А у принца худобы-то — кошка да пес...

Старенький граммофон пах нафталиновой пылью и кошками. Вовка на запах внимания не обращал — подумаешь, пахнет плохо. Зато коробка бархатом оббита! И труба из латуни, блестит под светом тусклой лампочки. Вовка понимал, что этот музыкальный инструмент из каких-то других времен. Про них снимали красивые фильмы и плохо отзывались учителя. Времена эти назывались царскими, в те дни гардемарины танцевали на балах, а простых крестьян угнетали помещики. Вовка шмыгнул носом и перевернул страницу учебника природоведения. Хотелось потрогать пальцами все латунные детальки, поглядеть на нутро древнего аппарата. Но Вовка гордый — не зовут, не подойдет. От того и пропащий, от того и несчастный. — Сережка, ну это же чудо какое-то! Асенька улыбалась широко, дергая рукава старенького батника. Красивая, маленькая, с узбекским разрезом глаз. Дядя только хмыкнул, ставя другую пластинку. На Асины ужимки он показательно не реагировал. Граммофон захрипел, закашлял, и со скрипом начал проигрывать мелодию: — …В поле снег да тишина. Сказку прячет книжка. — Из латунной трубы вылетала пыль и паутина. — Веселей гляди, княжна, да не будь трусишкой…. — Чудо, как есть, чудо! — Ася руками всплеснула. — Какой ты молодец, Сережка! — Еще послужит, — дядя смерил гостью равнодушным тяжелым взглядом и принялся сортировать тоненькие отвертки. Вовка даже думать не смел, чтобы их коснуться — стоили они целое состояние. — Будь смела и будь нежна даже с волком в поле, — надрывался, старался старенький граммофон. — Только радуйся, княжна, солнышку и воле. Песня была хорошей, грустной, но по радио Вовка ее в жизни не слыхал. А значить — трепаться о ней не стоило. Природоведение в голову не лезло, хоть убей. Волк есть зайца, заяц капусту… Ерунда какая, зачем учить то, что в жизни и так видно? Вовка в досаде учебник отодвинул. Асенька наигранно радовалась, осыпая дядю противными слащавыми комплиментами. «Дура какая-то… Но хоть готовит вкусно». А дядя… А дядя развалился в кресле, с папиросой в крепких зубах, и на девушку смотрел с мрачноватым интересом. — Пусть весна нарядит двор в яркие одежды. — Слово «одежды» призрак былой роскоши проглотил, игла проскочила по кривой борозде. — Все, что будет до тех пор, назовем надеждой. У Вовки неприятно горло сжалось. Такие песни он не любил — будоражат что-то, болеть заставляют внутри. А кому нравится, когда плохо становится? Только таким сумасшедшим, как дядя. Ну, у него справка есть. — Владимир. — Дядя оторвал оценивающий взгляд от девичий фигуры и перевел взор на Вовкин закуток. — Сходи-ка, племянничек, погуляй. — Мне уроки учить надо. — Вовка принялся вырисовывать ручкой виселицу на старых газетах, которыми был устелен стол. Идти никуда не хотелось — на улице собирался дождь. — Вечером доучишь. Давай, давай, топай. Длинного увидишь, передай, что завтра я занят. Вовка шумно выдохнул и соскользнул со стула. Пришлось торопливо натягивать пузырящиеся на коленках брюки и колючий свитер. Злить дядю не хотелось. Не то, чтобы он часто за ремень хватался, бабка куда чаще хворостиной угощала. Попадать под волчий злобный взгляд не хотелось. Вовка хоть и сам на мир смотрел также, а против старшего Волкова выстоять не мог, все равно глаза опускал. — Нам ли плакать и скучать, открывая двери? Свету теплого луча верят даже звери… — провожал Вовку на улицу чужой граммофон. В лицо ударило противной ноябрьской сыростью. «Хороший хозяин в такую погоду собаку из дому не выгонит» — вспомнилось Вовке пословица. Но он-то хуже собаки, бабка врать не будет. Пес хоть дом охраняет, а от Вовки одни убытки. Сосед Кузьмич возился со стареньким москвичом и на вовкино «здрасьте» кивнул важно. Сосед был хорошим, иногда дарил карамельки и даже жвачки — привозил откуда-то издалека. Вовка, шаркая ботинками по асфальту, направился на известное место всей молодежи — за гаражи. Там собирались те, с кем дело иметь хотела только милиция. Вовка завернул за ржавую трубу и вытянул голову, выглядывая Длинного. Или хотя бы Рысь. Потому