Госпожа, и не простая

      — Шехзаде сильно ранен! Посторонитесь!       Крик слуги долетел до меня будто сквозь водяную пелену — глухой, едва слышный. Я думала, что была готова к этим словам. Но когда они всё-таки прозвучали, мои колени подкосились, а по спине прошёлся холод, будто меня окатили ледяной водой. От страха мой разум ускользал, однако я всеми силами пыталась оставаться в себе.       Рабыни вокруг меня кричали, плакали, толкались… Шум и гомон гарема отступили на второй план — словно всё происходило не со мной. С того момента, как слуги сообщили о ранении моего брата, прошло не больше нескольких мгновений — но для меня время как будто остановилось. Я не слышала и не видела ничего, кроме Сулеймана — тот не переставал гневно кричать (я не могла разобрать ни слова) — и носилок с фигурой раненого юноши, которые быстро пронесли по коридору мимо меня.       Вздрогнув, я заставила себя отвернуться от них. Я чувствовала, что не вынесу своими глазами видеть брата в таком состоянии… По горлу поднялся ком, мешая дышать, а зрение стало мутным: слёзы пеленой застелили глаза. Меня толкали со всех сторон, но я никак не реагировала. Я не могла заставить себя двинуться с места или просто поднять голову… пока не услышала своё имя.              Моё сердце замерло. Я не могла поверить своим ушам, услышав до боли родной голос. Неужели моё сознание стало обманывать меня? Быть не может… Подняв голову и скользнув взглядом по фигуре, стоявшей в дверном проёме, я на долю мгновения подумала, что мне показалось — лицо расплывалось перед моими глазами. Я не могла поверить.       Но стоило ему повторить моё имя, как я, дав полную волю слезам, бросилась ему на грудь. Раньше, чем успела осознать, что делаю, забыв обо всём остальном — в том числе и о том, кого несли на носилках, я крепко вцепилась в кафтан брата. Жалко всхлипывая, я повисла на нём.       — Мехмед. Братик.       Мех на его плече мгновенно намок от моих слёз. Я дрожала, чувствуя, как сильная рука гладит меня по спине. Это точно был Мехмед — я знала его ласковое прикосновение. Он ничего не говорил, только обнимал меня крепче. Я заплакала сильней, медленно осознавая, что всё это происходит на самом деле.       Мехмед не ранен — эта единственная мысль отчаянно стучала в моих висках. Только она и давала мне силы оставаться в сознании. Ничто больше не имело значения.       — Сынок! — я всё плакала и плакала, даже когда услышала далёкий крик матушки, разнесшийся по гарему среди остальных голосов. — О, слава Аллаху, ты цел! Я бы не вынесла, случись с тобой что-нибудь! — она подлетела к нам, и я нехотя отпустила Мехмеда. Вытирая слёзы рукавом платья и пытаясь взять себя в руки, я отошла от него, позволяя плачущей Хюррем обнять любимого сына.       — Тише, тише. Прошу, успокойтесь, Валиде, Михримах, — Мехмед старался казаться спокойным, чтобы утешить нас, но его голос, вот-вот готовый сорваться, выдавал его внутреннее состояние. Наконец вглядевшись в его лицо как следует, я заметила, каким подавленным он выглядел и как покраснели его глаза. — Я в полном порядке. Не волнуйтесь за меня. Вам следует собраться с силами. Слёзы сейчас ничем не помогут бедному Мустафе и Махидевран Султан.       Только услышав от брата имена Мустафы и Махидевран, я окончательно пришла в себя и поняла, что мне необходимо собраться с мыслями — да поскорее. Радость и облегчение, захлестнувшие меня с головой при виде невредимого Мехмеда, наконец отступили, и я снова могла думать. Планы менялись. История претерпела кардинальные изменения.       Мустафа ранен, а значит, дальнейшие события будут развиваться иначе. Как бы я ни была рада, что Мехмед уцелел, это, увы, был не конец, а только начало. Кто знает, вдруг то, что из этого выйдет, будет только хуже для нас? Что, если Махидевран будет мстить? А если Мустафа не выживет, что тогда? Неизвестность пугала больше всего. Совсем новый страх теперь ел меня изнутри.       