Госпожа, и не простая

      Вернулась в свои покои я в крайне расстроенных чувствах. Меня одолевали сомнения.       — Михримах Султан, вы в порядке? Вам снова нездоровится? — засуетилась служанка, увидев меня.       Вероятно, на моём лице было написано всё, что творилось у меня на душе. Заглянув в зеркало, я заметила, что и правда сильно побледнела. Это было странно: когда в покоях матушки я получила новость о браке Нигяр, я чувствовала, что краснею.       — Не волнуйся, Чичек-хатун. Оставь меня одну, — я отмахнулась от девушки и упала на тахту.       — Позовите меня, если вам что-нибудь понадобится, — бросив на меня обеспокоенный взгляд, хатун скрылась в смежной комнате и прикрыла за собой дверь.       Честно говоря, мне никогда ещё так не хотелось себя ударить. Что на меня нашло? Что за слабость? Порывы чувств? Излишняя эмоциональность? Мне показалось, что матушка почти начала что-то подозревать… Как-то странно она взглянула на меня, наблюдая за моей реакцией на слова Нигяр, и спросила, всё ли со мной в порядке. К счастью, я смогла отговориться тем, что не до конца выздоровела и оттого чувствовала себя не очень хорошо. Хюррем настаивала на том, чтобы позвать лекаршу, но я смогла убедить её, что мне просто стоит отдохнуть. Надеюсь, она поверила.       В самом деле, я вела себя неразумно. Почему я так отреагировала на канонное событие, о котором прекрасно знала? Наверное, дело было в том, что я не успела как следует подготовить себя к этой новости. Я и правда ослабла после простуды. К тому же совсем свежим в моей памяти был наш последний разговор с Рустемом в лесу… Нет, моя реакция всё равно была смешной. Откуда во мне было взяться ревности? И к кому? К Нигяр? Мне ведь известно, что их брак на самом деле консуммирован не будет. У меня нет ни одной причины так грызть себя.       Мне следовало взять себя в руки и избавиться от этой сентиментальности, пока я не натворила дел. Я позволила себе крайне подозрительное поведение. Не только матушка, но и Нигяр тогда смотрела на то, как я поменялась в лице, с явным удивлением. Я рисковала. Рисковала Рустемом…       Я слишком много думала о нём в последнее время. А когда я думала о нём, рациональность меня покидала. Я не желала ставить нас обоих в опасность, а потому решила, что лучше всего будет, пока я со своей привязанностью не зашла чересчур далеко и не вызвала ещё больше подозрений, отвлечься на что-нибудь другое. Воспитание братьев, занятия, о которых я едва не начала забывать… Нельзя мне делать Рустема центром своих мыслей. Я и не собиралась, конечно, но напомнила себе на всякий случай.       Не думать о нём какое-то время. Как и о Нигяр. Их скором браке… Фиктивном браке, поправила я себя. Тем более, думать мне было о чём — взять хотя бы Мехмеда и их с отцом серьёзный разговор, который состоялся в то самое время, что и мой с Рустемом. Как только мне стало лучше, я пригласила брата на ужин, чтобы выведать у него, что было на охоте. У меня получилось — Мехмед поведал, что говорил с Повелителем о законе Фатиха, и пересказал мне свои слова.       Моя душа наполнилась теплом. От мыслей о брате я сразу успокоилась. Как счастлива я была увидеть, что мои долгие старания стали приносить плоды! За ужином я дала ему понять, как рада слышать, что он не растерялся и так мудро ответил отцу, несмотря на сложную тему разговора. Я обняла брата и без стеснения сказала, как горжусь им и его умом. Мехмед смутился, конечно, но я видела, что на самом деле ему была приятна похвала сестрицы. Он с улыбкой поблагодарил меня и поцеловал в лоб.       Главным теперь было сохранить этот успех и закрепить его. Не дать вернуться назад слабости Мехмеда к Мустафе — и проследить, чтобы Сулейман не подумал, что мой брат стал засматриваться на трон, и не начал относиться к сыну с подозрением. Это было опасно. О такой стороне моего влияния на Мехмеда я не подумала… Оставалось надеяться, что отцовская любовь, как обычно, затмит Повелителю глаза. Но предупредить Мехмеда о риске, чтобы он следил за словами, стоило.

