия. Он не знал, как долго был без сознания. Комната снова закружилась перед глазами, когда Инумаки встал. Свет, казалось, сливался с тенями, калейдоскоп цветов почти болезненно застилал его глаза, заставляя его крепко зажмуриться на несколько мгновений, желая, чтобы тошнота и головокружение рассеялись. Вода, ему нужна была вода. В горле у него было все так же сухо, как и раньше. В настоящее время в комнате не было никого, кто мог бы помочь поднять ему голову, сунуть в руки стакан, исцелить его. Пустота в груди Инумаки стала еще больше. Ванную, к счастью, было легко найти — она располагалась всего в одной из двух дверей в комнате. Она была маленькой, со всеми удобствами, но все, что ему сейчас было нужно, — это раковина. Вода была кристально чистой, и в этот момент она была дороже всего на свете. То, как пил Инумаки, было неэлегантным, граничащим с дикостью, когда он просто пил из крана, но на вкус это было как жизнь, возрождение, что-то сладкое и чистое, напоминающее о временах до всего этого. Зеркало было следующей вещью, на которой пользователь проклятой речи сосредоточился, как только требовательная боль в его горле утихла. Он выглядел мертвым. Мешки под глазами, волосы все еще растрепаны, а кожа не полностью очищена от грязи после битвы. Его оставшаяся рука была тонкой, все еще слегка дрожащей, когда он снова схватился за раковину. Инумаки не мог заставить себя по-настоящему взглянуть на свое отражение. Рубашка, казалось, поглотила его целиком, черная ткань болталась, обнажив впалые ключицы и слишком нежную шею. Хуже всего были его глаза. В них не было блеска, и гладкие бесконечные вечности, лишенные света, фиолетового цвета смотрели в ответ. В тот момент Инумаки никогда так сильно не хотел разбить зеркало, но он знал, что даже оно сейчас выиграет, если он ударит по нему. В коридорах эхом отдавались его короткие, медленные шаги, не было слышно даже бормотания далеких голосов. Солнце коснулось горизонта, проливая свои позолоченные лучи на пейзаж, окна пропускали теплый свет, который Инумаки впитывал, проходя мимо них. Тепло означало, что он был жив. Что он справится с этим. Что чужие руки всегда рядом. Это было обнадеживающее чувство, в которое невозможно было не погрузиться. Звук всхлипывания прорвался сквозь шум в ушах. Дверь была едва открыта, возможно, по ошибке одной из медсестер. Инумаки толкнул ее рукой, склонив голову набок с любопытством и осторожностью. Мегуми поднял глаза, когда услышал, как открылась дверь. Его глаза были заплаканы, по краям они покраснели, когда он поспешно вытирал слезы, которые были на его щеках. Инумаки стоял, застыв. — Инумаки-кун. — голос Мегуми был грубым, как будто им давно не пользовались, хриплым от слез. Инумаки сосредоточился не на пользователе «Десяти теней». Этот оттенок розовых волос, похожий на нераскрывшиеся цветы жасмина, на ослепительно белой накрахмаленной подушке… Ресницы рельефно ложатся на загорелую кожу. Итадори Юджи лежал на больничной койке, грудь его мерно поднималась и опускалась, укрытая простынями снежного цвета, испещренными пятнами крови. И все же мальчик, казалось, не испытывал боли, мирно спал, как будто ничего не случилось. — Ой. — Инумаки едва заметил, как его колени коснулись земли, глаза все еще были прикованы к кровати, когда его тело обмякло от облегчения. Он был жив. Он был жив, прямо там, перед ним. Инумаки не убил одного из своих друзей. Статические помехи вернулись в полном объеме, жужжа и потрескивая в его голове. Это была завеса чего-то, что блокировало его чувства от реальности, когда он резко упал. Он едва ощутил руки на своих плечах, поддерживающие его, чтобы он полностью не рухнул на пол. Онемевшими пальцами Инумаки начал говорить, все еще сопротивляясь, но не в силах оторвать глаз от неподвижной фигуры перед ним. «Он жив». — эти слова заставили Мегуми напрячься, его руки замерли на плечах другого. Его голос снова прозвучал надтреснуто, очень точно отражая то, что Инумаки не мог полностью выразить: — Да, да, он жив. — глаза цвета орхидеи наконец оторвались от кровати, когда Мегуми отстранился только для того, чтобы опуститься на колени перед Инумаки. Подросток низко кланяется, прижавшись лбом к полу, подставляя под него руки. Глаза Инумаки шокированно расширяются от такого поступка, и он быстро протягивает руку, чтобы