А у принца худобы-то — кошка да пес...

География в голову не лезла, хоть убей. А Лесничиха словно почуяла Вовкину слабость, и с особым удовольствием изрекла, впиваясь в лохматую макушку зорким взглядом: — Давненько у нас Волков не отвечал… А ну-ка, пожалуйте, голубчик, к доске. Далее, под хохот всего класса Вовка старался найти устье Енисея, но все время попадал куда-то мимо — то на Обь, то на Амур. — Что же вы, голубчик, совсем не готовились… Стыдно, Волков, стыдно! Вовка только смотрел исподлобья на Лесничиху — к причитаниям учителей он привык уже давно. Дело же не в знаниях. Как бы Вовка не старался, а всегда находилась погрешность, и снова его распинали перед всем классом. Благо, дяде до оценок дела не было. А чтобы на второй год не остаться, Вовке хватало умений и сил. Большего от него и не требовалось. Да и что с Лесничихи взять? Одна, без мужа, без детей. Может, ей только это отрадой и служит — непутевого Волкова отчитать. Так Вовке не в тягость, пускай себе душу отведет. Одной больше, одной меньше — все равно же бедовый. — … а Обручев, Владимир Афанасиевич, рыдал бы горькими слезами, глядя на ваше поколение. Садись, Волков, садись, глаза бы мои на тебя не глядели. Вовка сел за свою парту, и лишь после позволил себе вздохнуть с облегчением. Второй урок — вторая двойка. А впереди еще три. На переменке играли в забивалу, и даже Вовку звали, но тот отмахнулся. Вечно сначала кличут в команду, а после все как один кричат, что «не по правилам». Маменькины сынки, толкнешь — сразу в слезы. Да и было у Вовки дело поважнее, чем эти детские игры. Он торопливо головой завертел, ища знакомый синий бант. Нашел, в стайке девичьей, возле окна. Уклонившись от летящей в голову меловой тряпки, Волков выдохнул и приблизился к девчонкам, приняв независимый вид. Те враз перестали шушукаться, словно кто-то переключатель нажал. — Чего тебе, Волков? — громко спросила Светка Логинова, всем видом показывая, что еще шаг и «я все учительнице расскажу!». Светка была ябедой и подлизой, с крысиным личиком, но даже это не давало Вовке право стукнуть ее как следует. Девчонка же. — Степнова… — в голосе как некстати прозвучала неприятная хрипотца. — Пойдем, поговорить надо. — Никуда она не пойдет. Лучше сам иди-ка отсюда! — А это уже Олька Пчелова произнесла. Серьезно и обстоятельно. С Пчелой лучше не шутить — она на физкультуре первая в строю и любого мальчишку отлупить может на раз-два. — Вот именно, Волков, иди, а то я учительницу позову! — и вновь Светка свои пять копеек вставляет. А Лилька молчит. Хлопает своими кукольными ресницами и смотрит задумчиво. — Поговорить надо, — повторил Вовка уже менее уверенно. Лилька отвернулась, остальные же девочки зажужжали гневно, задвигались в его сторону. — Иди отсюда! — Хулиган! — Елена Владимировна, а Волков пристает! Вовка выдержал немного девчачьего напора, прежде чем угрюмо уйти в сторону. В Светку Логинову прилетела там самая тряпка, и ее истошный визг слился с трелью звонка. Естественно, виноватым выставили Волкова, куда без этого. А на математике в испачканную кляксами тетрадку Вовке упала клетчатая записка. Он свел темные брови на переносице и развернул аккуратный листик. «После школы у вишни» — значилось в письме. Завиток над буквой «в» выдавал подчерк Лильки. Вовка косо глянул на Степнову — та на учительницу смотрела, серьезно так, сосредоточенно. Мол, никаких записок отличница передавать не может. Волков сложил листик и спрятал в ветхий учебник. Поерзал на стуле, стараясь найти более удобную