***

      Я не успела и оглянуться, как целая неделя пролетела в приготовлениях к чрезвычайно значимому событию — праздничному обеду с жёнами пашей в честь открытия вакфа Хюррем. Матушка, конечно, была сама не своя от волнения, но я, как могла, старалась оказывать ей поддержку и помогать со всеми хлопотами, хотя сама себе места не находила — никях Рустема и Нигяр собирались провести в тот же день.       Я обещала себе — и не совершала никаких попыток связаться с Рустемом. Встречи не искал и он. По всей видимости, ага догадался, что нам временно стоит держаться на расстоянии. От этого понимания этого мне легче всё равно не становилось. Неприятное чувство в груди не собиралось исчезать.       На этой неделе у меня появилась новая забота, на которую я удачно переключила внимание — Клара стала фавориткой Мехмеда. Узнав о том, что у моего брата был хальвет, я не стала смущать его, конечно, но свою служанку поздравила. Судя по тому, как девушка, краснея передо мной, светилась от счастья, она чувствовала себя прекрасно. Мне было нелегко наблюдать за радостью Клары и улыбаться ей, зная, как грустно её сказка закончится.       Передо мной снова возникла диллема — стоит ли вмешиваться в канон, или риск того не оправдывает? Мне, без сомнений, было до слёз жаль невинную девочку, но изменить правила гарема или ускорить получение Мехмедом санджака я, при всём желании, не могла. Как и предотвратить беременность. Что мне оставалось делать? Я решила, что в моих силах было только проследить, чтобы Хюррем ни о чём не узнала. Клара потеряет ребёнка, но хотя бы останется с любимым и сможет отправиться с ним в санджак. Может быть, в дальнейшем даже родит ему наследника.       С другой стороны, никто не давал гарантий, что мой план будет удачным. Я не могла быть уверенной, что у нас получится всё скрыть, и что это не повлечёт за собой последствий. А вдруг, изменив канон в этом направлении, я сделаю только хуже? Ведь кто знает, как наличие детей от Клары (или, как её вскоре будут звать, Нурбахар) у Мехмеда может повлиять на дальнейшие события. Горький опыт научил меня, что столь серьёзные попытки исправить канон могут обернуться совсем не в мою пользу.       В конце концов, я пришла к выводу, что решения пока не существующей беременности у меня не было. Предотвратить проблему я всё равно не могла. Мне оставалось только со стороны наблюдать за Кларой, переезжавшей из моих покоев в комнату фавориток и без конца хваставшейся перед остальными рабынями, как она счастлива, что её главная мечта воплотилась в жизнь.       Не имея ни малейшего желания слушать о любовных утехах брата, я всячески старалась отвлечься: занималась своими уроками и параллельно помогала матушке с хлопотами по случаю открытия вакфа. Не забывала я и приглядывать за младшими братьями, чтобы они не ссорились и не проводили слишком много времени с Мустафой. Особенно это касалось Джихангира — мне очень хотелось, чтобы он, когда повзрослеет, в качестве своего друга и наставника выбрал Мехмеда, а не сына Махидевран.       Так, в суете и волнениях, прошли последние несколько дней перед торжественным событием. Пришло время мне вместе с матушкой принимать знатных дам империи за праздничным обедом. Впервые я сидела по правую руку от Хюррем на столь ответственном мероприятии, чувствуя себя хозяйкой. Я старалась улыбаться, как могла. Внутри меня трясло, однако я успокаивалась, смотря на матушку. Она выглядела такой сильной и величественной в своём изумрудном платье, с золотой короной на гордо поднятой голове.       Я, в свою очередь, чувствовала себя прекрасно в роскошном голубом платье, сшитом специально к этому событию. Я старалась держать спину ровной, а подбородок — высоко поднятым. Густые русые волосы я приказала оставить распущенными. Они струились по моим плечам ровными волнами, слегка завитые здешним аналогом плоек — металлическими спицами, нагретыми у огня.       Наконец, заветный момент настал. Евнух у двери начал оглашать имена женщин, входящих в покои. Все они казались мне тихими, немного зашуганными, но красивыми и богато одетыми. Жёны пашей по очереди подходили к нам, кланялись нам с матушкой и говорили, как они благодарны, что им была оказана такая честь. Улыбка не исчезала с моего лица ни на мгновение, пока моё дыхание перехватывало от нового, весьма приятного опыта и чувства.       Отдав должное Хюррем, первая гостья переключила внимание на меня. Я покраснела, слушая комплименты и пожелания всего наилучшего в свою сторону. Конечно, я понимала, что она не могла этого не сказать, но меня не покидало чувство, что эта хатун не просто льстила мне, а говорила искренне. По крайней мере, моему самолюбию очень хотелось в это верить.       Когда эта женщина заняла указанное ей место, я словила на себе взгляд матушки. Она хотела убедиться, что я в порядке, и дать мне понять, что я справляюсь со своей новой ролью. Я едва заметно кивнула, показывая, что всё хорошо и я готова продолжать. Расслабившись, Хюррем улыбнулась мне в ответ и приказала впустить следующую гостью.       — Михримах Султан, вы и вправду прекрасны, как сама луна. Да благословит Аллах вас и вашу красоту, — сказала очередная жена паши.       — Иншалла, — я с улыбкой кивнула ей.       Мне правда очень нравилось слышать эти слова, но к тому времени, как все уважаемые гостьи расселись за накрытыми столами, я порядком устала улыбаться всё время. Оказалось, что эта роль тоже может быть весьма утомительной.       У меня, однако, не было права жаловаться — у всего есть своя цена. Несколько часов придётся потерпеть, делая вид, что мне очень интересно здесь находиться. Главное — не дать никому понять, что мне до смерти скучно. Я старалась выглядеть собранной и заинтересованной, радостно и легко отвечала, когда ко мне обращались.       Конечно, я не только скучала, пока сидела на своём месте, но и пыталась извлечь пользу из своего положения — незаметно прислушивалась к тихим разговорам женщин за столами, чтобы узнать, как они относятся ко мне и Хюррем на самом деле. К счастью, услышанное меня преимущественно радовало. Большинство приятно удивило то, какой доброй оказалась моя матушка, после всего, о чём они были наслышаны о ней.       