схватить другого за плечо, чтобы попытаться заставить его встать. Никто не умер, подросток не должен был быть таким, он не сделал ничего плохого, но Мегуми отказывалась двигаться, упрямо оставаясь в этом положении. — Спасибо. — его слова были слегка приглушены, но каждый слог все равно можно было расслышать без ошибок. — Ты спас жизнь Юджи. Мегуми сжимает руки у головы, его голос становится более хриплым. — Оккоцу-кун убил бы его, если бы не ты. Ты проявил к нему милосердие. Пусть он побудет с нами еще немного. Благодарю тебя. Инумаки больше не может двигаться, пока слова медленно доходят до него, как холодный мед. Сахарный. Приторный. Это казалось неправильным. Он был причиной этого, а не тем, из-за кого ситуация разрешилась. Именно из-за него Итадори чуть не погиб. И все же он был также причиной, по которой он жил. У него болела голова. Мегуми медленно приподнялся, опускаясь на пятки, но все еще искренне склонив голову. По его щекам текли новые слезы. Инумаки не привык к тому, что обычно стойкий мальчик вот так срывался. — Я мог бы снова потерять его. Это было бы так, как если бы все звезды погасли, если бы его тут больше не было. С уходом Сатору, он — все, что у меня осталось, Инумаки-кун. Я не могу потерять и его тоже… — раздавшийся голос Мегуми прервал его жалкие мысли. Было больно видеть другого, всегда такого спокойного, такого надежного в таком состоянии. Это было так, как будто сама земля рушилась — неудержимо и неоспоримо. Инумаки потребовалось всего лишь слегка подвинуться вперед и наклониться, чтобы обнять своего кохая — предложение утешения через тепло от другого. Оливковая ветвь, которая станет первым стежком, стягивающим обе зияющие раны в их груди. Инумаки позволил чужим слезам промочить свою ключицу, но ничего не сказал про это, наслаждаясь сильными руками, которые обхватили его, сжимая почти в отчаянии, пока Инумаки спокойно гладил другого по спине, ожидая, когда буря пройдет. Ему нравилось быть якорем в центре всего этого. Он мог помочь тем, кому причинил боль, благодарный за то, что стал первым шагом к тому, чтобы снова собрать их вместе. Он был тем, кто это сломал, он должен был быть тем, кто это исправит. Тень у двери заставила Мегуми отпрянуть, отведя глаза в сторону, когда он высвободился из объятий Инумаки, который оглянулся через плечо. Оккоцу наблюдал за происходящим, окидывая взглядом всю сцену. Его глаза были стальными и неподвижными. — Фушигуро. — монотонное приветствие Оккоцу все еще не заставило подростка обратить на него взгляд. Его глаза снова прочно обосновались на Итадори. Упрямо. Осторожно. Как на нежный осенний лист, ожидая, не налетит ли другой ветер, чтобы сорвать его в очередной шторм. Такого шторма не было. Только прозвучал гораздо более мягкий тон голоса, одна мозолистая и ожидающая рука, протянутая к полу, где Инумаки все еще стоял на коленях, пристально глядя на своего возлюбленного. В чужих глазах было что-то такое, чего раньше не было. Не страх. Что-то похожее. — Давай вернемся, Тоге. — Инумаки был бессилен не подчиниться. Он нерешительно берет его за руку, позволяя вывести себя из комнаты с тихим бормотанием, оглядываясь только тогда, когда дверь с глухим щелчком закрылась, оставив Мегуми оплакивать потерю своего учителя и почти потерю своего возлюбленного. Благодаря поддержке другого или лекарств, которые наконец-то были выведены из его организма, шаги Инумаки были более ровными, уверенными, когда они возвращались в его палату. Оккоцу закрыл за ними дверь. «Как долго я был в отключке?» — спросил он рукой все еще небрежно, но в этих словах было немного больше сдержанности, намек на требование. Впрочем, даже если бы он не смог нормально их сформулировать, было ясно, что Инумаки не останется без ответа. — Полтора дня. Я не ожидал, что проклятие продлится так долго. — Инумаки начал говорить жестами более агрессивно. Он был зол, наконец-то найдя то, что разожжет потухшую искру в его груди. «Никогда больше так не делай». — он обвиняюще указывает на Оккоцу. — «Никогда». — Я не могу этого обещать. Тоге, я не могу оставаться в стороне, если тебе больно, если ты почти умираешь. — Инумаки пришлось сдержаться, чтобы не вздрогнуть, когда Оккоцу обхватил ладонями его лицо. Беспокойство ясно отразилось на его чертах, когда он гладил бледную кожу, выискивая малейшие