позу, и вернулся к дробям. У доски на этот раз мялся Степа Кубышев. Никак у него не сходили значения — то скобку забывал, то знак путал. А класс заливался хохотом под укоризненное качание головой Анастасии Викторовны. Вовка к окну отвернулся. Что ему бедный Степка? И на остальных глядеть не хотелось. Вон Васька Сопля… Еще на переменке с Кубышкой ходил, а сейчас громче всех смеется. О чем там Елена Владимировна на внеурочном сборе говорила? «Товарищ, дорогие мои, может быть не прав и наш с вами долг — помочь ему! Не дай товарищу сбиться с пути!» Помощь одноклассников заключалась в насмешках и пинках, в плевках и обидных кличках. Вовка никак не мог взять в толк — разве утопающему поможет, если в него еще камнями кидать? Нет уж, лучше тогда с собой под воду часть таких «помощников» утащить. То-то смеху! Оставшиеся уроки Вовку грела записка в кармане. И хотелось поскорее под вишню попасть, и боязно было. А если все же обманет? Не придет. Дневник тем временем украсили две тройки и замечание. Зинаиде Андреевне не понравилось, как Волков ерзает на уроках. Благо, отзвенел звонок и учебный день остался в прошлом. Уже на крыльце Вовка почувствовав странное волнение. «Может, ну его?» Ну, нет уж. Кем-кем, а трусом Волков не был никогда. Перехватив старенький портфель покрепче, Вовка направился в сторону школьного сада. Он был уверен, что в лучшем случае не застанет там никого, а в худшем — Митяя с дружками. На удивление, под вишней действительно проглядывалось знакомое серенькое пальтишко и белая вязанная шапка. Вовка остановился в шаге от девочки, шмыгая заложенным носом. Враз стало как-то неуютно, холодно. Степнова прямо в глаза смотрела, серьезно так. Произнесла строго: — Ну, чего тебе? — Я это… — И слова все куда-то разлетелись. Словно воробьи — поймай еще. — Я… Извини, а. Лиля смерила непутевого одноклассника взглядом — от лохматой макушки до сбитых набок носков старых ботинок. Вздохнула, словно взрослая, и спросила: — Что, дома влетело? Не было насмешки в ее голосе. Над таким в их детском обществе не шутили — влетало всем. Вовке, к слову, пореже, чем остальным. — Влетело, — честно произнес Волков. Качнул портфелем и добавил тяжело, непримиримо. — Но я сам. — Волков, Волков… Вовке было невыносимо смотреть, как она качает своей головой, как дрожит завиток кудрявой челки на ее лице. Слишком по-учительски это выглядело. Поэтому он торопливо полез в карман и протянул свое сокровище: — Вот, держи. У Лильки глаза словно цвет поменяли — из темных в серые превратились от удивления. Она помедлила, но все же взяла подарок. — Ой, Волков… Откуда такая? — Да так, есть связи. — Вовке захотелось дать себе в ухо за лживо-высокомерный тон, но Степнова вроде как не заметила. Все конфету разглядывала. У Вовки нутро потеплело — порадовал, приятно. — Вов… А можно спросить? Тепло из тела в минуту выбило, холодом обдало все внутренности. «Нет!» — Спрашивай. — А это правда? Ну, что Митяй вчера про твою маму сказал? Больно стало даже не в сердце, а где-то в затылке. Вовка в землю уставился и прохрипел сдавленно: — Дура ты, Лилька. Дура! Произнес, и в ужасе замер. А вдруг как опять реветь начнет? А конфет больше нету! Как тогда извиняться? Вовка украдкой глаза поднял — нет, Лилька не плакала. Смотрела в ответ, красивая, ладненькая, словно с картины «Девочка с флейтой», и ресницами хлопала. Лицо ее было растерянным — редко увидишь отличницу такой. Прижав конфету к груди, она начал блеять, точно бабкина козочка: — Вов, а Вов… Не плачь, Вов. Не плачь.