Frozen Steel

Похоть

Руины Института никогда не ассоциировались у людей на Пустошах с самим Институтом. Для них это была ещё одна посредственная «заброшка». Её неоднократно пытались обжить, но все попытки рано или поздно упирались в упрямство супермутантов, которые нескончаемым потоком лезли в Кембридж, словно из глубин преисподней. В какой-то мере так было даже проще — зеленокожие, найдя себе дом, реже наведывались к фермерам и обедали только недальновидными путниками, что к ним забредали. Но теперь руины вдруг стали важнейшей точкой на карте. Там проходили переговоры. Даже не прочитавшие за всю жизнь ни одной книги мусорщики целый день смотрели на здание как на свою альма-матер, с задумчивым видом почёсывая подбородок. Когда по бостонским улицам поползли разговоры о том, что война окончена и Братство уходит из Содружества, их сперва сочли за слухи. Но когда целые гарнизоны начали паковать вещички и отправлять их винтокрылами на поцарапанный Террор, вера в лучшее проснулась. Пайпер до сих пор не ощущала себя в безопасности, особенно будучи в шкуре беременной беженки. Переулок Висельника казался ей в прямом смысле проходным двором. Люди здесь бросали матрасы прямо под навесами из досок, а испражнялись — за такой же хлипкой дощатой перегородкой, но уже установленной вертикально. Вояки возвращаться не спешили, а некоторым из них не суждено было вернуться уже никогда. Поэтому в переулке хозяйничали в основном женщины — гули, гладкокожие, просто облепленные грязью до такого состояния, что невозможно было понять, кто они. На негнущихся ногах Райт вышла в импровизированный дворик крохотной хижины — вкопанные в землю покрышки должны были играть роль забора, а сухие сорняки — клумб. Невдалеке, прямо под чернильным мраком пустого окна в кирпичной стене, горел костёр. Нетрезвые жители переулка жарили на прутиках хлеб, ножки богомолов и кусочки крысиного мяса. Лилась рекой выпивка, и ольфакторная симфония абсента, водки, пива и вина вызывала у Пайпер тошноту. А может быть, и не в этом была её причина. За углом промелькнуло розовое пятно скверной юбки Скарлетт, официантки Бобровых. Вокруг неё кто-то крутился, и Райт была уверена, что наконец увидит долгожданный любовный триумф бедолаги Трэвиса. Но это был не он. Какой-то злобного вида хромоногий мужик с бородой, напоминающий манерами бывшего наёмника, пытался ухватиться за округлые ягодицы Скарлетт. Ей это явно не нравилось, и она пыталась уговорить его не продолжать. Солнце ушло за горизонт. Темнота заполняла переулок, как вода — колодец, будто именно отсюда она и расползалась по всей Пустоши. Как можно скорее уснуть, чтобы хотя бы во сне отдохнуть от вони прелых тряпок и мочи, показалось Райт лучшим решением. Уставшая Нат уже дремала на металлической кровати в крошечном закутке — сердобольная старуха-гуль уступила ребёнку свой угол, и Пайпер не стала возражать. Сама она устроилась рядом на продавленном матрасе. Впрочем, его форма — далеко не самое худшее качество, которым этот матрас обладал спустя двести двенадцать лет после пошива. Суетливая и однообразная жизнь поселения ещё кипела невдалеке, но мысленно Пайпер была далеко за пределами переулка. В месте, надёжном как Придвен, укромном как Убежище и близком, как Даймонд-Сити. В месте, где рядом с ней будет Артур. Она скучала по его стальному взгляду и пронзительному, слегка шипящему в моменты гнева голосу. Скучала по власти, которой он окутывал её, и по коротким приказам, что он шептал ей в полумраке каюты. Дьявольски скучала и верила, что он скоро будет рядом с ней. Вот только кончится война. Нет, не так, как сейчас, вроде бы понарошку — совсем кончится, навсегда. Райт повернулась на бок и сжалась в клубок. Ей так хотелось чувствовать Артура рядом с собой. Лежать с ним под одним одеялом или даже вовсе без него — жара этого мужчины хватало, чтобы она не замерзала даже на промозглом стальном корабле. Он обязательно придёт, думала Пайпер. Может, не прийти — в ней ждёт момента рождения его наследник. В щели мелькнуло знакомое розовое пятно. Пайпер невольно задержала на нём взгляд. Мужик с хромой ногой снова вился рядом. Он что-то говорил, нависая над девушкой, и его рука слишком уверенно лежала там, где ей быть не следовало. Скарлетт вывернулась и юркнула в темноту за углом, стараясь добежать до своей койки в общинном доме. Мужик рванул за ней. Прошла всего минута, может, меньше, — и из переулка донёсся крик. Короткий, испуганный, не похожий на пьяный смех. Крик о помощи. Пайпер неуклюже поднялась на ноги. Сердце колотилось где-то в горле. Она шагнула в сторону переулка, оглядываясь по сторонам, пытаясь поймать чей-нибудь взгляд. — Эй… кто-нибудь… — позвала она, сама не веря, что её услышат. Никто не подошёл. Никто даже не повернул головы. В переулке было темно. Там, у кирпичной стены, мужик прижимал Скарлетт спиной к мусорному контейнеру. Та пыталась вырваться, упиралась ладонями, но он был сильнее. — Что ты делаешь?! — крикнула Пайпер. Мужик обернулся. На секунду всё будто застыло. Потом он медленно достал нож — и сделал это так буднично, словно это было естественное продолжение разговора. Ноги у Пайпер сделались ватными. Она развернулась и побежала к будке охраны. Там было шумно. Кружки звенели, пиво лилось рекой, люди праздновали победу, о которой несколько дней назад и грезить не могли. — Пожалуйста… — Пайпер вцепилась в рукав ближайшего охранника. — Там… там девушка. Её… Он был пьян. От него разило кислым пивом и потом. Мужик прищурился, будто пытался сфокусировать взгляд, а потом вдруг широко улыбнулся. — Эй, красотка, — протянул он и, не дослушав, обхватил её за талию. — Война кончилась! Празднуем! Он закружил её так неловко, что со стороны это выглядело жалко. — Отпустите! — взвизгнула она. Охранник рассмеялся и внезапно разжал руки. Пайпер отлетела в сторону и чудом устояла на ногах, ухватившись за чьё-то плечо. Чужое плечо тут же дёрнулось прочь. И в этот момент она наконец поняла. Всем плевать. Всем. Плевать.