Незадолго после начала трапезы хазнедар гарема появилась перед нами с матушкой.       — Госпожа, — Афифе поклонилась. — Прошу извинить меня, я должна помочь Нигяр-хатун собраться. Как Вам известно, сегодня она выходит замуж.       Внешне я осталась равнодушной, но укол тупой боли в груди всё равно дал о себе знать.       — Конечно, Афифе-хатун, — улыбнулась Хюррем. Она пребывала в прекрасном настроении. — Ступай.       — Благодарю, госпожа, — перед тем, как уйти, Афифе скользнула пристальным взглядом по моему лицу. Да: она прекрасно помнила наш разговор за чашкой чая. Однако в тот момент хазнедар была далеко не главной причиной моего беспокойства.       — Михримах, ты в порядке? — взволнованно прошептала Хюррем, наклонившись ко мне. — Ты побледнела. Тебе снова нехорошо? Хочешь воды?       Чёрт. Я мысленно отругала себя за то, что на мгновение едва не потеряла спокойное лицо. Во всём была виновата Афифе с напоминанием о браке Нигяр и Рустема.       — Не волнуйтесь, Валиде, — вновь натянув свою самую любезную улыбку, я посмотрела матушке в глаза и ответила шёпотом: — Всё хорошо. Я просто задумалась на секунду. Я правда хочу находиться здесь. Принимать гостей вместе с вами для меня большая честь. И мой долг, как вашей дочери.       Накрыв руку Хюррем своей, я слегка погладила её, чтобы убедить в своих словах. Хасеки смотрела на меня с подозрением, но, выдохнув, сделала вид, что поверила, и снова обернулась к своим гостьям. Я вздохнула с облегчением.       — Хатун! — она громко обратилась ко всем женщинам. Тихие разговоры за столиками вокруг разом затихли. Убедившись, что внимание всех в комнате было приковано к ней, Хюррем с улыбкой продолжила: — Хочу высказать благодарность за то, что вы приняли моё приглашение. Вероятно, вас всех волнует один вопрос — по какому поводу я вас собрала? Спешу удовлетворить ваше любопытство. Я собираюсь заняться благотворительностью. Открыть от своего имени вакф, чтобы помогать бедным и всем нуждающимся.       Пока матушка говорила — уверенно и воодушевлённо — я не могла отвести от неё полного восхищения взгляда. Как и остальные — казалось, все они забыли, как дышать, смотря на великую госпожу, внимая её громкой, убедительной речи. Находясь перед неё, я осознала: невозможно было не трепетать. Перед ней хотелось встать на колени. Её вид, грация, осанка, голос, посылающий по телу мурашки… Она была непревзойдённа. Сериал не мог передать и десятую часть величественности Хасеки Хюррем Султан.       «Моей матери», — с гордостью подумала я.       — Ваша поддержка в этом деле очень помогла бы мне. И я ни в коем случае не говорю о деньгах. Все расходы я, конечно, покрою сама. Я приглашаю вас вместе со мной управлять вакфом от имени Хасеки Хюррем Султан. Вы не обязаны соглашаться, но если вы примете моё приглашение, то сделаете меня очень счастливой.       Матушка замолчала. На мгновение за столами воцарилась тишина. Моё сердце тревожно сжалось. Один за другим стали раздаваться тихие голоса, обращённые не к нам. Женщины шептались друг с другом. Некоторые из них смотрели на Хюррем благосклонно и улыбались ей, но большинство держались настороженно и качали головами, показывая, что они не готовы отвечать согласием на столь неожиданную просьбу.       Хасеки повернулась ко мне, слегка нахмурившись. Она была напряжена. Почувствовав, что в моём взгляде матушка ищет успокоения и поддержки, я снова дотронулась до её руки и ободряюще улыбнулась. Я пыталась без слов дать Хюррем понять, что ей нечего бояться, пока я здесь, с ней.       У меня получилось.       В конце концов, некоторые женщины охотно высказали своё согласие на участие в предложенном деле, заверив, что для них быть причастными к вакфу Хюррем Султан — большая честь. Большинство, правда, вежливо отказались, но матушку это не расстроило. По крайней мере, она этого не показала. Хасеки любезно улыбалась всем. Она была рада, что завоевала себе хотя бы несколько сторонниц. Для начала это было хорошо. Я искренне радовалась за неё.       Обед близился к завершению. Я очень надеялась, что Нигяр будет собираться подольше и не появится до того, как все разойдутся. Но, увы, она успела. Дверь покоев вновь открылась, впуская хатун вместе с Афифе, следовавшей за ней. Они обе предстали перед нами.       — Госпожа, — Нигяр поклонилась. Я незаметно скользнула по ней взглядом, отмечая, что одета она была совсем не празднично, в своё повседневное платье. Её чёрные волосы были прилизаны и собраны в высокий пучок. Заглянув в лицо Нигяр, я обнаружила, что она искренне улыбалась и выглядела вполне счастливой. Наблюдение вызвало во мне совершенно необоснованную досаду. — Я пришла попрощаться, — подняв голову, хатун перевела взгляд с матушки на меня. Наши глаза случайно встретились. Я поспешила опустить свои, боясь, что Нигяр догадается о моих мыслях.       — Что ж, поздравляю тебя, Нигяр-хатун, — голос Хюррем был сладок, как мёд. Я только подивилась тому, что матушка до сих пор не устала широко улыбаться всем. Не иначе, как сказывались годы практики. — Пусть Аллах благословит ваш брак. Да, Михримах? — она обернулась ко мне.       — Конечно, Валиде, — я посмотрела в глаза Нигяр, на этот раз уверенно. — Поздравляю, Нигяр-хатун. Надеюсь, твой брак с Рустемом-агой будет счастливым, — мои губы растянулись в улыбке, пока я говорила эти слова. Хатун смотрела на меня немного растерянно. Казалось, она уловила неискренность в моём голосе, но понять, в чём была причина моего странного взгляда, не могла.       На мгновение мы с Нигяр замерли, смотря друг другу в глаза. Неловкое молчание прервала Афифе. Она тихо произнесла имя своей подопечной и многозначительно кивнула в сторону двери. Поняв, что ей пора, Нигяр поблагодарила нас с матушкой за поздравление и поклонилась, прежде чем удалиться следом за хазнедар.       Дверь снова открылась и закрылась. Я выдохнула. Приём подошёл к концу.