Времени на то, чтобы собраться с силами, у нас особо не было. Как только мы с матушкой немного успокоились и совладали со своими чувствами, мы вместе с Мехмедом поспешили туда, где столпились остальные обитатели дворца — в тесный коридор у покоев, в которые внесли Мустафу. Дверь была закрыта, но, насколько нам было известно, Сулейман и лекарь находились за ней.       Мехмед настолько не находил себе места от волнения, что едва ли не силой пробился сквозь охрану в комнату, желая всё время находиться рядом с братом, пусть тот и был в критическом состоянии. В конце концов, отец согласился его впустить. Дверь за спиной юноши закрылась прежде, чем мы успели рассмотреть что-либо за ней. До нас не доносилось ни звука.       Слуги и Махидевран постепенно разогнали собравшуюся в коридоре толпу, отослав рабынь и евнухов подальше. Возле двери остались только мы с матушкой и мать Мустафы. Последняя едва могла стоять, опираясь на стену, но не двигалась с места ни на шаг. По её лицу, бледному, как сама смерть, безостановочно струились слёзы. Плечи Махидевран дрожали, а голова была бессильно опущена. Её губы всё время шевелились, вероятно, в безмолвной молитве.       Моё сердце невольно тронула жалость при виде убитой горем госпожи. На мгновение мне почти стало больно. В конце концов, она же тоже была матерью, любящей своего единственного сына… Но затем я напомнила себе, что на её месте сейчас могли бы быть мы с Хюррем. Никто из нас не заслужил подобного. Матушка тем более.       Я встретилась глазами с Хюррем. Она выглядела подавленной и растерянной не меньше меня, но взглядом попыталась дать понять, что нам необходимо держаться. Я тяжело вздохнула. Вынести это оказалось намного сложнее, чем я думала… Особенно учитывая, что мне всё-таки стало жаль Мустафу, хотя в случившемся моей вины не было. Ведь стрела на самом деле предназначалась именно ему, а не Мехмеду.       В этот момент поток моих мыслей прервал очередной истеричный всхлип Махидевран, на этот раз намного более громкий и долгий, похожий на завывание. Видимо, её нервы окончательно сдали. Я задержала дыхание, морально приготовившись к очередному приступу истерики госпожи…       — Гадюка, — тихо, с максимальной концентрацией яда в голосе выплюнула мать Мустафы — явно в сторону моей матушки. Её лицо вместо боли исказила гримаса безумной ярости. Казалось, что полные слёз глаза сейчас полыхнут красным. Я вздрогнула от испуга. — Ведьма! — более громко и уверенно выкрикнула Махидевран. Её надорванный голос прокатился зловещим эхом по коридору. — Убийца! — от её хриплого, полного ненависти крика по моему телу пошли мурашки. — Это ты! Это всё ты подстроила, я знаю! Ты хотела убить моего сына!       Махидевран выглядела так, словно с ней вот-вот случится припадок. Я видела, как глаза Хюррем раскрывались всё шире и шире от глубокого изумления, с каждым услышанным ею обвинением в её сторону. Хоть я и знала, что подобного нападения стоило ожидать от обезумевшей матери Мустафы, мне всё равно было не по себе. Казалось, что госпожа действительно сошла с ума и не контролировала себя. Кто знает, на что она способна в таком состоянии… Вдруг она кинется на матушку?       Спустя несколько мгновений шоковое оцепенение немного отпустило Хюррем, и она попыталась вступиться за себя.       — Махидевран, я ведь тоже мать, и прекрасно понимаю, что ты сейчас чувствуешь, — матушка старалась говорить тихо и спокойно, но я понимала, что мать Мустафы в подобном состоянии не успокоить. — Мне жаль, что это случилось с Мустафой… Однако прошу тебя, давай будем оставаться разумными. Я готова поклясться своими собственными детьми, что никак не причастна к трагедии с твоим сыном.       — Ты врёшь! — слабые попытки Хюррем образумить соперницу были прерваны более безумным истеричным криком — как и ожидалось. — Я не верю ни одному твоему слову! Все, все поголовно в этом дворце знают, что ты всегда желала смерти моему единственному сыну! Все знают, кого стоит винить в покушении на него! Аллах видит всю правду…       — Аллах видит всю правду. Он знает, что я невиновна и накажет тех, кто на самом деле хотел навредить Мустафе, вот увидишь, Махидевран, — вновь попыталась обороняться матушка. Но Махидевран разошлась не на шутку и остановиться не могла.       — Да чтоб у тебя язык отсох такое говорить! — выплюнула госпожа с змеиным шипением. Я видела, как её дрожащие руки сжимались в кулаки. — Я знаю, что ты наслала убийцу…       Махидевран трясло. Честно говоря, зрелище было жутким: казалось, что у неё, того и гляди, изо рта, из которого непрерывно лились грязные проклятия, пойдёт пена. Мать Мустафы совсем потеряла контроль над собой. Она шагнула вперёд к моей матушке, будто и правда собиралась ударить её. Охваченная страхом, я перевела взгляд на Хюррем, остолбеневшую и потерявшую дар речи от шока.       Догадавшись, что она настолько была потрясена беспочвенными (о чём мне самой было прекрасно известно) обвинениями, что не могла моментально взять себя в руки и постоять за себя как следует, я решительно выступила вперёд неё, закрыв мать собой.       — Махидевран Султан! — я звучала уверенно и достаточно громко. Услышав мой голос и увидев мой жест, обезумевшая госпожа так удивилась, что невольно замерла и замолкла хотя бы на мгновение. — Я понимаю. Мы все сейчас сходим с ума от горя. Нам всем тяжело справиться с тем, что случилось. Но прошу, поверьте мне: ваши пустые обвинения и оскорбления в сторону моей Валиде ни капли не помогут Мустафе. Молю вас: вместо того, чтобы бросаться на мою матушку, не имея никаких весомых доказательств её причастности к случившемуся, лучше поберегите силы. Вам они понадобятся. И подумайте о своём сыне. Хотел бы он, чтобы вы сейчас вели себя подобным образом, а не молились за него? Повторюсь, я понимаю ваши чувства. Однако давайте будем оставаться людьми. Ваши пустые обвинения сейчас не принесут никому пользы. Я уверена, что виновный в ранении Мустафы, силами Всевышнего, будет найден и наказан. Повелитель не позволит уйти от справедливости тому, кто сделал подобное с его сыном. Вот увидите.       — Врёшь! — мать Мустафы терпеливо дождалась, когда я договорю, чтобы завыть с новой силой, угрожающе размахивая рукой передо мной. Я испуганно вздрогнула, но с места не двинулась и взгляда своего не отвела, показывая, что не боюсь её. — У меня нет причин верить ни Хюррем, ни тебе, Михримах! Ты всегда была с ней заодно. Тебе прекрасно известно, как она ненавидит моего сына. Откуда тебе знать, что на этот раз она невиновна?! Если ты и вправду так думаешь, то не знаешь, на какие зверства способна твоя мать, Михримах!       — Довольно! — матушка за моей спиной подала слабый голос. — Можешь оскорблять меня сколько угодно, Махидевран, но детей моих не трогай! Не смей впутывать их в эту грязь!       — Махидевран Султан, позвольте мне признать, что кое в чём вы правы, — тихо проговорила я, заставив черкешенку проглотить очередную порцию своего яда и уставиться на меня с изумлением. Набрав побольше воздуха в лёгкие, я объяснилась: — Не могу отрицать, что невиновность моей матушки может быть поставлена под сомнение вами, но пока у вас нет никаких доказательств, что она правда причастна к произошедшему, вы не имеете права вешать на неё это клеймо, как и на кого-нибудь другого. Я считаю, что нам следует предоставить расследование Повелителю и его лучшим охранникам. Только в его силах называть кого-то виновным. Не в наших. На всё воля Аллаха, как вы и сказали. Тот, кто это сделал, будет найден, и тогда мы узнаем правду.       