Чревоугодие

— Много там наших? — спросил кто-то из зевак у Ефима Боброва. Тот не без грусти таскал к мусорному баку битую посуду из бара. Один из снарядов ночью попал в пустырь прямо за заведением, и все склянки в сервантах обратились в мусор. — Джон, Ронни, Вадим, МакКриди и ещё какой-то парень из тех, что синтам помогали. В общем все, кто что-то шарит в дипломатии. — Надеюсь, Вадим налил им бражки для пущей сговорчивости! — не к месту пошутил Мо. Все посмотрели на Кронина, как на кретина. Люди опасались, что наводить на улицах порядок рано — кто знает, а вдруг Братство возьмёт да не уйдёт? — а потому так и ходили по битому стеклу и щепкам. Но педантичный Ефим такого безобразия терпеть не мог. — Ладно хоть посудой отделались, — буркнул он, смахивая со лба пот. — Эй, Бобров, а вода у тебя есть? — вдруг спросила невысокая, но опасная на вид женщина с бритым виском. Она водрузила на столик миниган, и местные выпивохи удивлённо заохали. Кажется, пушка в её смуглых руках поразила их больше, чем сама война. — Воды? Точно? — растерялся Ефим. — К нам обычно не за ней приходят. — Да, — уточнила Глория, — я знаю. Просто во всех остальных местах её почти не осталось. Водоочиститель взорвали ночью, а когда починят — никто не знает. Люди уже сами через марлю фильтровать начали. — Предстоит далеко идти, да? — полюбопытствовал Мо, глядя на рюкзак за спиной агента. Глория поджала губы, как бывает, когда человеку задают неудобный вопрос. — К Старой северной церкви. Нам с ребятами нужно… кое с кем попрощаться. Ефим отправился скрести по сусекам и вернулся с пустыми руками. Ничего, мол, нет, и даже два ящика бражки самым подлым образом разбились. Стоя перед Глорией с виноватым видом, Ефим развёл руками… и с удивлением вытянул шею. Некоторое время он не сводил взгляда с женской фигуры, которая на цыпочках пересекала площадь, держа в руках несколько бутылок чистой воды. — О, а вот и высшее общество вылезло наружу. Энн Кодман собственной персоной, — произнёс Ефим. — Что-то я не припомню, чтобы у Шена ещё осталось что-то в загашнике. — Слушайте, мы же с вами столько лет платили налог на пополнение гуманитарного склада, — вспомнил Артуро. — Ну, по пять крышек в месяц на еду и воду на случай… всякого нехорошего. — И правда, — согласился Ефим. — Пойду попрошу ключ у Женевы. Бобров поплёлся к лифту, который чудом не пострадал при бомбёжке. Белая блузка Женевы мелькнула в окнах административного этажа, и Ефим усомнился, что мэр вообще спускалась оттуда в последние часы. С одной стороны, это было лучше трусливого бегства. Но с другой — Женева ни разу не появилась перед людьми, даже когда те искренне ждали кого-то, кто их хоть немного успокоит и убедит, что они не остались со своей бедой один на один. Женева была удобна Братству, Братство было удобно ей. Но, если верить новостям, Вадим и Ронни настояли на независимости города, а взамен получили обещание о прекращении агрессии Института. Просто потому, что все его технологии стальные братья намеревались увезти с собой. Вот только знала ли об этом сама Женева? — Миссис Бернар? — негромко позвал Ефим. — Вы здесь? Женеву он обнаружил за поеданием запечённой тошки прямо на рабочем месте. От неожиданности её рука дрогнула, и мягкий, с потрескавшийся кожицей плод шмякнулся в тарелку, брызнув соком на белую блузку. Женщина опустила взгляд на огромное красное пятно, и лицо её тоже побагровело. — Что-то случилось, Ефим? — наконец не слишком дружелюбно, хоть и без агрессии, спросила Женева. Она достала из верхнего ящика стола салфетку и принялась тереть пятно, отчего то стало только больше, хоть и потеряло в яркости. — В городе закончилась питьевая вода, — неуверенно начал Бобров. — О, я знаю! Как жаль, что мы остались без водоочистной станции. Надеюсь, что до лета мы её починим, или нам придётся очень несладко. Ефим замешкался. Как-то иначе он себе представлял этот разговор. — Я вот насчёт склада спросить хотел. Там ведь есть вода. Может, самое время его открыть? — Склад у нас на экстренный случай комплектовался, — картинно улыбнулась мэр. — Ага. А сейчас что, не экстренный случай? Война всё-таки. Женева потыкала вилкой в тошку и задумалась. Она медленно дожевала кусок овоща, стараясь не чавкать, и подняла на мужчину свои красивые глаза. — Так закончилась война-то, Ефим! — радостно сказала Женева. И если бы не пересохший рот, то Бобров, наверное, разделил бы с ней эту радость. — Но ведь в городе совсем воды не осталось, — сказал он, выделяя слово «совсем» так, как сделал бы это его острый на язык брат. — Только на складе. — Это наши запасы на чёрный день. Но если очень нужно прямо сейчас, то администрация может отпустить бочонок-другой воды по льготной цене. Да и не цена это, а налоговый взнос в казну. И теперь Ефим по-настоящему почувствовал, как прежняя жизнь вернулась в Даймонд-сити. Та жизнь, в которой верхние трибуны были верхними не только из-за своей высоты, а произвол не пресекался взглядами сквозь непрозрачные визоры силовых шлемов. — Значит, будем ждать по-настоящему чёрного дня, — просипел Ефим. Обратно на площадь он спустился, когда на город уже опускались сумерки. Из-за высокой стены здесь темнело раньше, чем снаружи, и достаточно рано вспыхивали уличные фонари. Ефим шёл вдоль скромных хибарок и думал, что будет с городом дальше. За бар можно было не бояться — люди пили, пьют и будут пить ещё долгие столетия. Но отчего-то Ефима больше беспокоило всё то, что находилось за пределами «Скамьи» — шумный рынок, будничные пересменки охраны и привычный запах зеленой краски, которую постоянно приходилось обновлять то тут, то там. Он обернулся и посмотрел на верхние трибуны — там, в просторном патио, совершенно не к месту горел яркий свет, играла музыка и, совсем как прошлым летом, гремели бокалы. Зато больше не гремела по улицам силовая броня. Теперь уже и не скажешь однозначно, какой из этих звуков раздражал меньше. — Службу отстояли без электричества! Слава Господу! — пастор Клементс открыл двери Церкви всех верований, и народ хлынул наружу, едва не сбив Боброва с ног. Это были в основном те, кто уже при большом желании не мог занять место в строю — женщины, дети и старики. Воодушевлённое лицо священика было единственным мазком позитива на холсте всеобщего недоумения и ожидания тревожных новостей. В то, что переговоры в руинах Института приведут к чему-то хорошему, верили не все. Но некоторые всё-таки верили — и старались привить эту веру другим. Ефим такого настроения не разделял с самого начала, как не разделяли его и все, кому он рассказал про встречу с Женевой. Засыпал Бобров тяжело и как-то нервно. Никак не хотелось мириться с мыслью, что вся эта заварушка погаснет так же быстро и бесследно, как началась, не аукнувшись для города новой бедой. А ещё в гостиничных номерах воняло пойлом из-за разбившихся накануне ящиков с бражкой, и к полуночи у Ефима зверски болела голова. — Что, блять, значит на «чёрный день»? Я им дам щас, сука, чёрный день! — кричал на улице неизвестно когда вернувшийся брат. — Перси, найди-ка мне лом покрепче в своих запасах! Ефим поднялся на постели, сперва решив, что ему это приснилось. Но потом Вадиму ответил сам робот. — Сэр, — пророкотал тот, — сперва мне надо решить, как объяснить это миссис Мирне, когда она вернётся. — Не хочешь давать лом — готовь пилу на своей клешне. Будешь вскрывать замки сам. А соседи у меня сегодня получат по бутылке воды! Ха! Надо же. Вадим Бобров — и раздаёт воду! Ефим выглянул за дверь и потёр глаза. Там он увидел, как толпа горожан под предводительством Вадима идёт к городскому складу.