ранки, казалось, не понимая, что все они были давно исцелены его собственными руками, когда он мыл возлюбленного и менял ему одежду. Именно благодаря этим властным, чрезмерно заботливым рукам Инумаки не смог удержаться от того, чтобы не прильнуть к прикосновению, наслаждаясь ощущением, которого ему так не хватало. Пальцы скользнули по его скулам, одна рука опустилась, чтобы нежно коснуться ключиц и шеи, смахивая оттуда капли слез Мегуми, позволяя подушечкам пальцев пробежаться по прохладной плоти. — Я не смогу смириться, если с тобой что-то случится. Я никогда не смог бы простить себя. — слова были сладкими, но они были искренними настолько, что во рту у Инумаки появился горький привкус. Если раньше любовь была как какао, сладкая и насыщенная, с богатым ароматом и без какой-либо горечи, то теперь это рассыпалось в прах, притормаживая и притупляя его чувства своей липкой пастой. Это было опасно. Это было все, что осталось у Инумаки от того, что было раньше. «Я не смогу жить в ладу с собой, если ты причиняешь вред другим от моего имени». — Инумаки слегка отстранился, все еще позволяя прикосновениям едва касаться себя. — «Но ты знал это, не так ли? Ты отступил». Инумаки шагнул ближе, от чего руки Оккоцу полностью упали, неподвижно повиснув по бокам. Его глаза впились в глаза другого, огонь ярости внутри еще не был подавлен. Нужно было окончательно обозначить границы, даже если это была последняя попытка, которую Тоге мог сделать, прежде чем истинный грех будет совершен во имя его. Цвет глубокого коварного моря никогда не выглядел таким холодным в прошлом. Раньше он не замечал вещей, которые скрывались глубоко внутри. «Ты сделал это для меня». — Да. — слово было произнесено не с неохотой, а с неуверенностью. Оккоцу не решался признать свою слабость, степень влияния другого на него, контроль, который ни он, ни Инумаки не могли полностью осознать даже перед самими собой полностью. Инумаки судорожно вздохнул, прежде чем написать следующие слова: «Я не беспомощен. Я не неспособен. Я могу сказать, что правильно, а что нет; что заслужено, а что нет. Никогда больше не игнорируй меня, как будто я не понимаю всей правды. Никогда больше не причиняй вреда нашим друзьям, иначе наши отношения долго не продлятся». Это удар ниже пояса, грубый и грязный, угрожающий их отношениям. Но Инумаки не знал, что еще делать. Он никогда не чувствовал себя таким уязвимым, смаргивая с глаз еще больше слез. Это было единственное, чем он превосходил Оккоцу; единственная карта, с помощью которой он должен был попытаться не дать всему развалиться по швам из-за него. Это работает, конечно, работает. И когда это происходит, огонь в его груди гаснет, сменяясь чувством вины, острым и кислым, сжигающим его заживо. — Хорошо. — это слово такое мягкое, сломанное. Оккоцу выглядит как и раньше, испуганный мальчик, одинокий, если не считать его навязчивой ошибки и тени в компании. Тот, кто не знал тепла прикосновений, любви. Несмотря на его неуклюжее телосложение, переполненное силой и мощью, его плечи поникли, как и прежде. Он горбится, словно защищаясь от ножей, брошенных в него окружающими. Он выглядит таким разбитым. Инумаки не смог сдержать тихий всхлип, который он издал при виде этого. Это была его вина. Он позволил себе склониться в ожидающие объятия, позволил прижать себя к груди, все еще баюкая, как сокровище. Границы были обозначены. Он не знал, как долго они продержатся. Если их вообще увидят. Но он пытался. Он закрыл свои фиалковые глаза, позволил нежным пальцам расчесать свои светло-серебристые волосы, когда о нем заботились так благоговейно, как будто преданный верующий о своем боге. Любовь, которая раньше была такой кристально чистой, теперь затуманилась. Никогда больше она не станет такой ясной. Оккоцу может только смотреть вниз на свой свет. Ложь была горькой, когда он ее произнес, но это было к лучшему. Его солнце не расслабилось бы, если бы знало о том, на что готов пойти Оккоцу. То, что Юта сделал бы для своего солнца. Он бы наблюдал, как горит мир, а моря поднимаются, чтобы поглотить его целиком, если бы дело касалось Инумаки. Все было бы хорошо, если бы у него в руках был свой свет. Он словно грешник перед богом. Словно мотылек, летящий на пламя. Оккоцу приветствовал бы чувство жжения, даже если бы это было последнее, что он сделал бы.