Руки Махидевран бессильно повисли по бокам от её тела. Её дыхание было тяжёлым и прерывистым, а налитые кровью глаза невидяще уставились на меня. Я не была уверена, слышала ли она меня, поняла ли всё, сказанное мной, но, по крайней мере, мать Мустафы больше не кричала так, словно в неё вселился демон, и не делала попыток броситься на мою матушку. Похоже было, что она хотя бы немного успокоилась. Я выдохнула с облегчением.       Я оглянулась на Хюррем, желая убедиться, что она в порядке. От её лица отхлынула кровь, но она старалась оставаться сильной. Моя рука сама потянулась к руке матушки, и она, поняв мои намерения, ласково сжала её. Это всегда был наш безмолвный жест поддержки. Увидев в её глазах благодарность, я сдержанно кивнула в ответ.       Когда моё внимание вновь вернулось к Махидевран, я обнаружила, что она обессиленно прислонилась к стене. Её глаза были закрыты, и лицо исказило не безумное, а мученическое выражение. Можно было бы подумать, что госпожа и вовсе потеряла сознание, если бы её губы не шевелились непрерывно в безмолвной молитве. Или новых проклятиях по отношению к Хюррем, кто знает…       Ожидание у двери было невыносимым. Из покоев за всё время не донеслось ни единого разборчивого звука. По крайней мере, это значило, что Мустафа не пришёл в себя — раз он не стонал от боли. Как мне казалось, мы простояли, не двигаясь с места, несколько долгих часов. Я почти начала сходить с ума от страха неизвестности и монотонного молитвенного шёпота Махидевран, когда дверь, наконец, отворилась.       Наши головы мгновенно обратились к Мехмеду, появившемуся на пороге. Он дрожал, был бледен как сама смерть, а его глаза покраснели ещё сильнее, чем прежде. Мне почудилось, что за время, проведённое в комнате с раненым Мустафой, брат повзрослел на десяток лет. И снова дверь за ним закрылась раньше, чем мы успели увидеть что-либо за ней.       Мы уставились на Мехмеда, ожидая самого худшего. Тяжело выдохнув, юноша прислонился к стене, словно ноги вдруг подвели его, и бессильно опустил голову. Моё сердце дрогнуло. Мне было больно видеть брата в подобном состоянии. В этот момент я осознала, что не вынесла бы, если бы он сейчас лежал на месте Мустафы.       — Не тяни, Мехмед! — не выдержав, Махидевран с истеричным визгом кинулась к юноше и резко схватила его за рукав кафтана. — Говори! Говори, что вы сделали с моим сыном! — она бесцеремонно встряхнула его.       — Не трогай его, Махидевран! — Хюррем шагнула к Мехмеду, намереваясь оттянуть её от него силой.       — Успокойтесь, прошу, — надломленным голосом попросил Мехмед и слабо оттолкнул руку Махидевран. Она нехотя отступила на несколько шагов. Когда он поднял голову и вновь посмотрел на нас, на его лице лежала мрачная тень. Мать Мустафы громко всхлипнула, закрыв рот ладонью. — Махидевран Султан, ваш сын жив. Он пребывает на грани жизни и смерти, но лекари делают всё возможное, чтобы спасти его. На всё воля Аллаха. Нам остаётся лишь уповать на то, что Всевышний смилостивится над Мустафой.

***

      Несколько дней прошли, как в страшном сне. Атмосфера во дворце была гнетущей. Фатьма, не успевшая до конца оправиться от родов, едва не тронулась умом. Лекари насильно поили её успокоительными отварами. Малыш Сулейман в своей люльке плакал и кричал, не переставая, будто что-то чувствовал. Махидевран не отходила от постели Мустафы, почти ничего не ела, не пила и ни с кем не говорила, только непрерывно молилась. Состояние моего единокровного брата особо не менялось. Он не приходил в себя.       Мы с матушкой почти не покидали своих покоев и не говорили. Разговоры не шли: наши мысли были заняты иным. Хюррем ходила мрачной, словно это её сына подстрелили, но что именно она думала или чувствовала, знать наверняка я не могла. Я осознала, что не хотела бы, чтобы Мустафа умер. Вопреки тому, что он оставался главным соперником для Мехмеда и особой любви я к нему не питала, в глубине души я не могла желать ему смерти. По крайней мере, пока. Слишком рано… Не время ему уходить.       