Алчность

«Незовисимое Садружество — 17 голасов» «Инстетут» — 9 голасов» «Братсво стали — 8 голасов» В Банкер-Хилл торговка Крикет в одночасье стала букмекером и теперь принимала ставки на то, кто в итоге будет рулить Содружеством после этого призрачного, на её взгляд, перемирия. Ставить на Братство было непривычно, а на Институт — неприлично. В итоге большая часть ставила на независимость. — Делай ставку быстрее! Стандартный взнос — сто крышек! Торопись, пока новости ещё не пришли в самые дальние уголки Содружества! — привлекала новых участников Крикет, стоя под белокаменным монументом. Барахольщица Деб оставила прилавок и подошла к зазывале. — Долго ещё эта твоя контора по приёму ставок работать будет? Тощая и дёрганая Крикет тут же почуяла наживу и изобразила жуткую улыбку на анорексичном лице с покрасневшими глазами. У неё была какая-то неестественно тонкая талия, в которой даже при желании нельзя было разглядеть ни грамма изящества — от такой фигуры веяло наркотическим угасанием. Крикет долгие годы работала информатором Института и наконец узнала, что больше её услуги внизу не нужны. Понимая, что не сможет жить на проценты от продаж, торговка решила хоть как-то наесть бока. План был прост — собрать ставки и смыться. Нет, Вашингтон едва ли подойдёт — вероятность встретить там знакомое лицо не ниже, чем на стоянке караванщиков в Конкорде. Надо идти на Запад. — До конца дня, сестрёнка! Делай ставку быстрее, пока главная интрига ещё не раскрыта! — дребезжащим голосом завлекала Крикет. — Обойдусь, — сказала Деб. — Просто хотела узнать, когда ты закончишь орать на весь город. Женщина не собиралась долго препираться с Крикет — её отвлёк какой-то забулдыга, притащивший на продажу две пары сапог. Деб прекрасно знала, где именно вот такие пришлые добывают обувь после ожесточёных городских боёв. Знала, но ничего не могла с этим сделать. Обувная вонь была проблемой даже когда вещи снимали с ещё живого человека, что уж говорить о трупах. Но если постирать, протереть и проветрить — то можно сделать неплохую наценку и продать бутсы кому-нибудь с Пустошей. Там хорошая обувь в дефиците. Берут всегда, даже если пятна крови не смывать. А ещё Деб уже второй день приносили очки, куртки, шляпы всех форм и размеров, дорожные сумки. Безделушки самого разного назначения. Женскую одежду. Детскую одежду. И она покупала, штопала всё это и продавала дороже. Честный труд, если не оглядываться на бывших владельцев этого барахла. — А можно одним платежом за двоих ставку сделать? — приковылял к букмекерской лавке сонный Тони Савольди. — За меня и отца. — Ну как я могу тебе отказать, Антонио? — жутковато улыбнулась Крикет. — Отлично! — он принялся отсчитывать крышки из кармана. — Если выиграем, сколько получим? — Всё, что ты уплатишь сейчас, плюс процент от суммы тех, кто продует. Но выигрыш потом тоже на двоих делить придётся! Тони подумал-подумал, да и ушёл. — Это так себе бизнес, — хриплым голосом упрекнула коллегу тихо подошедшая Дейзи. — На крови ведь. Считай что на моей. Видала? Торговка вытянула вперёд культю, на месте которой когда-то была даже по гульим меркам изящная ладонь. А всё из-за проклятого осколка, который догнал Дейзи в Добрососедстве, пока она держала дверь в дом Бобби для немощных стариков и доходяг. Первым, что они считали необходимым сделать после спасения собственной шкуры, было наглухо спиться. Крикет настроения Дейзи не разделяла, да и вообще смотрела на коллегу со снисхождением, будто не была в восемь раз младше неё. — Даю слово, первой, кому я проставлюсь после передела Содружества, будешь ты! — голос Крикет был хриплым и даже скрипучим, почти как у гулей. — Воздержусь, — коротко ответила Дейзи поплелась к городским воротам. Там караван дока Уэзерса готовился тронуться в сторону Переулка висельника. Охранники наслаждались последними минутами в спасительной тени соседних зданий и безучастно смотрели на то, как медик пересчитывает на клеёнке стимуляторы. — Что, док, рад-эвэй разобрали? — усмехнулась Дейзи, подпирая забор. — О да, и весь рад-икс! Я людям говорю: ну не дойдёт до вас эта радиация, не дойдёт! И ветер от взрыва в другую сторону совсем был! Так нет, не слушают меня. Ну, людей тоже можно понять. Они за себя боятся. Мало кому хочется превратиться в… ай, прости меня, Дейз. Я ничего плохого не хотел сказать. Торговка не рассердилась и только махнула рукой. — Брось, я на это уже давно не обижаюсь. В конце-концов, мне уже и вторая ядерная война не страшна. Док посмеялся, а затем поправил на себе засаленный халат и уже приготовился отдать охранникам команду «в путь», но вдруг замешкался. Он нащупал в кармане мелочь, отсчитал ровно сто крышек и уверенной походкой двинулся к рынку. Там он опустил их в деревянный ящик с короткой надписью: «Городу — на новую турель». — Счастливого пути, док, — бросил ему из-за прилавка Тони. — Пусть дорога будет лёгкой. — Хотелось бы, — благодарно кивнул Уэзерс.