***

      Какое-то время после обеда меня преследовало настойчивое чувство, что чего-то на нём не хватало. Только через несколько дней мне удалось вспомнить, чего именно, а точнее, кого — Хатидже. Не то чтобы я горела желанием её видеть, конечно, однако в сериале госпожа появилась посреди этого приёма, чтобы заявить Хюррем, якобы она открывает вакф ради корыстных намерений, и радостно попрощаться с Нигяр. В этой же реальности она нас своим присутствием не почтила, что было немного странно.       Я решила не мучать себя любопытством и спросить о ней у матушки, когда мы обедали вместе.       — Валиде, я могу задать вам вопрос? — я подняла на неё взгляд, отодвигая свою золотую тарелку. Она кивнула. — Почему Хатидже Султан не присоединилась к нам, когда вы принимали у себя знатных хатун?       Хюррем скривилась, стоило мне произнести имя тёти.       — А почему тебя она так волнует? Неужели ты по ней соскучилась, Михримах? — сказала она с иронией.       Я резко покачала головой.       — Вовсе нет, Валиде. Просто… Я полагала, что госпожа не упустит возможности увидеться с вами. Она же больше всех должна радоваться, что Нигяр-хатун выдали замуж. Кроме того, в последние дни от неё совсем нет вестей. Вот я и думаю, не случилось ли что-нибудь с ней?       Я пристально смотрела на матушку в ожидании ответа. Она тяжело вздохнула и отпила чаю.       — Нет, Михримах, Хатидже Султан здорова, — несказанное Хюррем «к сожалению» повисло в воздухе. — Но я не уверена, что она в порядке… Думаю, госпожа не почтила нас своим присутствием, поскольку была занята своей новой проблемой, — она едва ли пыталась скрыть злорадство в голосе.       — Проблемой? — переспросила я с удивлением, придвигаясь к матушке. — Вам известно что-нибудь?       — Известно, как же, — Хюррем выглядела слишком довольной. — Возможно, мне не следует говорить тебе, Михримах… — она вздохнула, наткнувшись на мой умоляющий взгляд. — Но ты больше не ребёнок. Я считаю, что ты достаточно созрела, чтобы знать правду о том, что происходит в твоей семье, — я затаила дыхание. — Правда в том, что Ибрагим Паша нашёл своего ребёнка от Нигяр-хатун. Хатидже Султан узнала об этом. Госпоже приходится мириться с тем, что теперь её благоверный всё внимание уделяет не их детям, а своей дочери, плоду его измены, греха.       Я раскрыла рот, ахнув. Хюррем кивнула, подтверждая, что я правильно всё услышала. На самом деле причиной моего изумления было не то, что Ибрагим рассказал Хатидже о своей внебрачной дочери, как матушка подумала по моей реакции, а то, что он вообще её нашёл. По канону, насколько я помнила, Хасеки отдала Паше девочку в обмен на то, что он помог ей избавиться от Фирузе. У нас ни её, ни других соперниц на горизонте не было, но Ибрагим дочь всё равно получил. Как? И за что?       — Не может быть! — выдохнула я. — Если дочь Паши жива, где же она была всё это время? И как оказалась в его руках?       — Неужели это единственное, что волнует тебя во всей ситуации, Михримах? — Хюррем выглядела недовольной. — Не думаю, что для тебя это имеет какое-то значение. Главное не то, как Паша нашёл ребёнка, а то, что теперь он всё время проводит с ней, в доме, в который поселил её с няней.       — Поверить не могу, — я дрожащей рукой взяла свою серебряную чашку и сделала глоток горячего напитка. — Неужели Хатидже Султан ему это позволяет? Где же её знаменитая гордость и честь? Она же член Династии, а не какая-нибудь простая хатун, чтобы такое терпеть. Как она может закрывать глаза на то, что он навещает своего ребёнка от другой? Немыслимо. Одно её слово — и Повелитель немедля отдаст приказ о казни Паши. Госпожа знает, что в любой момент может лишить его головы. Почему она этого не сделает за всю боль, которую он ей причинил? Почему позволяет ему, рабу, так относиться к себе?       Хюррем покачала головой. Она смотрела на меня с улыбкой, как на наивного ребёнка, полагая, что я ничего не смыслю в силу возраста.       — Ты поймёшь, когда повзрослеешь и выйдешь замуж, моя девочка, — матушка ласково погладила меня по волосам.       — Пойму что, Валиде?       — Что любовь слепа. Она лишает нас разума и толкает на самые отчаянные поступки, на которые мы, как нам кажется, никогда бы в жизни не пошли.