В остальном канон почти не изменился, и меня это очень радовало — значит, Шехзаде, скорее всего, поправится. Вскоре после того, как Мустафу ранили, Повелителю принесли мёртвого лучника, которого по горячим следам в лесу поймал, но убил в ходе борьбы Ташлыджалы. Никто понятия не имел, почему этот человек покушался на Шехзаде. Кто-то из близкого окружения Мустафы заявил, что видел когда-то этого мужчину на рынке. Мехмед вызвался вместе со стражниками Сулеймана отправиться в город, чтобы попытаться выяснить, кем он был, проверив всех исчезнувших за последние дни людей. Отец сразу согласился.       За несколько последовавших дней удалось узнать, что пропал торговец коврами, Аббас-ага, вместе с некоторыми своими друзьями. Никто не понимал, как он может быть связан с Мустафой, пока в ходе расследования не выяснилось, что отец новой фаворитки Шехзаде, Елены, был должен аге внушительную сумму и собирался выдать свою дочь за него в качестве расплаты, однако Мустафа помешал его плану, забрав её в свой гарем.       Много людей смогли подтвердить, что этот человек неоднократно публично оскорблял Шехзаде. Ни у кого не возникло сомнений, что именно он стоял за попыткой убийства (все молились, чтобы она была неудачной). Но тот, кто стрелял в Мустафу и был убит Ташлыджалы, не являлся этим агой. Где он сам и остальные подельники, помогавшие ему, скрывались — оставалось загадкой. Стражники по приказу Сулеймана круглые сутки прочёсывали город и его окрестности, однако пока их следа не нашли.       Как только стало известно о мёртвом лучнике, Махидевран, снова в истерике, заявилась в покои Хюррем с новыми силами и обвинениями. Она была уверена, что тот человек действовал по приказу моей матушки. К счастью, Хюррем смогла постоять за себя, и в конце концов мать Мустафы, не имея доказательства своих слов, удалилась прочь, в гневе и слезах. Когда же Сулейман подтвердил правдивость информации о том, что за покушением стоял некий торговец коврами, черкешенка сразу затихла. Конечно, извиняться она и не думала, но, по крайней мере, нас с матерью в покое оставила, обратив всё внимание на сына.       В таком настроении прошла пара невыносимо долгих дней, в течении которых никто во дворце себе места не находил. Пока было не ясно до конца, идёт ли Мустафа на поправку, однако лекари успокаивали всех, говоря, что стрела чудом не задела никаких органов. Я была почти уверена, что он справится и канон сильно не нарушится. Страх потихоньку отпускал меня. Как только волнение за Мустафу в моей душе немного утихло, мной овладело иное — за родного брата, который, казалось, сильно пострадал в эмоциональном плане.       Все во дворце были столь озабочены состоянием Мустафы, что не замечали страданий Мехмеда, словно и вовсе забыли, что ему пришлось вынести. После того, как он вернулся из города, мой брат стал отказываться от еды, почти не покидал покоев и не хотел видеть никого, в том числе нас с матерью. На второй день я поняла, что так дальше не пойдёт, и решительно отправилась к нему.       — Мехмед, я знаю, что ты там, — когда на стук никто не отозвался, в ход пошли переговоры через дверь. Охрана смотрела на меня с недоумением, но я их не замечала. — Братик, позволь мне войти. Я знаю, что ты чувствуешь, и хочу помочь. Не прогоняй меня, прошу.       — Входи, Михримах, — наконец послышался угрюмый голос. Возрадовавшись, я поспешила воспользоваться приглашением, пока он не передумал.       Мехмед сидел на тахте, обхватив голову руками и закрыв глаза. Выглядел он не очень. Мне было больно видеть его в таком состоянии. В покои едва проникал солнечный свет, поскольку занавески были плотно задёрнуты. Решительно подойдя к окнам и раскрыв их, я встретилась с негодованием брата.       — Михримах, чего ты от меня хочешь? — за недовольством он, очевидно, пытался скрыть боль. Мехмед нехотя поднял голову и уставился на меня покрасневшими от недосыпа глазами.       — Я хочу, чтобы ты перестал скрываться здесь, Мехмед, — заявила я строго, садясь рядом с ним, и попыталась ласково погладить его по плечу, но он отстранился. — Брат, прошу, не закрывайся от меня. Я понимаю, что тебе больно. И показывать боль — это не слабость, поверь. Не бойся дать волю своим чувствам. Я с тобой. Я помогу тебе.       — Чем, Михримах? — Мехмед взглянул на меня с недоверием. Его голос дрогнул, как и уголки рта. — Чем ты можешь мне помочь? Разве ты знаешь, каково это — когда на твоих глазах, в нескольких шагах от тебя стрела пронзает твоего брата, когда он падает тебе на руки? Когда ты знаешь, что мог бы сделать хотя бы что-то, чтобы спасти его, но не успел? Я люблю тебя, сестра, но ты не была на моём месте. Ты не понимаешь, что я чувствую. Никто не понимает. Лучше бы… Лучше бы эта стрела попала в меня, — с горечью выплюнул он.       Я вздрогнула.       — Не смей так говорить, Мехмед! — повысив голос, я настойчиво накрыла ладонь брата своей. Он попытался выдернуть руку, однако сдался под моим неумолимым взглядом. — Не смей и думать о подобном. Что было бы со мной, с матушкой, с отцом и братьями, если бы ты, Аллах убереги, оказался на месте Мустафы? О нас ты подумал? Никому не было бы легче, если бы это случилось с тобой. Тем более, тебе самому. Я понимаю, как тебе больно, но лучше принять правду: стрела предназначалась Мустафе. В том, что случилось, нет твоей вины. Такова была воля Всевышнего. Ты не мог ничего сделать. Ты не мог пойти против судьбы.       Я ласково переплела пальцы брата со своими, пытаясь успокоить его едва ощутимым прикосновением. Отвернувшись от меня, но не убирая руку, Мехмед издал громкий вздох, больше похожий на сдавленный всхлип, и сокрушённо покачал головой.       — Ты не понимаешь, Михримах… — я никогда не слышала в его голос таким слабым и несчастным. Он был сломлен горем. Слёзы невольно подступили к моим глазам. — Я видел, как стрела летела в него. Я видел, как… Я мог бы… — Шехзаде громко сглотнул, собираясь с силами, чтобы договорить. — Я мог бы крикнуть ему, мог бы толкнуть его в сторону… Но не успел. Слышишь, Михримах? Стрела была быстрее… Я уверен, что смог бы повалить Мустафу на землю, если бы у меня осталось для этого хотя бы мгновение. Но его не было.       Вырвав у меня руку, Мехмед вновь закрыл ладонью лицо и склонил голову, почти уронив её себе на колени. Его плечи тряслись.       Я с усилием проглотила ком в горле. Первым моим порывом было снова прикоснуться к брату, но я одёрнула себя. Я чувствовала себя беспомощной, не зная, что сделать или сказать, чтобы заставить его почувствовать себя лучше.       Конечно, меня не могло не радовать, что у Мехмеда, если судить по его словам, в моменте не возникло мысли закрыть Мустафу собой. Значит ли это, что мои старания и напутствия касательно того, что в первую очередь стоит думать о себе, наконец-то принесли плоды? Или Мехмед просто растерялся? Однако канон вряд ли бы изменился сам по себе, без моего, пускай и очень косвенного, вмешательства… Значит ли это, что я на правильном пути? Или нет?       Я смотрела на разбитого моральными терзаниями брата, не понимая, как ему помочь, и чувство вины больно укололо мою душу. Я почти начала сомневаться в том, что поступила правильно. Могла ли я уберечь и Мустафу, чтобы не заставлять Мехмеда проходить через это? Могла ли я уговорить отца вовсе не ехать на эту проклятую охоту? Придумать что-нибудь… Вариантов было очень много, и исход событий мог быть разный. Или наоборот — одинаковый, несмотря ни на что?       Стоило ли мне попытаться лучше, рискнуть большим? Но где гарантия, что у меня бы получилось и Мехмед остался невредимым? Если бы я предприняла настойчивые попытки переубедить Сулеймана, он мог бы подумать, что со мной что-то не так, что я безумна… Нет, конечно, Повелитель очень любит меня и никогда бы не причинил мне вреда, но его доверие могло бы пошатнуться. Вероятно, в этом и скрывался ответ, почему я побоялась сильно вмешиваться в канон, и, по правде говоря, осознанно рискнула здоровьем Мехмеда, позволив ему отправиться на охоту. Да, я поступила трусливо, не решившись сделать больше ради спасения брата, однако с моей точки зрения мой поступок был оправдан.       