Пыль прошлого

      В Долине Гуйли было неспокойно; завывал в тростнике хлёсткий ветер, свидетель всего, что могла предложить явь. Только этот звук раскалывал трещинами хрупкую тишину, так и не решаясь расколотить её вдребезги.       На том месте, где испокон веков встречались боги, готовился бой, который не предназначался для взора смертных.       Тонкая, пронизанная внутренним светом богиня медленно выставила перед собой копьё грациозным жестом. Её глаза горели спокойной решимостью — так, словно вечное создание смотрело в лицо смерти. Всё в её облике — от строгой косы, в которую юные Яксы вплели глазурные лилии, до изящно разведённых локтей — кричало о готовности к сражению.       Впервые её взгляд не искрился от затаённого смеха. Богиня едва заметно хмурила брови и смотрела прямо, умело пряча напряжение.       — Зачем оно тебе нужно? — бесцветно спросил непоколебимый бог и крадучись пошёл вокруг. Он ступал так мягко и казался таким безмятежным, что его собственное копьё, сиявшее нестерпимым огнём раскалённого камня, было последним, что ухватывало внимание.       — И у пчелы есть жало, — оскалилась Гуй Чжун, неотрывно следя за его шагами. Она давала достойный отпор его тяжёлому, буравящему взгляду — даже мягкость её черт заострилась до предела.       — Которое очень легко обломить, — по-звериному прорычал Моракс и, блеснув золотом глаз, бросился в атаку.       Гуй Чжун крутанулась вокруг себя — зашелестел по траве длинный подол, качнулась густая коса — и увернулась от лобовой атаки плавным движением. Моракс дал ей секундную передышку и рванул вперёд обманным манёвром. Богиня скрестила с ним наконечники копий, сталкивая чужое оружие по древку с противным скрежетом. Моракс легко перебросил копьё в другую руку и отразил её уловку. Он коротко кольнул Гуй Чжун, метясь в грудь.       Богиня швырнула своё копьё на землю и, рискуя пораниться, прошлась по протянутому древку ладонями, выкручивая оружие из чужих рук. Секунда — и она стояла к Рекс Ляпису вплотную, выбив у него Повелитель Вихрей, прозвеневший о камень.       — Смотри под ноги, — угрожающе спокойно прошептал Моракс; ни один мускул не дрогнул на окаменевшем лице. Гуй Чжун успела только вскинуть в ужасе брови: Моракс сделал шаг вперёд, толкая её своим телом, и богиня споткнулась о корни.       Холодный северный ветер сменил направление, покидая зрительское место. Взвились восточные потоки, нёсшие тягучую влажность джунглей, — и тонко звеневшая тишина обросла звуками, наполнилась дыханием жизни, уступив нетерпеливому бренному.       Смеяться над проигравшим, тем более проигравшим так позорно — серьёзный вызов чужой чести. Рекс Ляпис приложил все силы, чтобы сохранить серьёзное выражение, которое обмирало на его лице в настоящих битвах.       Но Гуй Чжун справилась и без него: она глухо расхохоталась в белоснежный рукав, не сводя с него смущённого взгляда. Она была так очаровательна, как выразились бы смертные, что Моракс не смог сдержать улыбки, не оставившей от его каменной гримасы ни следа.       — Не ушиблась? — мягко спросил он. Протянутые к нему ладони богини были влажными от пота. Он осторожно поднял её с земли.       — Нет. — Богиня, остававшаяся изящной и утончённой даже после падения в траву, притягивала его взор. Моракс даже не пытался думать о том, что с ним творилось; всё то, что противоречило его божественной сути, почти всегда было связано с ней. Пытаться понять себя, если это отпечатки Гуй Чжун, было равносильно подвигу. Даже мироздание не сопротивлялось познанию так, как это делала богиня.       Аккуратно собранная коса растрепалась, растеряла в бою нежные цветы. Лазурный подол покрылся травяными разводами. Широкие рукава измялись. Она была так похожа на человека, но лучилась такой чистой божественной энергией, что сводило скулы.       