Лень

Пит сосчитал, сколько раз с начала осени он ремонтировал проклятые турели. Семь! Семь раз эти вёдра с болтами выходили из строя, обещая оставить станцию Оберленд на растерзание рейдерам всех мастей. А это для крошечного поселения на отшибе было даже страшнее, чем война. В конце-концов, снаряды летали далеко, а разбойники расхаживали под боком. Вот и теперь старик копошился перед турелью, разложив на земле старые инструменты и запчасти. Но пушка чиниться никак не хотела, и в конце концов Пит, расстроенный неудачей, кое-как поднялся на ноги и пнул турель. — Ы-ы-ый, твою мать! — рявкнул он, поняв, что это чертовски больно. От удара пушка пискнула и вдруг включилась, аккуратно поворачивая корпус влево и мигая датчиком. — О! — удивился старик, почёсывая висок гаечным ключом. — В следующий раз с этого и начну. Парень и девушка, что работали на морковной грядке, обернулись на звук, но вскоре вернулись к прополке. Хрупкая брюнетка то и дело вытирала рукавом синего комбинезона пот со лба, в то время как её напарник вяло копошился в земле. Было жарко, уже совсем по-летнему душно, и даже лёгкий ветерок не спасал. Рядом как назло не росло ни одного высокого дерева, в тени которого можно было отдохнуть от палящего солнца. Парень снял с головы соломенную шляпу, которую ему одолжили поселенцы, обмахнулся ею, а потом грохнулся на задницу и сделал вид, что умирает от жары. — Эй! Ты халтуришь, — упрекнула его спутница. — Я уже третий ряд прохожу, а ты? Ты даже первый не закончил! Тот скорчил страдальческую гримасу, подобных которым не изображали на своих неказистых изваяниях даже древние скульпторы, ничего не знающие о пропорциях тела. — Да устал я от этого фермерского геморроя! — вспылил парень в таком же синем комбинезоне. — Сама подумай, ну какой из меня фермер?! — Из меня тоже никакой, Бобби! Я даже в гидропонном саду ни разу ничего сажать не пыталась! — Плохая это была идея — завернуть сюда. Надо было дождаться, как с моста уйдут те рейдеры, и проскочить к Убежищу! И вообще, чего это Макнамара за нами навстречу никого не послала? У девушки полезли на лоб глаза. — Бобби! Ты ей должен быть благодарен, что она вообще тебя согласилась пустить обратно! По сморщенным губам брата она поняла, что тот с утверждением более чем не согласен. Он вообще привык спорить с сестрой по поводу и без. В Восемьдесят восьмом Бобби жаловался на то, что не хочет оставаться там и дальше, соседствуя с трупами. Когда они вышли на поверхность — сетовал на дождь и усталость в ногах, словно в их злоключениях с самого начала был виноват не он. Вдруг со смотровой вышки раздался бодрый крик часового: — Ка-ра-ван! На какое-то время все бытовые дела Оберленда встали на паузу, чему Бобби де Лука был несказанно рад — теперь-то он легально может сидеть на земле и ничего не делать. Поселенцы с крышками в тряпичных мешочках высыпали за ограду, чтобы купить у меланхоличной Карлы Урны патронов, еды и сушеных трав для чая. Для них вообще было большими счастьем, что хоть какой-то караван делал крюк и забредал в это богом забытое место. Сделки велись под негромкие опасливые разговоры о том, что война закончилась, но передел Содружества ещё не завершён. Будущее этой земли решалось здесь и сейчас в нескольких милях от них, но люди не рисковали менять в угоду судьбе привычный уклад своей жизни. Всё, что им нужно — свежий чай и рабочая турель. О жизни Содружества они узнавали от бродячих торговцев и караванщиков, и порой удивлялись тому, как вся эта суета кардинально отличается от размеренной прополки грядок здесь, на задворках цивилизованного мира. — Слушай, а правда, что у минитменов сейчас генеральша новая? — спросил у Карлы Урны Пит. — Так-то давно уже, — буднично отозвалась торговка. — Ронни Шоу. Говорят, она хорошо показала себя за столом переговоров. — Видимо, слова «сучары» и «гниды» хорошо действуют на солдат Братства, — заржал за её спиной охранник каравана. — Шоу? Первый раз слышу, — буркнул молодой парень, что приходился Питу внуком. — Потому что балбес ты! — сказал дед и дал ему шутливый подзатыльник. — Шоу в годы моей молодости бой-бабой была! Всю округу держала в ежовых рукавицах! Правда, я думал, она уже давно отбросила копыта. — Да она ещё всех нас переживёт, — хохотнула Урна, а потом закашлялась из-за безостановочного курения. Пит отдал Карле двадцать крышек за мазь от больной спины. Вряд ли толком поможет, конечно, но попробовать стоило. Док Уэзерс, который раз в две недели проходил через станцию, как-то рассказал Питу, что есть так называемый эффект… плаценты, что ли, или как там её? За попытками вспомнить мудрёное слово старик чуть не забыл о самом главном. — Эй, Карла, а ты куда дальше собираешься? — обернулся он на полпути к хижине. — Не в Восемьдесят первое? Жаль, жаль. Да хотел тебя попросить двух ребят захватить по пути. Им как раз туда и нужно. Да какие там торговцы?! Брат с сестрой, считай дети ещё совсем! Пустоши, видать, только на картинке видели, вот и заплутали!