Никто не знает, к каким последствиям могли привести более кардинальные изменения в каноне. Есть тысячи альтернативных финалов, к которым могли бы привести мои действия, будь я решительнее. Предугадать их все до одного было бы нереально. И кто сказал, что хоть один из них оказался бы счастливым для меня? Всё случилось так, как было предначертано судьбой. Стрела, предназначенная Мустафе, попала в него, а не в кого-то другого. Я бы не стала ничего менять в своих действиях, что привели нас всех к этому закономерному финалу. В любом случае, поздно было жалеть. Что сделано, то сделано.       — Мустафа обязательно поправится, Мехмед, — тихо проговорила я дрогнувшим голосом, сглотнув поднимающиеся в горле слёзы и вытерев рукавом платья мокрые глаза. — Наш единокровный брат силён. Я слышала, как нашему отцу говорили, что стрела не задела органов. Он выздоровеет, вот увидишь. Всевышний знает, что Мустафа невиновен, и спасёт его душу, — мне показалось, что я пыталась убедить себя, чтобы успокоиться.       Я приказала себе собраться. Пришла утешать Мехмеда, а сама расклеилась. Тем более, у меня не было ни одной разумной причины плакать — пока всё указывало на то, что в дальнейшем канон сильно не изменится. Сериальный Мехмед ведь выздоровел — значит, и Мустафе повезёт. Я в этом почти не сомневалась.       — Ты правда веришь, что я не виноват в том, что случилось с братом, Михримах? — хриплый голос Мехмеда заставил меня резко повернуться к нему, позабыв о своих собственных терзаниях. Он смотрел на меня с таким отчаянием и мольбой, что мне снова стало больно за него. Как бы ни пыталась я воспитать в нём воина, глубоко внутри он до сих пор оставался чувствительным и ранимым ребёнком. Неудивительно — ему ведь не было ещё и семнадцати. — Ты не винишь меня в том, что я был там и позволил этому произойти?       — Нет, конечно, братик, — я выдавила из себя сквозь слёзы. — Прошу, не смей думать о том, что ты виноват. Стрелы летят слишком быстро. Никто не успел бы ничего предпринять, оказавшись на твоём месте. Никто не мог этого предотвратить. Виня себя, ты никак не поможешь Мустафе. Лучше молись, чтобы он скорее поправился. И не забывай заботиться о себе. Будь Мустафа в сознании, он бы не хотел, чтобы ты сидел здесь и занимался саморазрушением. Я уверена, он хотел бы, чтобы ты оставался сильным.       Мехмед согласился со мной. Он выглядел подавленным, но после моих слов в его глазах зажглось желание бороться дальше — и, верно, вера, что мы со всем справимся. При взгляде на меня края его губ тронула пускай очень блеклая и слабая, но улыбка. Наконец, брат заключил меня в крепкие объятия, и я всхлипнула, не в силах ничего поделать со своими чувствами. Его плечо вновь стало мокрым от моих слёз.       Когда я начала успокаиваться, нас прервал стук в дверь.       — Кто там может быть? — недовольно произнёс Мехмед, зарывшись лицом в мои волосы.       — Это я распорядилась, — отстранившись, я слабо улыбнулась удивлённому брату и крикнула: — Входите!       Я наблюдала, как глаза Мехмеда раскрылись шире от изумления, когда слуги внесли в покои два золотых подноса, полных горячей, сытной еды, и поставили их на столик перед нами.       — Я знаю, что ты почти ничего не ел в последние дни, — сказала я строго, отвечая на вопрос во взгляде брата. — Так не годится. И слышать ничего не хочу о том, что ты не голоден. Твоему организму нужны силы. Налетай, — я кивнула на тарелки, беря с одной хлеб и отламывая себе кусочек. Мехмед хотел возразить, но я ему не позволила: — А потом мы с тобой пойдём в сад, чтобы подышать свежим воздухом и развеяться. Отказа я не приму!