Он убрал запутавшуюся в волосах травинку, задержав дыхание. Впервые ему хотелось касаться для того, чтобы выразить то неясное, терзавшее его непоколебимую твёрдую душу. Оно мучило, оставляя в безмолвии, — а проницательная Гуй Чжун, как назло, не собиралась ему помогать.       Она помрачнела — и наполнявший её свет моментально поблек.       — Божественное оружие способно на подвиги, — помолчав, негромко сказала она. Нежно затрепетали глазурные лилии, склоняя головки перед спутавшимися ветрами. — Но на что способны безоружные боги?       О, эти речи больше не вводили в ступор. Моракс провёл рядом с ней столько столетий, что смог научиться хоть чему-то.       — Я твоё оружие, — склонил он голову, касаясь её взглядом — трепетно и с почтением. — Острее моих копий только твой ум.       — Какой прок от разума, когда тебя топит половодье, а лодка разбита в щепы? — Гуй Чжун смотрела на него со спокойствием, но где-то на дне глубоких карих глаз таилась тревога — опасное для божеств чувство. Она замялась, опустив голову. Когда богиня вновь взглянула на него — его бросило в холод, заползший на грудь ядовитым гадом. — Нам нужно подготовиться, Моракс. Грядёт буря.       Он хотел возразить. Долина Гуйли процветала, а их совместная, как обоюдоострый клинок, власть установилась над многими и многими землями. Война несла смуту и смерть; война несла благополучие и жизнь. Несмотря на то, каким ключом била пёстрая смертная жизнь, упивающаяся годами спокойствия, новый бой — никогда не последний — ждал совсем рядом — завтра или через год. Как и века назад, Моракс никогда не промахивался — только бился всё реже, но не позволял себе растерять навык и запал.       Как и века назад, Моракс чувствовал приближение битвы, как зверь ощущает землетрясение, которое вспашет даже камень.       Бог-копьё знал, как зыбок мир и какой кровью он даётся. Богиня-щит знала тоже — ей не нужно было ничего объяснять, как и всегда.       Поэтому он протянул ей твёрдую руку, словно предлагая очередной контракт:       — Не сомневайся в остроте клинка. Укажи ему цель и не бойся.       — Я не боюсь, — прошептала она медленно, распаляя его нутро, как жаркое горнило — верный меч. — А ты, Моракс?       Бог-копьё не знал, что такое страх, пока за его спиной цвели глазурные лилии.       Бог-копьё познал страх, когда за его спиной цвели глазурные лилии.

***

Не радует лотос увядший — В нем осени знак примечаю. В раздумье Одежды снимаю, Ночь в лодке Одна я встречаю.       Нежные переливы музыкальных инструментов, струившиеся в этом осеннем вечере над головами заворожённых слушателей, терялись на фоне голоса госпожи Юнь Цзинь — сильного, богатого на мельчайшие полутона чувств, дрожащего в груди у каждого, кто его слышал. Совсем ещё юная, она так искусно вживалась в роль и в трагическую любовную историю, словно в ней пел опыт долгих, разбитых горестями лет.       Высокие тягучие ноты с трудом пробивались сквозь равнодушие, маскируемое под дежурную вежливость, с которым Чжун Ли взирал на сегодняшний день. Сенсационная опера о древней истории любви, которая раскалывала даже самых стойких, не трогала его душу, — хотя госпожа Юнь Цзинь очень старалась. Он прятался за пиалой жасминового чая, изредка решаясь поднять глаза на сцену.       В волосах невысокой, разодетой в богатые ткани певицы колыхалась бледная глазурная лилия. Свет лунный над западной башней И туч поредевшая стая. Письмо мне Не гусь ли доставит? — Кричит он, В ночи пролетая.       