Зависть

К Квинлану никто не подходил близко. Вся его одежда пахла гарью. Его прокторский плащ вонял даже после двух стирок, а носок правого ботинка и вовсе оплавился так, что торчал палец. Хуже всего для проктора было то, что работать ему теперь приходилось в горелом закутке, который выглядел так, будто одна из бомб Великой войны приземлилась на полку с технической документацией. Поэтому Квинлан искал себе любое занятие, чтобы только не торчать на пепелище: разносил бумажки по Придвену, пересчитывал патроны, протирал зеркала в душевой. В глубине души проктор чувствовал, что Артур на судно уже не вернётся. Кажется, понимали это и на Терроре. Члены обезглавленного отделения засуетились — а теперь чего? Снова будет как в те дни, когда умер Лайонс? Хаос? Беспорядки? Да кому это надо? Никому. А потому Ларс, едва получив известие о мирных договорённостях, сел за терминал и принялся бить по клавишам. «Уважаемый старейшина Бёртон!» Нет. Стоп. Бёртон погиб при атаке охотников Института ещё в первые часы штурма. Кому тогда писать? «Уважаемая капитан Визенталь!» Может быть какое-то ещё словцо добавить, чтобы растопить холодное немецкое сердце? Составляя биографию Мэксона, Ларс привык приукрашивать и расхваливать, и едва удерживался от этого сейчас. Как бы тогда убедить её, что Квинлану место на Терроре? Там, с преданными своему делу людьми, а не здесь, со вчерашними бунтовщиками и арестантами? «Прошу вас одобрить мой запрос на перевод в ряды вашей высокопрофессиональной и блестящей команды!» Вот Инграм ещё до штурма позвали на Террор. Выделили каюту и даже обещали какой-то там биопротез из Института. Ларсу же не обещали вообще ничего, даже новой этажерки для бумаг. Обиднее всего было то, что даже кот отказался спать с Квинланом в горелом закутке. Эммет то и дело уходил к Нерии, растягивался у неё на коленях и предательский мурлыкал. А ведь Ларс и пожар-то устроил только ради этого хвостатого перебежчика! А он побрезговал запахом гари, уйдя туда, где до рези в носу разило дерьмом кротокрысов. Нет, он, конечно, заберёт своего питомца, когда придёт пора паковать чемоданы на флагманский корабль. Как же без него? «Уверен, мои обширные знания в различных областях науки станут…» — Квинлан! — рявкнул у него за спиной Келс. — Ты чего тут просто так сидишь? Квинлан насколько смог раздвинул худосочные плечи, чтобы скрыть за спиной экран терминала. Не надо Келсу знать про его перевод. — Что, капитан? — Иди отнеси нашему арестанту обед. Проктор насупился. — А чего это сразу я?! Келс стал суровым, совсем как в моменты, когда он готов был начать кричать на провинившегося послушника. — Потому что на судне почти нет людей, а тебе всё равно заняться нечем. — Как это нечем?! Одних только бумаг перебрать сколько осталось! Капитан злобно усмехнулся. — Бумаг? Они же у тебя все сгорели, Квинлан. Делать было нечего. Ларс встал со стула, хрустнул коленками и пошёл на камбуз за баландой для Риза. Риз оказался единственным обитателем карцера в этот день. В рядах солдат были и другие неудачники — те, кто струсил на поле боя или отказался выполнять приказ. Они торчали в полицейском участке, и только Дэвида почему-то коснулась привилегия сидеть в сухой и просторной камере судна. — Обед! — объявил Квинлан, открывая ключом дверь клетки. Он отчего-то точно знал, что рыцарь не сбежит, как сделал это страж. Ларс видел его подавленность и растерянность, и даже почти начал ему сочувствовать. Да и Дэвид вёл себя не так вызывающе, как Каден. Он только сидел на своей шконке, вздыхал и смотрел в пол, что-то бубня себе под нос. Вскоре его должны были перевести на Террор — туда, где Риза ждёт трибунал. Ларс видел, какие на том судне камеры — и койка с матрасом, и столик в углу стоит, и даже зеркало на стене висит. Риз исподлобья посмотрел на Квинлана и протянул руку, чтобы взять миску. В ней был рыбный суп — самый ненавистный по мнению членов экипажа, кого ни спроси. Но рыцарь даже не сморщился, лишь поставил посуду себе на колени и бряцнул алюминиевой ложкой по дну. — Приятного аппетита, Дэвид, Рыцарь буркнул в ответ что-то, совсем не похожее на благодарность. Проктор же смотрел на него и уходить не собирался. — Не отчаивайся, Дэвид, — зачем-то начал успокаивать Квинлан. — Все мы совершаем ошибки. — Угу, — сказал тарелке с супом Риз. — Ну само собой! — не унимался Ларс. — Может быть, Данс прислушается к тебе и не станет портить тебе жизнь! Ты отличный боец, Дэвид! Я в молодости, когда ещё был… — Ларс, выйди нахер из моей камеры, а, — предупреждающе прорычал Риз. — Ты чего? — поправил очки на носу проктор. — Я ж так, поддержать тебя! Просто с высоты моего опыта, и с учётом всех тонкостей моей службы, я могу сказать… Договорить он не успел. Вонючий рыбный суп выплеснулся ему прямо в лицо. Ларс несколько секунд стоял посреди камеры и обтекал, будучи не в силах даже пискнуть. В волосах у него запутался разваренный плавник.

Гнев