что где Рысаков Валька, там и Толик Длинный. Парочку обнаружилась за компанией старшаков из техникума. Волков обошел их осторожно — связи связями, но эти ребята на фамилию не посмотрят и ребра пересчитают с большим удовольствием. Толик, естественно, рассказывал Рыси про свою любимую Лину. Других тем у здорового лба не было уже две недели как: — Ты представь… Нет, представь! С во-о-от такой, значиться, высоты! И прямо вниз! Птица, не человек! — И на асфальт. И в лепешку. — Вовка отдернул латаную курточку и мрачно скрестил руки на груди. — О, Длинный, смотри, какие люди! Сам волчий князь! — Валька изобразил грациозный поклон. Их в бальном и не такому учили. Вовка на издевку внимания не обратил, произнес, глядя на Тольку непутевого: — Ты чего, а? Берега путаешь. Ей такое пугало, как ты, точно не зачем. — Да иди ты. — Толик явно был уязвлен. — Будешь умничать, не посмотрю чей ты там племянник и уши надеру. Вовка головой покачал — вот вроде человеку уже целых 17 лет, а ума как у канарейки! Все где-то витает и на любовь юной актрисы из циркового училища рассчитывает. — На счет племянников. — Вовка засунул руки поглубже в карманы. — Дядя завтра занят. Сам разбирайся. — Вот засада. — Длинный скривился и почесал заросший затылок. После его лицо прояснилось. — А, так он, выходит, все-таки за билетами пойдет… — За какими билетами? — Вовка сразу напрягся, ощетинился. Толик был созданием недалеким, но поди знай. — Как какими? — Длинный заморгал глупо. — Он же в Ленинград на два дня уезжает. — Да тихо ты. — Рысь толкнул приятель в бок, но было уже поздно. Вовка почувствовал, как почва уходит из-под ног. Развернувшись от знакомых, он побрел медленно, сглатывая противный ком в горле. «И не сказал… Что, записку бы оставил? Как она?» Больше всего Вовка боялся, что это повторится. Что он прибежит со школы домой, а там — клочок бумажки на кухонном столе. С нелепыми извинениями. — Ну ты и дурак, Длинный… Ну и болван! Вов, стой. Да стой, Волчонок. — Рысь догнал, даже хотел за плечо взять, но мудро передумал, просто рядом пошел. — Да он же не навсегда. На два дня всего. Я уверен, что сегодня сказал бы. — Он меня просил присмотреть за тобой. — Толик догнал с другой стороны, неловко засеменил рядом, согнутый, словно карикатурный знак вопроса. — Вот, ты не один остаешься! «Не один…». Вовка торопливо заморгал, кусая губу. Да как так-то? Разве он плохо себя вел? Ни одной чашки не разбил, ни одного лишнего листка из тетради не вырвал. А одежду сам себе латал, если рвал. Да Вовка был самым замечательным племянником в мире! Внуком, положим, паршивым, но племянником-то хорошим! — Вов… Ну хватит… Давай в кино пойдем, а? Хотелось Вальке врезать. Прямо по красивому лицу. И все равно, что тот старше, главное, врезать, разорвать, чтобы ни клочка, ни соринки не осталось. В конце улице послышался шум. Вовка сморгнул мутную пелену с глаз — кого-то явно били. — Ого, кто-то Кабану дорогу перешел. — Толик почесал затылок. С Кабаном связывать никто не любил. В свои 14 тот уже стоял на учете в детской комнате. Вовка пригляделся и охнул про себя. «Да быть не может!» Он торопливо направился в сторону разборок, перепрыгивая через бордюр и лужи. — Это же Митяй. — вырвалось у Вовки. Лилькиного брата били сильно, страшно, ногами. Он свернулся в маленький комочек среди старшеклассников, стараясь закрывать хотя бы лицо. — Друг твой? — Толик смотрел серьезно. Шутки шутками, а если Вовка в бой бросится, то Длинный с Рысью поддержат. — Не знаю… — Вовке вновь вспомнилось недавняя драка с Митяем в школе. «Чтоб я тебя возле Лильки больше не видел! Если тебя даже мать бросила, то кому ты нужен?» С треском разорвалась куртку Митьки, так что рукав отдельно, а все остальное в лужу. Этого Вовка выдержать не смог — Степновых в семье пятеро, новую куртку никто не купит. Вовка даже не понял, как его кулак смял нос Кабана в лепешку. Последняя связная мысль в его в голове касалась песни, что звучала из починенного дядей граммофона. Вовке было интересно, как выглядел автор, что ее написал.