Чжун Ли прищурился: у неё мог быть такой же рост, такие же волосы, одежды, жалкие глазурные лилии — но не глаза. Глубокие и тёмно-карие, они сами собой возникали на абстрактной зыбкой фигуре, пока не заполоняли её всю.       Он вспомнил только её глаза, которые теперь преследовали его всюду, — и это достойная память о богине? И это весь ответ на мучительные потуги его разума, не затихающего даже по ночам?       Чайльд Тарталья сбоку от него сдавленно выдохнул, когда нежная трель голоса сгустилась, набрала силы и взвилась куда-то вверх. Цветы, облетевшие с веток, Уносит куда-то волною. Пускай развело нас Судьбою, Но в мыслях Я вместе с тобою.       Чжун Ли болезненно прикрыл глаза, совершенно не зная, куда деть занывшее сердце. Внешне он оставался холоден и твёрд, как скалистые пики в шторм. Внутри он маялся от тяжести прожитого и унесённого в никуда неумолимым временем. Этот катастрофический разлад низвергал его в пучину человеческих страстей, которых он сторонился многие века. Он был жалок, и слаб, и ничтожен — но кто не был?       Госпожа Юнь Цзинь, плавно шагая по скрипящей сцене чайного дома, сняла с головы увядшую глазурную лилию и молитвенным жестом вытянула её перед собой. У неё едва заметно дрожали ладони; кто-то в первом ряду бесшумно задохнулся рыданием. Её голос выводил последние строки аккуратно, со сдержанной болью, достойной мудрой богини. Чайльд Тарталья на соседнем кресле перестал дышать. Тоска на мгновенье хотя бы Оставить меня не желает. С бровей прогоню ее — Злая, Шипы свои В сердце вонзает.       Когда грянули аплодисменты, Чжун Ли тоже взмахивал ладонями — потому, что так делали все вокруг. Горячая признательность госпоже Юнь Цзинь глохла перед лицом тяжёлой отрешённости, камнем сдавившей грудь.       — Господин, это история про Моракса и Гуй Чжун? — бодрый голос Тартальи никак не выдавал то, каким его мельком заметил Чжун Ли мгновением назад.       — О да, молодой человек, — довольно закивал старый владелец чайного дома. По его лицу нельзя было точно сказать, радуется он интересу иностранца или баснословному доходу в этот вечер. — Но лучше поинтересуйтесь у господина Чжун Ли, он точно расскажет Вам больше.       Чжун Ли механически улыбнулся. В опере многое перепутали: слили воедино личности Гуй Чжун и Хеврии, почти ничего не рассказали про Ассамблею Гуйли, сильно изменили характер мудрой богини. Он резко одёрнул себя: откуда люди могли знать всё это, если он не озаботился сохранением прошлого?       — Господин Чжун Ли? — спросил Предвестник вкрадчиво, играя в вежливость перед случайными свидетелями. Лёд синих глаз горел спокойным пламенем. Почему?       — Что тебя интересует? — степенно кивнул он головой, мгновенно решив: он не скажет ничего дельного.       Давно застывшее в нём чутьё недовольно заворочалось внутри.       — Почему Гуй Чжун так любила Моракса? — Чайльд непроницаемо улыбался, светя задорными ямочками на щеках. Фальшивая, ослепительная улыбка вспорола глухое безразличие одним движением.       Он почувствовал прилив сил, словно не из него сосала соки неверная память и взрыв древних, высвободившихся из камня чувств.       — Наверное, они были едины, — медленно ответил ему Чжун Ли, не отрывая взгляда от чужих глаз. Гулкая пустота в них наполнялась силой, готовой выплеснуться наружу. — Так, как едины противоположности.       — Значит ли это, что Гуй Чжун могла отступиться от своих идеалов ради него?       Чайльд Тарталья насмехался — насмешкой победителя, который хоронит проигравшего смертельным ударом.       — Не могла.       — Ну почему же. — Тарталья склонился ближе, топя его в тёмно-синем омуте. — Пыль не оставит после себя памяти.       Древним зверем выло предчувствие боя — позабытый набат и рёв барабанов, от которых разверзались небеса.