Хэнкок и МакКриди курили на крыше Института. И пусть они бодались с непробиваемыми снобами из Братства несколько часов — ни один не ощущал себя спасителем Содружества. Они вообще не чувствовали, что совершили что-то значимое. Максимум — что выполоскали себе все мозги, сидя за одним столом с недавним врагом. Позади Джона лежал дробовик, а за спиной у МакКриди — снайперка. Внизу, за столом переговоров, они сидели без оружия, но теперь, когда топор войны был зарыт, держать в руках персональные топоры не возбранялось. ЭрДжей так и не привык ладить с институтским карабином и обменял его у Артуро на привычную ему винтовку. Не та красотка, конечно, что у него когда-то была, но вроде и не сильно хуже. Роберт пытался понять, что чувствовал Джон. Джон вообще не пытался понять что-либо. Просто сидел и смотрел в ту точку, где шпиль Старой северной церкви пронзал сумрак. — Чем теперь займёшься? — спросил наёмник. Джон был благодарен ему за то, что тот хотя бы не шутил и не пытался его взбодрить. Хэнкоку это было совершенно не нужно. — Приду к своим. Вместе будем что-то думать, — коротко ответил Джон, а потом поинтересовался: — Ну а ты? Ты теперь куда? — Надо возвращаться к сыну. Так стыдно будет смотреть ему в глаза после стольких месяцев. Дункан, наверное, уже вырос и вовсю помогает бабке с дедом. Хэнкок кривовато улыбнулся. Кто бы что ни думал, а он всегда уважал МакКриди за то, как тот отзывался о своём сыне. — С тостерами полетишь? — Я? — встрепенулся ЭрДжей. — Вот ещё. Прибьюсь к какому-нибудь каравану на следующих выходных и быстро дойду. Что-то отвлекло Джона от болтовни с наёмником. Внизу, на площадке перед лестницей, в компании той крошечной и злобной женщины с Террора стоял Данс. Глаз уловил маленький красный огонёк сигареты в его руках. Спутница синта отошла на полшага назад, очевидно, брезгуя дымом. — Главное — запастись патронами, — меланхолично сказал гуль. — В такой-то путь. — Артуро мне отсыпал — хватит хоть до самого монумента Вашингтона с боем пройти! В другой ситуации Хэнкок бы снова усмехнулся, но не сейчас. Ему стоило титанических усилий сдерживать себя там, в огромном пыльном зале, сидя за столом прямо напротив Данса. И он держался — на его лице не дрогнул ни один обнажённый мускул. Но стоило посмотреть вдаль и ощутить, как порыв ветра, словно небольшая взрывная волна, бьёт его в грудь, и терпения не осталось. Джон откинулся назад, протянул руку к винтовке Роберта и ухватил её за ремень. Ствол лёг в грубые руки так ладно, словно бы в родной футляр. Под невнятное бормотание возмущённого Роберта Хэнкок прицелился. В темноте он прекрасно видел плечистую фигуру офицера. Видел так хорошо, что даже не боялся нечаянно попасть по белобрысой капитанше. — Джон! — Роберт схватил его за рукав, но гуль оттолкнул его. — Что ты делаешь? Джон знал что он делает, а о том, к чему это всё приведёт, попросту не думал. — Возвращаю ему то, что он заслужил. Роберт запаниковал. — Стой! Не надо! Джон, мы тут несколько часов договаривались о мире, чтобы ты вот так всё похерил? Если бы над Содружеством не выл ветер, Данс услышал бы Джона, и тогда стрельба была бы неизбежна. Впрочем, для Хэнкока она уже была неизбежна. — Есть вещи, которые не прощаются, МакКриди, — с напряжением ответил Джон. — Едва ли его ума хватит, чтобы меня понять. Роберт вскочил на ноги и пошатнулся, чуть не упав с крыши. Он снова вцепился худыми пальцами в куртку гуля и слегка потряс его, словно пытался разбудить. — Понимает он, Джон! Черт возьми, да всё он понимает! И я тоже! Мы оба, блин понимаем! Опусти ты эту хренову винтовку, а?! Первая мысль Джона: наёмник просто сболтнул то, что пришло в голову на экстренный случай. Но потом Хэнкок взглянул на ставшее восковым в лунном свете лицо приятеля и действительно опустил оружие. Он увидел там собственную боль — ту самую, кусочек которой отразился в глазах Дездемоны в церковном зале в день её гибели. — О чём ты говоришь, МакКриди? Парень на несколько секунд онемел, будто не веря, что заставил Джона задуматься. — Ты рассказал мне про Дез. А я… я не успел тебе рассказать про Барри. Поверь мне, Данс прошёл через то же самое дерьмо, что и ты. Там, внизу, в Институте. Когда другого выхода не было, он… он… Уж Джон-то знал, что МакКриди не лезет за словом в карман. И если здесь и сейчас этот парень не мог произнести несколько слов, значит в этих словах скрывалось что-то действительно ужасное. — Что, МакКриди? — Потерял Барри. И не просто потерял. Стёр ей память. Джон сделал шаг назад, но винтовку из рук не убрал. Теперь он стоял как часовой, внимательно глядя на МакКриди, пока тот снова пытался отогнать нахлынувшее уныние. — Зачем? Роберт провёл правой ладонью по лицу, а левой похлопал по бетону рядом с собой, приглашая Джона сесть. Тот замешкался, но в итоге устроился рядом с наёмником, уперев локти в колени и положив голову на костяшки пальцев. После рассказа приятеля Джон долго сидел, глядя куда-то в мутную даль. Удачное, конечно, место — крыша института. Красиво, но куда ни глянь — утыкаешься взглядом в место, которое помнит твоё бессилие. Джон мог умереть и раньше — да в том же Добрососедстве, не отказавшись от идеи демонстративной гибели на потеху врагу. Мог умереть десятки раз после этого, но жизнь неспроста подсказала: иногда нужно дожить до момента, когда тебе предстоит сыграть свою роль. «Трус умирает при каждой опасности, грозящей ему, храброго же смерть настигает только раз». Джон вытянул руку, и ЭрДжей перехватил его запястье, боясь, что гуль снова потянулся к оружию. Но тот лишь взял из пачки предпоследнюю сигарету.

