I. Слухи в Петрограде
16 июля 2023 г., 20:00
И мглою бед неотразимых Грядущий день заволокло. — Дракон Вл. Соловьев, 1900
Единственное, что она помнила — то, что было очень темно, громко и страшно. Гулко билось сердце, рука соскальзывала с чужой, крепко держащей ее и тащащей куда-то, куда в неугомонной толпе было не понять; шум вдалеке, там, откуда их привезли, грохот, паника среди людей и давка, давка, давка… — Бабушка! — кричала она, и бабушка оборачивалась на нее, говорила, но слов было не разобрать. — Где мама? Папа? Куда мы… Громкий выстрел, ознаменовавший собой начало конца. Всего этого она тогда, конечно, не понимала, анализировала уже сейчас, по крупицам собирая то, что осталось от прошлой жизни. Ни лиц, ни имен, и собственное тоже — угаданное примерно по обрывку расшитой золотыми нитями ленточке. Только иногда она видела во снах еще отрывки: слишком короткие, чтобы понять по ним хоть что-то конкретное, но слишком ценные. В одном таком сне она узнавала тот же день из последнего воспоминания: дома утром было неспокойно, папа, запершись в кабинете, громко спорил с незнакомым человеком в мундире (его она видела на балу, но даже не знала, как зовут), мама почему-то плакала, приказывая слугам собирать вещи, крепко обнимала ее и обещала, что все будет хорошо. Бабушка пришла уже позже — а потом они, не отвечая на вопросы, повели ее на улицу, во двор, а в карету была запряжена их с братом любимая лошадка, и брат плакал даже сильнее, чем мама, потому что ему не разрешили взять с собой всех своих игрушечных солдатиков. Она всегда просыпалась именно на этом моменте, долго дышала, смотря в потолок, и пыталась улечься на узкой приютской койке, скрипящей от каждого движения и грозящей перебудить всех в доме. Потом поворачивалась набок и сжимала в руках, снова и снова из раза в раз рассматривала, будто пыталась найти скрытый смысл и ответы, единственную оставшуюся из прошлой жизни вещь, которую удивительным образом у нее не сумели отобрать. Все дело, возможно, в воспитательнице, пожалевшей ее, а может и в том, что она не была такой уж маленькой, когда попала сюда. Но кулон с гравировкой, с единственным опознавательным знаком — эмблемой или гербом, совсем ей незнакомым, с надписью на французском языке был единственной зацепкой и надеждой узнать, кто она такая. Не просто так ведь именно он снился ей во втором сне, чередовавшимся с красными кадрами начала революции. Не просто так он — и маленький мальчик, совсем кроха, впечатавшийся ей в юбки сарафана в тот момент, когда он убегал от своих гувернеров. Мальчик громко смеялся и протягивал ей в своей маленькой ладошке кулон, упавший от резкого удара. Он повалил их обоих на пол в ноги ахнувшим от неожиданности господам, и она тоже смеялась, помогая ему подняться, и они еще долго не могли успокоиться, даже тогда, когда ее отчитывали родители за то, что позволила показать себя в настолько некрасивом положении перед влиятельными людьми. И снова бабушка, в том же сне — только она, взяв ее за руку, тихо наклонилась и что-то вкрадчиво, смешливо проговорила. Она просыпалась всегда раньше, чем успевала услышать, что именно. Сменяя один другой, сны повторялись, смешивались, будто все происходило в один и тот же день, менялись местами, но для нее одно и то же все равно было повторяющимся и понятным в содержании: выстрел, кулон, маленький мальчик, ладошка, бабушка, улыбка, страх и резкая боль от удара о мостовую, боль, которая, она была уверена, и являлась причиной всему. Расскажи она кому-нибудь в приюте, ее бы или засмеяли, или застыдили, наказав никогда больше не упоминать; в новое время даже помыслить о том, чтобы сказать, что ты не из семьи рабочих, было сравни публичному признанию себя убийцей или противником власти. Это она, конечно, тоже поняла уже потом, не в шесть лет, когда только здесь оказалась, и не в восемь. Она научилась жить, не говорила никому, что знала о себе, что знала о своих родителях чуть больше, чем следовало — но пообещала, что однажды, если они живы, обязательно их найдет, надо только выбраться отсюда, из этого места, как ей стукнет восемнадцать. Она была уверена, что, стоит только выйти за стены приюта, перед ней откроются все пути — и она пойдет в Петроград, заработает на билет, а оттуда — сразу на вокзал, в Париж, и пусть она не знала языка, было еще много времени и обучиться, и найти работу, и перспективы были только светлые, мечты — об одном, и она была готова идти к этой мечте. Реальность же встретила ее еще более сильным ударом о заснеженную ледяную землю, пусть и не выбившим новую жизнь из памяти, но ощутимо прибив амбиции обыкновенной сиротки (а таких в Петербурге после событий было много) получить разрешение на выезд из страны. Жизнь оказалась куда сложнее и суровее, чем грезилось в мечтах под тонким светом комнатной свечки, где они с другими девочками читали сказки, пока воспитатели этого не