***

      Я стояла среди деревьев. Понятия не имея, как оказалась в этом странном месте, я потерянно оглядывалась по сторонам. Природу я совсем не узнавала. Это точно не была окраина охотничьего домика: я никогда не бывала в этом лесу раньше. Вокруг меня завывал холодный ветер. Птицы кричали высоко над моей головой.       Услышав вдали что-то, похожее на знакомые мне голоса, я пошла на них. Мои ноги увязали в грязи, дыхание сбивалось, но я всё равно пробиралась вперёд, как могла. Я чувствовала, что должна идти. Наконец, почти выбившись из сил, я вышла из-за деревьев на небольшую поляну и замерла, увидев перед собой двух братьев.       Мехмед и Мустафа стояли близко друг к другу, одетые как для зимней охоты. Они говорили, смотря друг другу в глаза, но я не могла разобрать ни слова. Я хотела подойти к ним, однако у меня не вышло сделать и шага. Ноги как будто перестали слушаться меня. Я открыла рот, чтобы окликнуть их, но из моего горла не вырвалось ни звука.       Всё вокруг казалось мне размытым, как в тумане. Я ничего не понимала, не слышала и не знала, кроме липкого, противного страха в груди. Паника охватывала меня сильнее с каждым мгновением, пока я стояла на месте, не в силах пошевелиться, и смотрела на братьев в сотне метров перед собой.       Мустафа решительно шагнул к брату. Всматриваясь в его глаза, он положил обе руки на плечи Мехмеда и крепко сжал их. Сын Махидевран склонил свою голову. Я видела лишь, как лицо Мехмеда изменилось, когда он услышал то, что ему сказал брат. Казалось, сын Хюррем был на грани слёз. Я не знала, как долго простояла на этом месте, наблюдая за их очень личным разговором, которого слышать не могла. Всё это время ледяной ужас, подобно яду, расползался по моему телу.       Когда Мустафа, похлопав моего брата по плечам, убрал руки и развернулся, направляясь в другую сторону, я почувствовала, что вот-вот произойдёт то, чего я боялась больше всего на свете. И я не смогу ничего сделать, кроме как стоять и смотреть. За мгновение до того, как неминуемое случилось, я всё осознала. Немой крик застрял у меня в горле.       Я не могла даже отвернуться или закрыть глаза. Мне оставалось только наблюдать за тем, как, будто в замедленной съёмке, из кустов с другой стороны поляны вылетела острая деревянная стрела. Разрезая холодный воздух, она летела точно в спину Мустафы. Он не мог её видеть, но Мехмед, смотревший ему вслед, мгновенно среагировал.       У него было меньше секунды, но он, к несчастью, успел. Безо всяких сомнений Мехмед бросился вперёд, бесстрашно закрывая брата собственным телом. Мне было хорошо видно, как стрела входит глубоко в его спину, у самого сердца… Время остановилось. Мустафа резко обернулся, но было слишком поздно. Последнее, что я запомнила — бездыханное тело брата, медленно падающее в руки сына Махидевран… А потом я провалилась в темноту.       Мой рот был раскрыт в немом крике, когда я окончательно проснулась. Рубашка, мокрая насквозь от холодного пота, прилипла к моему телу. Моё дыхание было прерывистым, а сердце колотилось в груди. Пульс стучал в висках. Голова кипела от мыслей.       Чувствуя слабость, я заставила себя подняться. Как только я выбралась из-под одеяла, меня до костей пробрал холод. На ватных ногах я добралась до таза с ледяной водой и умылась, чтобы прийти в себя. Подняв взгляд на зеркало, я увидела в мерцающем свете свечей бледное лицо, смотрящее на меня широко распахнутыми от страха глазами.       Я видела бездыханное тело Мехмеда, как наяву. Я заставила себя выпить воды, несмотря на тошноту, подступившую к горлу. Меня трясло, но совсем не от холода. Я забралась обратно под тёплые одеяла и свернулась в позу эмбриона. Я подняла колени к груди и обхватила их руками, пытаясь не заплакать.       От мысли, что момент, который мне приснился, вскоре наступит на самом деле, меня мутило. У Мустафы скоро родится первенец, и мы все отправимся в Манису. А там произойдёт неминуемое… Закрывая глаза, я снова видела, как стрела пронзает спину брата. Меня не покидало чувство, что кошмар был не просто сценой из канона, а своего рода предзнаменованием.       Страшная мысль поразила меня. Что, если что-то пойдёт не так? Вдруг моё вмешательство в канон изменило его настолько, что Мехмед, спасая брата от стрелы, не выживет? Нет. Нет, нет, нет. Я не могу потерять его. Только не его.       Спасти брата я не могла. Никак. Не могла сделать ничего, кроме как бояться. Абсолютно. Не могла ни намекнуть Мехмеду на то, что произойдёт, ни поехать с ними на ту самую охоту, где будет совершено покушение на Мустафу. Меня это убивало. Если с Мехмедом что-нибудь случится… Нет. Нельзя допускать мысли о таком. В сериале он остался жив после попадания стрелы. И останется в этой реальности. Иного исхода быть не может. Это был всего лишь сон.       Всё, что я могла сделать — плакать и молиться за жизнь брата, ожидая неизбежного дня, до которого оставалось всё меньше времени. Мне удалось провалиться в беспокойный сон, только когда за окном уже начало светать. На моих щеках засохли следы от слёз.       