Гордыня

— А загрузочный сектор точно в порядке? — спросил молодой женский голос. — Да говорю же тебе! Смотри на монитор! — ответил суетливый мужской голос. — Сейчас бы Уэзерби сюда, он бы точно разобрался, куда так много информации делось. Но увы, Тому сейчас не до нас. Малыш вляпался в большую политику. В этом штабе места было настолько мало, что медик с кодовым именем Дежурный иногда спал прямо на автодоке. На том самом, где теперь сидела в отключке девушка-синт со светлыми волосами. Члены Подземки понимали, что долго здесь не проторчат. Смерть Дездемоны выбила их из колеи, но даже будь Каталина жива, местечко под названием Тупик пришлось бы рано или поздно покинуть. «Нам всем надо уяснить: если хотя бы одну Станцию накрывают, то за остальными придут очень быстро. Всегда, всегда, ВСЕГДА считайте, что ресурсы Института превышают все возможные предположения» — так было написано в терминале ПАМ. Все правила Подземки были писаны кровью. Тупик был небольшим подвалом недалеко от тоннеля Масс-Пайк. В нём обитали два агента — Донни Дюрер по прозвищу «Дежурный» и Энн Эверт с позывным «Рентген». На днях к ним прибился ещё и Хай-Райз — сказал, что в Тикондерогу попал снаряд, и все агенты разбежались, кто куда успел. Дежурный сперва не хотел принимать небольшую группу беглых синтов во главе с Евой. Настаивал, что пора уходить в настоящее подполье — вообще не совать носа наружу и геройством не заниматься. Но вмешался Хай-Райз: «Брось, Донни. Давай сделаем это ради Дез. Последний раз, а?» И Донни Дюрер принялся за работу. Первому из охотников он внедрил воспоминания бывшего торговца всяким барахлом, другой получил матрицу личности какого-то рыбака. Ева от переноса воспоминаний отказалась — убедила всех, что без памяти о пусть и неродном, но сыне, ей не прожить. Нужен, мол, в жизни какой-то путеводный огонёк, а Лайам таким огоньком для неё как раз и был. После этого пришла очередь смены воспоминаний для девушки, которую беглецы с собой приволокли, и уже на этапе подготовки донорской матрицы начались странности. — Ты уверен, что дело не в исходном материале, Донни? — спросила его Рентген. Тот почесал висок. — После твоего вопроса уже нет. — Так проверь! Выгрузи, блин, матрицу сначала в тестовый сектор! Дежурный долго клацал по кнопкам, вводил какие-то символы и бубнил себе под нос, а Ева смотрела на это с явным нетерпением. Её мало волновало взвинченное состояние осколков Подземки. Она была счастлива ухватить шанс на спасение для своих компаньонов за хвост, а потому заявила, что пока все трое спутников не будут «превращены в людей» — она никуда не уйдёт. — Миссис Ева… — несмело начал Дежурный. — Я бы хотел кое о чём вас предупредить. Дело в том, что донорская матрица для Зет-Один-Одиннадцать… не совсем хорошего качества. — Что это значит? — непонимающе округлила глаза Ева. — Там отсутствуют целые пласты информации и воспоминаний. Обычно такое случается из-за некачественного снятия характеристик памяти, но бывали и случаи, когда донор страдал амнезией. Программа, которая извлекает воспоминания из головы, несовершенна в плане работы с подсознанием. — И что? Вы не сможете заменить ей память? Доктор замешкался. — Теоретически можем. Но тогда она рискует всю жизнь страдать от провалов в памяти. Ева подскочила на месте, активно жестикулируя. — Некоторые вещи лучше не помнить, сэр! А уж в её-то случае, — Ева указала пальцем на неподвижную Зета-Первую — тем более! Рентген и Дежурный переглянулись. Девушка смотрела на напарника с лёгкой обеспокоенностью, понимая, что он пытается донести до Евы простую и одновременно тревожную мысль, а та ей сопротивляется. — Это нежелательно, мэм. — Подберите другого донора памяти! Разве нельзя? — У нас их больше нет, — ответила за Донни Энн. — Это остатки. Невостребованное. А новых уже не будет. Последние несколько дней мы сидели здесь и молились, чтобы синтам Института подарили свободу. Ведь если они останутся в рабстве и будут вынуждены сбегать, как и прежде — мы им уже не помощники. У нас попросту больше нет возможности доставать новые слепки памяти, и беднягам придётся адаптироваться в новом мире самим. — Выходит, это её последний шанс стать в этом мире хоть кем-то, — сделала вывод Ева. — Так используйте ту матрицу, что у вас есть! Это… это хоть что-то. — Мэм, я понимаю, вы хотите как лучше… — Вот именно — как лучше. Разве вы не понимаете, что синты совсем беззащитны? Они не умеют ничего из того, что поможет им выжить на поверхности! Я с трудом могу стрелять и готовить пищу, а она? Я была частью социального эксперимента и хотя бы представляю, что такое семья, а она?! На неё посмотрите! И Донни действительно посмотрел ещё раз, сам не понимая зачем — он и так уже запомнил её лицо в мелочах. Рентген глядела поочерёдно то на Еву, то на Дежурного, пытаясь понять, кто кого переспорит. — Вы уверены? — начал сдаваться медик. — Уверена, — без сомнений сказала Бинэ. — Сделайте то, что ещё можете. Донни тихонько кивнул. Ну крутящемся кресле с кривой спинкой он снова повернулся к терминалу и ввёл какую-то команду в программе. Зета-Первая очнулась через несколько минут. Едва открыв глаза, она повернулась на бок и вжалась виском в металлический каркас автодока, пытаясь унять головную боль. Ева тут же подбежала к ней и приобняла, но та лишь оттолкнула Бинэ, будто опасаясь, что женщина может быть опасна. — Да что же ты? — недоумевала Ева, плюхнувшись на старый офисный стул напротив автодока. — Я не причиню тебе вреда! Рентген спрыгнула с высокой бочки и убрала оружие за спину. — Привет. Рада, что ты очнулась. Ты помнишь, как здесь оказалась? Это был стандартный вопрос, задавать который предусматривал протокол. Уже по первым фразам синта-пациента можно было понять, насколько «прижились» донорские воспоминания. Кто-то помнил, как ложился спать накануне — и тогда бедолаге можно было соврать, что ночью ему стало плохо. Другие запомнили из «прошлого» только погоню или бой — и тем проще было придумать легенду о том, что они пережили частичную потерю памяти. А Зета-Первая ничего не говорила. Только переводила взгляд с одного незнакомца на другого, словно пыталась понять, кто из них решится напасть первым. Ей и правда было чего опасаться — лица у всех в Тупике были столь хмурыми и озадаченными, что невольно закрадывалась мысль об их недобрых намерениях. Более-менее ясным был лишь взгляд Евы, которая в упор не хотела признавать, что что-то пошло не так. — Ты помнишь своё имя? — задала следующий вопрос агент Подземки. Девушка какое-то время напряжённо молчала, а потом помотала головой. — Ничего, — ответила Ева. — Мы с тобой вспомним вместе. Вставай. Давай, я помогу тебе! На этот раз Зета-Первая не сопротивлялась и не отталкивала Еву. Бинэ даже позволила себе широкую улыбку, когда девушка несмело шагнула на кафельный пол лаборатории Тупика и проследовала к центру помещения. Ева считала Лайама своим настоящим сыном, но к моменту, как саму Еву создал Отец, парню уже было двенадцать. Она не видела, как он учится говорить, как исследует белоснежный чистенький мир вокруг себя и как несмело переступает ножками, ещё находя поддержку в руках родителей. И сейчас Бинэ ловила себя на мысли, что именно с таким трепетом Алан должен был радоваться первым успехам Лайама много лет назад. Да, он определённо был таким же неуклюжим и пугливым, как Зета-Один в эти секунды. Так же осторожно смотрел на мир, ещё не зная, хороший он или плохой. И Ева почувствовала, что потеря Лайама открыла для неё… нечто новое. Дало ей шанс позаботиться об этой девушке по-настоящему, как заботятся друг о друге разные поколения на Пустошах. — Не бойся! Мы с тобой скоро отсюда уйдём, — приговаривала Ева, надевая на девушку тёплую куртку. — Куда? — не мог не спросить Донни, внутри которого ожила скользкая мысль, что он оказал этим беглянкам медвежью услугу. — Далеко отсюда. Я нашла в архивах системы безопасности Института координаты одного места… там живут такие как мы. Много таких как мы. Они помогают друг другу и дают приют тем, кого многие из людей считают недостойными сочувствия. Глаза Евы блестели, словно она говорила про волшебную страну за розовыми облаками. — Акадия? — скривилась Рентген. — Ну, это неоднозначное место, имейте в виду. Да и климат там просто мерзкий. Но Ева не внимала словам охранницы. Она неспешно вела свою подопечную к выходу, ощущая слабую дрожь в её плечах. Вела в новую жизнь далеко от Содружества.