***

      Последовавшие дни в Манисе, долгие и холодные, прошли серо и безрадостно. После нашей прогулки Мехмед перестал прятаться в покоях, как и (я на это надеялась) винить себя в случившемся с Мустафой. Мы часто обедали и гуляли вместе, стараясь не падать духом. Матушка присоединялась к нам. Мать Мустафы безвылазно сидела у его постели. Иногда Сулейман составлял ей компанию. Я пыталась морально помочь отцу, как могла, хотя виделись мы с ним не часто, и разговаривать он даже со мной особо не хотел.       Сын Махидевран в сознание пока не приходил, но лекари уверяли, что его состояние заметно улучшается. Меня немного волновало, что в сериале Мехмед (насколько я помнила) выздоровел быстрее. Однако Мустафа шёл на поправку верно, хоть и медленно — а значит, канон сбывался. Я почти не сомневалась, что всё будет хорошо, но лишь когда больше чем через две недели (мне казалось, что я уже начала терять счёт времени) Мустафа очнулся, камень упал с моей души. Впервые с момента его ранения я смогла свободно вдохнуть полной грудью.       Весь дворец словно ожил. Все ходили с улыбками на лицах, отовсюду были слышны радостные молитвы и благодарности Всевышнему. Несмотря на то, что Шехзаде приходил в себя на короткое время и на большую часть суток снова проваливался в забытьё, лекари были уверены, что опасность миновала и рана заживает. Мне было радостно смотреть на Мехмеда — он впервые за последние дни улыбнулся, когда вышел из покоев Мустафы после первого разговора с ним. У моего брата будто открылось второе дыхание. Жизнь потихоньку вернулась к нему. У меня было чувство, что всё обязательно наладится.       Мы оставались в Манисе, около постепенно выздоравливающего Мустафы, так долго, как могли, однако спустя несколько недель у Сулеймана накопились дела в столице, которые никак нельзя было более откладывать. К тому времени сын Махидевран уже достаточно окреп и целыми днями занимал себя чтением книг. Прогнозы лекарей были исключительно хорошими.       Во дворце каждый день был, словно праздник, омрачённый лишь одним обстоятельством — тех, кто стоял за покушением, до сих пор не нашли, хотя стража прочёсывала местность, не покладая рук. Помня канон, я была уверена, что поимка этих людей — лишь вопрос времени, как и полное выздоровление Мустафы. Говорили, что вскоре он снова встанет на ноги.       Нам, судя по всему, застать этот счастливый момент не судилось: как только Мустафе, съедаемому чувством вины, удалось убедить отца, что ему намного лучше и нам вовсе не обязательно круглыми сутками сидеть у его постели, Сулейман приказал готовиться к дальней дороге. Мехмед выступал категорически против того, чтобы оставлять больного брата одного так скоро, однако отец объяснил ему, что, пусть у него самого сердце обливалось кровью, увы, долг звал в столицу. В конце концов, мой брат вынужден был согласиться.       В день, когда мы наконец отбывали, небо было ясным, а погода безветренной и удивительно тёплой, как для января. При других обстоятельствах Махидевран была бы рада поскорее выпроводить нас с матушкой из своего дворца, но она была настолько осчастливлена поистине чудесным выздоровлением сына, что, казалось, улыбалась нам вполне искренне. Хоть черкешенка и затаила глубокую обиду на Хюррем, до конца не веря, что та была полностью непричастна к покушению, несмотря на все доказательства, радость мешала ей плеваться ядом и бросаться оскорблениями. Тем более, в присутствии Повелителя.       После всего пережитого в Манисе, было неудивительно, что мне хотелось поскорее покинуть это место. Как обычно, я использовала долгие дни, проведённые в дороге, с пользой: погрузившись в свои мысли, строила планы. Хотя настроение у меня было намного лучше, чем по пути вперёд, и хотя всё закончилось хорошо, на душе остался неприятный осадок.       Видеть боль и страдания Мустафы, пускай в них не было моей вины и я его особо не любила, оказалось труднее, чем я думала. Я была далеко не такой эмоционально стойкой, как наивно полагала. Это во-первых. А во-вторых… Я увидела наглядно, какой сильной была привязанность и отца, и Мехмеда к сыну Махидевран. Едва ли в моих силах было что-то с этим сделать, но постараться стоило.       Хоть я и поклялась себе не делать больше ничего опрометчивого или рискованного… Можно было хотя бы разок по приезде в столицу невзначай напомнить и отцу, и брату, какая именно глупая ошибка Мустафы едва не стоила ему жизни. Привести вольную девушку в гарем и собираться жениться на ней без ведома Повелителя? Верх безрассудства.       Пусть сначала Мехмед и Сулейман будут злиться на меня за то, что я посмела в подобном тоне говорить о больном брате — я надеялась, что, остынув и поразмыслив над моими словами, они оба поймут, что в моих словах есть доля горькой для них правды: Мустафа действительно совершил неправильный поступок и пострадал по своей вине. Мехмеду хорошо бы понять, что так безрассудно поступать нельзя ни при каких обстоятельствах, а Сулейману — что старший сын не просто подорвал его доверие, а лишил себя чести в глазах своего народа.       Осталось лишь выждать подходящего момента. А Стамбул, как и почти ставший мне родным Топкапы, были уже не за горами…