Вечером того же дня отец пожелал отужинать со мной в его покоях. Несмотря на то, что мои мысли были омрачены ночным кошмаром, я радовалась возможности провести с ним время.       Поделившись с отцом своими недавними успехами в учёбе и поговорив о братьях с матушкой, я решила перевести разговор в иное направление.       — Что-то я давно не получала новостей от Хатидже Султан, — сказала я словно между прочим, прожевав запечённый картофель. — Но зато слышала много чего о ней и Паше, — я пристально наблюдала за реакцией Сулеймана на мои слова.       Он продолжал жевать с невозмутимым видом.       — Слухи — сомнительный источник, Михримах. Мне бы очень не хотелось, чтобы моя дочь тратила время на гаремные сплетни, — Сулейман сказал строго.       Я вздохнула.       — Я хочу знать лишь одно, отец. Прошу, утолите моё любопытство. Неужели Паша правда купил дочери Нигяр-хатун дом, проводит там время с девочкой и Хатидже Султан не возражает против этого?       Сулейман отложил свои золотые приборы с громким звоном. Я вздрогнула.       — Михримах, ты должна понять, что это их с Хатидже личное дело. Не стоит лезть в супружескую жизнь. Чужие отношения и семейные проблемы тебя волновать не должны. Они сами разберутся между собой.       Я сглотнула.       — Я знаю, отец. Я, конечно, считаю, что Паша поступил достойно, признав ребёнка и позаботившись о ней, но… В моей голове до сих пор не укладывается, почему он так и не понёс наказание за свой поступок. Это ведь не просто грех в глазах Всевышнего, но и предательство Династии. Неужели то, что он купил своей дочери дом, искупляет его вину? Как бы ни пыталась, я не могу понять, как ему это сходит с рук. Мне трудно принять, что человек может остаться безнаказанным после того, что он сделал по отношению к вашей сестре.       Сулейман тяжело выдохнул. Я поёжилась под его суровым, холодным взглядом.       — Михримах, я не желаю возвращаться к этому вопросу, — отрезал он. — Ты же знаешь, что я отдал судьбу Ибрагима в руки Хатидже. Я позволил ей самой решать, какого наказания он заслуживает. Не думаю, что здесь есть, о чём говорить. Моя сестра настояла на том, что они сами разберутся между собой. Я не стану мешать ей, если только она не попросит меня о помощи. Так будет лучше для всех. Я не собираюсь отчитываться перед тобой за свои решения.       Отец был непреклонен. Однако меня его ответ не устроил. Я открыла рот, собираясь привести очередной аргумент в свою пользу, когда меня прервал стук в дверь.       Сулейман позволил войти. На пороге появилась Афифе. Взглянув на её лицо, я почувствовала, как моё сердце дрогнуло. Она светилась от счастья.       — Повелитель, госпожа, — хазнедар низко поклонилась.       — Говори, Афифе-хатун.       — Примите мои поздравления. От Шехзаде Мустафы только что пришла благая весть. Новый наследник Династии появился на свет, Повелитель.

***

      Это была самая долгая и мучительная дорога на моей памяти. Мне казалось, что я еду на казнь, хотя моей собственной жизни ничего не угрожало. Жизни Мехмеда — да.       Меня тошнило совсем не от того, что карету трясло по крутым склонам, а от волнения. Я почти ничего не ела и не пила. Я не могла смотреть на старшего брата. Мне никогда раньше не было настолько дурно от своих мыслей. Я не могла перестать думать о исходе событий, который сама и вообразила. Я молилась всё время, чтобы мои опасения не сбылись. Но на молитвах мои силы, увы, кончались.              Только сейчас я осознала, что время, проведённое мной в этой реальности, было почти ничем по сравнению с тем, что ожидало меня впереди. Я начала понимать, насколько мало в моих руках пока было власти. Я же не внесла почти никаких глобальных изменений прежде, за исключением разве что избавления от Фирузе. Всё остальное лишь начиналось. Покушение на Мустафу, которое произойдёт в Манисе, будет первым значимым испытанием на пути, но далеко не последним.       Я должна была не поддаваться панике и думать вместо того, чтобы впадать в отчаяние. Думать, думать. Дорога в Манису была неблизкой. У меня было достаточно времени, чтобы успокоить себя и оценить ситуацию.       В Мустафу будут стрелять. Мехмед, конечно, закроет брата собой. Я никак не могла помешать этому случиться. Как не могла убедить брата, что ему не стоит рисковать жизнью ради сына Махидевран. Всё, что было в моих силах, я сделала. Всё, что могла, я втолковывала последние годы Мехмеду. Но помогут ли мои слова брату понять, что не стоит добровольно бросаться под стрелу, предназначенную не ему? Или любовь к единокровному брату и безрассудное благородство всё равно победят?       Недавний разговор Мехмеда и Сулеймана вселял в меня пусть и слабую, но надежду, что брат хотя бы начал осознавать всю жестокость этого мира и опасности, которые поджидают его. Конечно, то, что это как-то повлияет на его выбор в моменте, было маловероятно, но я готова была цепляться за любой намёк на то, что розовые очки Мехмеда насчёт Мустафы стали трескаться. Я готова была поверить во что угодно, только бы увидеть брата после охоты живым.       