***

Лицо Бёртона было едва узнаваемым, когда Изле расстегнула мешок. Она стиснула зубы, и стоящая рядом Хэйлин сперва подумала, что женщину вот-вот стошнит. Но та лишь пыталась сдержать нахлынувшие боль и страх, видя как черты близкого человека непривычно заострились после касания смерти. — Прощай, брат, — прошептала она, поднесла к своим губам подушечки собственных пальцев, а затем коснулась ими холодного посиневшего лба. Ответом ей было жужжание застёжки мешка, бегунок которого медленно тянула Харпер, пока Илзе стояла над трупом с прижатым к груди кулаком. Данс ждал у неё за спиной и молча смотрел на десятки чёрных мешков с телами. На заднем дворе Кембрижского полицейского участка уже отчётливо пахло разложением, а потому Визенталь распорядилась захоронить всех до рассвета. Тиган, Кейд и с десяток солдат с Террора рыли траншею недалеко от реки, в небольшой и наполовину вырубленной рощице. — Мэм! — голос скриптора Гуфье оказался не к месту бодрым. — Разрешите доложить! Она остановилась у поваленного дерева, а за её спиной возвышалась фигура облачённой в свой привычный экзоскелет проктора Инграм. — Что у тебя? — обернулась Илзе через плечо, смерив сперва скриптора, а затем и проктора неприветливым взглядом. Девушка с папкой в руках боязливо осмотрела мешки и стоящих над ними людей, после чего уверенно отчеканила: — Согласно уставу, при гибели главы подразделения, находящегося на месте выполнения боевой задачи, а также при гибели заместителей главы подразделения, командование переходит к лицу, осуществляющему… — Гуфье, — устало простонала капитан, — скажи проще. Мы не на собрании. Сюзан опустила папку, будто только этого и ждала. — Вы теперь исполняете обязанности верховного старейшины. Илзе собиралась что-то ответить, но осеклась. Ей нужно было переосмыслить услышанное, что было практически невозможно в такой обстановке. — А как же… страж Каден? — спросила Визенталь. Произнося фамилию Генри, она на мгновение вернула голосу острую воинственную интонацию. — По нашим данным, он погиб, — коротко сказала скриптор. Сюзан знала, что сейчас-то уж точно лучше быть немногословной. Илзе сделала акцент на имени стража вовсе не потому, что видела в нём идеал воина. — И ещё кое-что, если позволите, — включилась в разговор Дарла. Капитан кивнула. — Мэм, я обследовала Террор. Вчерашнее попадание вывело из строя критически важные узлы, что вызвало перегрузку генератора и его последующую неисправность. Я подлатала систему питания деталями реактора одного из Убежищ, но до Лост-Хиллз судно всё равно не доберётся — по крайней мере, без основательного ремонта. Максимум до Вашингтона. Все, кто стоял в свете качающегося жёлтого фонаря, притихли, чтобы расслышать слова Дарлы. Даже Хэйлин старалась как можно тише шуршать чёрными пакетами. — Я приму к сведению, Инграм. — Это не всё, — с досадой сказала Дарла, — мэм, могу я поговорить с вами и стражем Дансом… в участке? Внутри лежали горы сломанного оружия и деталей брони, а на столе — куча грязных и погнутых жетонов, снятых с тел погибших солдат. Ночь обещала стать для Харпер бессонной, если она намеревалась внести в журналы информацию с каждого из них. А ещё даже сквозь несколько дверей в здание просачивался тошнотворный запах гниения. — Я скажу прямо, капитан, — вздохнула Инграм, — мы связались и с Вашингтоном, и с Лост-Хиллз. И оба отделения накопили к нам очень, повторюсь, очень много вопросов. Я понимаю, что вы не покидали корабля и влияли на ход войны так, как только могли. Но отдуваться, боюсь, придётся именно вам. Офицеры требуют отчёта о том, что привело к столь трагичной кампании. На какое-то время все замолчали. Для того, чтобы вся делегация переговорщиков снова была в сборе, рядом не хватало только Кейда и Тигана. — Ожидаемо, — коротко ответила Илзе. Она не спала уже третьи сутки — как и почти все бойцы Братства. Высокий порог выгорания уже не казался таковым, и капитан понимала, что совсем скоро не выдержат либо ноги, либо мозги. — Но если посмотреть на ситуацию с другой стороны, то и обретение технологий Института в какой-то мере — ваша заслуга. Мы поможем вам найти общий язык с Цитаделью, мэм. И подумаем, как быть с главным отделением. Визенталь впервые посмотрела на собеседницу без напряжения и благодарно кивнула. Уголки губ слегка поднялись, но скорбная маска так и осталась на лице, плотно приклеенная к нему цепью трагедий и потерь. — Спасибо, Инграм. — Данс, — Дарла взглянула на стража и не смогла скрыть лёгкой улыбки, в которой проскользнула радость обретения товарища таким, каким она знала его долгие годы, — не то чтобы я собираюсь готовиться к вооружённому конфликту, но… охотники будут с нами? На всякий случай... Он утвердительно кивнул. — Безусловно. — Отлично, — Инграм расслабила плечи под механическим каркасом. — Прокторский состав ждёт, что учёные Института решат отправиться с нами и продолжить работу на Братство. Надеюсь, однажды я тоже смогу сказать, что не чувствую ног, и это не будет иронией. Ладно. Не смешно. Я по вашим лицам вижу. Чтобы поскорее забыть угрюмую реакцию офицеров на плохую шутку, Дарла распрощалась с ними, и, жужжа сервоприводами, пошла через задний двор к берегу реки — туда, где кое-как превозмогая боль в плече махал лопатой Генри Тиган. Ни Данс, ни Илзе не решались заговорить друг с другом, пока шаги Инграм не стихли. И эта наступившая тишина была такой непривычной, что в ней невольно хотелось услышать хоть какой-нибудь громкий будничный звук вроде рокота винтокрылов или звона брони. — Значит, в Вашингтон, — тихо сказала женщина, присев на край стола, за которым когда-то скучал офицер, принимавший заявления о кражах и мошенничестве. — Да. На Адамсе можно отремонтировать корабль, чтобы вы могли вернуться в Лост-Хиллз. Она смотрела себе под ноги, словно пытаясь избежать момента, когда придётся взглянуть действительности в лицо. Илзе взяла в руки один из голожетонов из кучи лежащих на столе. Голубой свет резал по глазам, а имя солдата почти не читалось. Удалось разобрать лишь дату рождения — павшему рыцарю не было ещё и двадцати. — Если ты захочешь остаться в Содружестве, я пойму, — сказала капитан. — Никто из Братства не будет тебе угрожать. А тот мальчик, которого ты вызвался забрать из Института... Если ты вдруг сочтёшь, что ему лучше остаться на корабле, то мы за ним присмотрим. Даю слово офицера. Она видела, как ему тяжело. Понимала, что там, в просторных и белых подземных залах произошло нечто, изменившее Данса навсегда. Но едва ли расспросы были сейчас к месту, да и субординация не позволяла копаться друг у друга в душе. — Мне нужно время, мэм, — бесцветным голосом сказал Данс и коротко взглянул на неё. Илзе хватило пары секунд, чтобы понять: он не просто тянет время. Он и в самом деле не понимает, где ему нужно быть, кто он на самом деле и в чём его миссия. Он потерян — скорее всего, даже сильнее, чем она сама. И сейчас капитану было совестно лишь за то, что она не может дать ему достаточно дней на раздумья. — Конечно, — сказала она без привычного командного тона. Данс сию секунду вернулся в образ несгибаемого солдата, которого ничто не могло выбить из колеи. Он удостоил женщину традиционного «Ad Victoriam», и голос его звучал уверенно и стойко. Сколько еще в Братстве таких? Тех, кто молчит о ранах под закалённой сталью? Проводив стража взглядом, Илзе поднялась на крышу полицейского участка. Там смердело не так жутко, как внизу, а ветер приносил с океана солоноватую предрассветную прохладу. Его курс, по данным Инграм, не должен был измениться до следующего вечера. На полном бакштаге скорость тяжёлого судна обычно лишь на мизерную долю выше, чем при фордевинде — но и на том спасибо небесам. Отчего-то капитану хотелось уйти с этой земли как можно скорее, даже если путь придётся держать в неизвестность. Каким бы странным народом ни были местные, но они, кажется, совершенно точно поняли, чего хотят — потому и смысла играть с ними в дочки-матери не осталось. Старейшина Визенталь долго смотрела на висящий в небе Террор, который днём ранее с лёгкой руки защитников Содружества превратился в Ошибку . Меньше чем через сутки эта Ошибка и плетущийся на ней Придвен скрылись за облаками.

Конец