Дорога в Манису заняла пять дней. Уже под конец второго дня я поняла, что сойду с ума, если и дальше буду думать только о покушении на Мустафу и о том, что (не) случится с Мехмедом. Чтобы, сидя в карете, не поехать головой окончательно, я решила переключить внимание на что-нибудь другое. Например, как лучше позаботиться о том, чтобы в Манисе Джихангир не сильно привязывался к единокровному брату и больше времени проводил с родными.       Кроме того, было в Манисе кое-что, о чём я вспомнила только сейчас. Точнее, кое-кто. Елена. Я не могла упустить дальнейшей возможности как-нибудь упомянуть перед братьями и отцом, что Мустафа преступил закон и порядок, когда привёл в свой гарем свободную мусульманку. В реальности за такое преступление он бы точно понёс наказание. Я не позволю Повелителю и всем остальным так легко простить его. К тому же, Селиму и Баязеду лучше запомнить эту ситуацию, чтобы у них не возникло ложных представлений о честности и порядочности Мустафы. Пусть знают, что он не тот, на кого стоит равняться.       Это была первая моя настолько долгая поездка в карете. И без того было тяжело её перенести физически, а моральное бремя переживаний только ухудшало моё самочувствие в разы. В последние дни хотелось лезть на стену. Моему младшему брату (Селим и Баязед остались в столице) и матушке тоже было трудно. Хюррем мужественно держалась, пока Джихангир плакал, не переставая. Матушка бросала на меня понимающие взгляды, когда видела, насколько я устала. Если бы она знала, что на самом деле было причиной моих страданий…       Несмотря на дискомфорт и переутомление, мне хотелось, чтобы эта проклятая дорога никогда не заканчивалась. Лучше было мучиться так до конца жизни, чем столкнуться с тем, что ждало нас в Манисе. Я была единственной, кто не почувствовал облегчения, когда ранним утром шестого дня мы наконец увидели на горизонте размытые очертания дворца, в котором правил Шехзаде.       На выходе из кареты нас встретил Мустафа. Я надеялась, что единокровный брат не заметил моего напряжения во время наших с ним формальных объятий.       Гарем Манисы встретил нас, как и ожидалось — идеальным порядком, натёртыми до блеска полами и фальшивыми улыбками Махидевран. Я падала с ног от усталости, но спокойно выстояла «обмен любезностями» между Хюррем и матерью Мустафы — моя матушка подметила, что Махидевран уже стала бабушкой, намекая на её возраст, на что черкешенка парировала, что здесь её считают Валиде Султан.       В остальном, приветствие прошло без происшествий. Я была безумно счастлива наконец-то оказаться в хамаме, переодеться и нормально поесть.       — Твоё имя Сулейман. Твоё имя Сулейман. Твоё имя Сулейман.       Лица Махидевран, Фатьмы и Мустафы светились от счастья, словно на них снизошло благословение высших сил. Взглянув на лицо матушки, я увидела, что его на мгновение исказили гнев и боль, но она сразу же взяла себя в руки и скрыла их. Я понимала чувства Хюррем: рабыня, которая когда-то изуродовала её лицо страшными ожогами, стала счастливой матерью первенца Мустафы. Мне было жаль матушку, которой пришлось столкнуться с ужасной несправедливостью, однако в тот момент нам с ней ничего не оставалось, кроме как, натянув улыбки и опустив головы, вместе с остальными читать молитву за здоровье ребёнка.       Моё сердце сжималось от жалости, когда я смотрела на невинного малыша, которого держал на руках Сулейман. Он скончается от оспы, не прожив и года… Чувствуя, как слёзы подступают к глазам, я старалась думать, что, возможно, это и к лучшему. Чистая, безгрешная душа не заслуживает жизни в этом жестоком, грязном мире. В конце концов, он всё равно был бы убит своим дядей, взошедшим на престол. Смерть спасла малыша от дальнейших страданий.       Меня пугало то, насколько цинично я начала размышлять всего после нескольких лет жизни здесь. Что же будет дальше?       После церемонии имянаречения мы с Хюррем остались наедине в отведённых ей покоях. Я, как могла, старалась поддержать матушку, не находившую себе места от негодования. Как будто недостаточно было одного вида радостной Фатьмы, Повелитель назвал её сына Сулейманом!       Как раз в тот момент, когда Хюррем высказывала мне всё, что она чувствовала и думала по этому поводу, на пороге появилась Махидевран, которая якобы пришла поинтересоваться, удобно ли мы устроились. Я с любезной улыбкой заверила госпожу, что ни в чём не нуждаюсь. Судя по взгляду Махидевран, она ожидала, что я оставлю их с Хюррем наедине, но, помня о том, что мать Мустафы хочет унизить мою матушку, я не стала этого делать. Черкешенка выглядела недовольной, но выпроваживать меня не решилась. В конце концов, она ушла.       Несколько дней прошли относительно спокойно. Для остальных, но не для меня. Это было самое страшное затишье перед бурей в моей жизни. Обратный отсчёт шёл в моей голове. Зная о трагедии, неизбежно надвигающейся с каждым мгновением, я почти ничего не ела от волнения и почти не покидала своих покоев, чтобы никто не видел меня в таком состоянии. Хюррем переживала, что я снова заболела, но я уверяла её, что просто не привыкла к новому месту и отказывалась от осмотра у лекаря.       Я думала и молилась, молилась и думала… Я готова была на что угодно, только бы повернуть время вспять, или изменить канон так, чтобы покушения на Мустафу не произошло. Или чтобы Мехмеда не было рядом с ним в тот момент. Однако чуда не случилось: на третий день Сулейман объявил, что отправляется с сыновьями на охоту.       Тем утром, когда они уехали, я проснулась с невыносимой тяжестью в груди. Мне трудно было дышать от паники, не отпускавшей ни на секунду. С того момента, как я открыла глаза, меня преследовало удушающее чувство необратимости. Как будто кто-то медленно затягивал удавку на моей шее. Я чувствовала, что меня вырвет, если я попытаюсь что-нибудь съесть, но и оставаться весь день в покоях, задыхаясь в четырёх стенах, я не могла.       Солгав матушке, что встала раньше других и поела в своих покоях, я пропустила завтрак и убежала в сад. Одна. Я не хотела видеть кого-нибудь, и не хотела, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Это вызвало бы только больше подозрений в мою сторону. Пробираясь через острые сухие кусты, я шла, куда глаза глядели, в ту дикую часть сада, где меня точно никто не побеспокоил бы. Отчаянно глотая холодный воздух ртом, я чувствовала, как слёзы наворачиваются на мои глаза, а голодная тошнота комом подступает к горлу. Я понимала, что рано или поздно упаду без сил. Мне было всё равно.       В конце концов, я остановилась посреди лужайки, когда почувствовала, что лишусь сознания, если не сделаю передышку. Я пыталась вдыхать полной грудью и выдыхать спокойно, чтобы у меня не началась паническая атака. Холодный воздух действительно помог мне прийти в себя хотя бы немного. Дышать стало намного легче. Разогнув спину, я шмыгнула носом и рукавом шубы вытерла влагу со своего лица. Меня больше не трясло так сильно.       Оглянувшись, я поняла, что совсем не знаю, в какую отдалённую часть огромного парка меня занесло. Хоть бы не заблудиться и найти дорогу назад. По крайней мере, здесь не было никого, за исключением кричащих птиц. Подняв голову, я посмотрела на небо. Оно было серым, затянутым зловещими тучами. Думая, сколько времени у меня осталось, пока меня не начнут искать, я пошла дальше, уже спокойным шагом. Сколько времени у меня осталось до того, как раненого Мехмеда привезут?       Вокруг меня завывал ледяной ветер, делая атмосферу более мрачной. Я вся продрогла, но мне было наплевать. Я шла дальше. Мне хотелось никогда не выходить из этого парка. Никогда не возвращаться во дворец… Я выдохнула. Нет. Так дело не пойдёт. Я не могу вернуться назад, не успокоившись. Я должна быть готова к тому, что увижу. Но как я могу быть готовой к такому? Мой Мехмед…       Время тянулось медленно. Я металась между деревьями, то возвращаясь, то уходя дальше в их глубину. Порой я снова бросалась в слёзы, а минуту спустя отчаяние сменялось безумным гневом, и от осознания всей несправедливости жизни мне хотелось бить кулаками о ствол ближайшего дерева, пока не выступит кровь, чтобы болью заглушить мысли. Однако умом я понимала, что это не поможет. Выход у меня был только один — встретиться со своим страхом лицом к лицу.       Наконец, я почувствовала, что готова. Мне казалось, что если я пробуду наедине со своими мыслями на минуту дольше, то окончательно обезумею. Мне необходимо было положить этому конец раз и навсегда. Я глубоко выдохнула и пошла в том направлении, откуда пришла, надеясь, что не перепутала тропинки.       С каждым шагом моё волнение и нехорошее предчувствие усиливались, но я не позволяла им взять верх над собой. Я шла, не останавливаясь, хотя мне казалось, что тучи сгущались над моей головой, а завывания ветра с каждым мгновением становились зловещее. Всё это было не больше, чем игрой моего самовнушения, конечно. Когда до дворца оставалось несколько сотен метров, меня накрыло отчаянное желание перейти на бег.       Когда я вошла в гарем, обстановка была спокойной. Увидев, какими расслабленными все выглядели, занимаясь своими обычными делами, я только начала паниковать сильнее. Молясь, чтобы не встретиться с матушкой, которая начнёт допрашивать меня, в чём дело, я незаметно проскользнула в отведённые мне покои.       Сидеть на месте я не могла. Я ходила кругами по комнате, напоминая себе дышать и чуть ли не секунды считая до того, как всё начнётся. Ждать долго не пришлось. Выглянув в окно своих покоев, я увидела, что ворота перед дворцом открылись. Моё сердце дрогнуло. Всё тёло похолодело, к горлу подкатил ком, а ладони вспотели. В висках застучал адреналин. Я чувствовала себя, как во сне, и в то же время — удивительно спокойной и собранной.       Я не двигалась минуту, пока из основной части дворца не послышался шум и перепуганные крики. Не позволяя себе запаниковать, я развернулась и понеслась туда, где начинала собираться толпа. Все вокруг меня выглядели потерянными. На их побледневших лицах были страх и недоумение. Рабыни и евнухи толкались, чтобы первыми увидеть происходящее. Поднималась страшная суматоха.       Первым в дверном проёме показался Сулейман. Его красное лицо было искажено безумным выражением ярости, которого я никогда в жизни не видела. Повелитель влетел в комнату с грозным криком. Следом за ним показались слуги. Они несли носилки.       — Что случилось? — спросил кто-то рядом со мной.       — Шехзаде сильно ранен!