видели. Уехать ей не удалось ни в восемнадцать, ни в двадцать — зато эти розовые воздушные замки уступили место настоящим, реальным целям и работе, за которую платили, что, как минимум, на сильный голод можно было не жаловаться. А еще Валерии не так уж и сложно было выполнять ежедневную норму по пошиву одежды для работников, так что появилась, какая-никакая, но стабильность, а кулон занял свое почетное место в драгоценной шкатулке на узенькой деревянной полочке ее собственной, маленькой, но зато своей, комнате. Сначала ей думалось — на время; а после и об этом думать перестало хватать времени. И именно поэтому когда по городу, передаваясь из уст в уста, шепотом на общих кухнях и рабочих комнатах женщинами, мужчинами и фантазирующими детьми, проходились слухи, Валерия не хотела участвовать ни в каком дальнейшем их распространении. Это было опасно — можно было хорошо так получить за неугодные высказывания, а оставаться без еды и крова не хотелось совершенно; когда-то именно из-за этого она не стала рисковать и пытаться уезжать. Пока молодой человек, безумный, безбашенный мальчик, младше ее года на три, как минимум, только-только, как она сама раньше, вырвавшийся из приюта в огромный Петербург, не заявился в их спокойную жизнь бушующим ураганом и не потребовал с широкой, ненормальной улыбкой разослать всем, всем девушкам ее возраста прибыть на «прослушивание» в старое крыло Екатерининского Дворца с обещанием успешной, невероятной карьеры. Как его еще не расстреляли с таким энтузиазмом, Валерия искренне не понимала, но догадывалась, что он, как минимум, не был глуп; скрывался, шепотом все называли его Гражданин, не зная ни имени, ни того, кем он на самом деле был; рассуждали, что он агент белых, но каким-то совершенно невероятным образом никто, насколько Валерия знала, его не выдавал. Под носом у милиции творилось такое, что могло посеять смуту во всем городе, и Валерия, к своему ужасу, осознавала, что ей отчего-то нравилась эта идея. Последней каплей был снова найденный в закромах кулон и гравировка — и, по слухам, обещание этого молодого человека вывезти их во Францию совершенно бесплатно в случае, если именно Валерия подойдет для их целей. И она слишком быстро, с ужасом для себя, приняла решение. Как маленькая девочка, на узкой койке в приюте однажды пообещавшая себе добраться до цели во что бы то ни стало. …Ночью во Дворце, заколоченном, расстрелянном и пустом, было до трепета и холодных мурашек по коже пусто и темно. Даже проход удалось найти не сразу, узнать о нем — и того более. Просто так, как оказалось, на место встречи было не попасть; и все же Валерия, коря сама себя за глупость, малодушие и безосновательный риск, шла вперед, больно укалывая пальцы об острые грани подвески, которую без остановки крутила в ладони. В конечном итоге, она, разумеется, нашла Гражданина, узнала его сразу; однако вместе с тем встретила там совсем не то, что ожидала.***
— Не то, — сказал Сергей, устало опуская голову на сложенные руки. — Нет, — прочеканил он же, отказав очередной девушке, которая пришла сюда и клялась, что, пусть ей и сорок, выглядит она исключительно на восемнадцать. — Бога ради, Олег, просто уведи их, — шепотом, развернувшись и чуть ли руками уши не закрыв от пронзительного смеха девиц, отчего-то решивших, что им нужны все четыре сестры. — Дорогая моя, прежде, чем собираться ехать в Париж, сначала пролечите слух, — язвительно, не терпя ни возмущений, ни возражений, останавливая очередную претендентку прямо на пороге. — Анастасия, а не Екатерина, и не Анна, нет, мы точно в этом уверены. Прощайте. — К сожалению, вы нам не подходите, — с дружелюбной, мягкой улыбкой и извиняющимся взглядом, но даже это все не спасло его от удара букетом по лицу. — Нет, нет, нет, на этом все, простите-извините, но на сегодня мы уже закрыты, au revoir, mes chers, мы с радостью посмотрим на вас завтра! — Захлопнув хлипкую дверь, он привалился к ней спиной, сполз в ту же секунду вниз, на пол, и, качая головой, закрыл глаза руками. — Они ушли? — шепотом. — Нет, еще стоят, — ответил Олег, даже не стараясь скрыть улыбки. — Надеются, что ты передумаешь. — Не передумаю, — зашипел он, еще немного, и, Олег знал, он начнет рвать на себе волосы. Как еще не предъявил, почему Олег его не остановил от этой затеи. — Олег, это просто невозможно, — сокрушался он, уже сидя с ногами в кресле и не выпуская из рук чашку. Олег уже трижды подливал туда чай, а тот все не мог успокоиться. — Мы же четко обозначаем задачу, ну не могу же я всем сразу говорить, по какой причине мы все это устраиваем, с чего они все вообще взяли, что… — Ну, ты сам не даешь никому и шанса, — вставил Олег в момент, когда Сергей набирал воздуха в легкие. — Разворачиваешь почти на подходе. — Да потому что ни на секунду не похожи! — Он экспрессивно всплеснул рукой и запоздало вспомнил, что чашка в руках была наполовину заполнена. Раздраженно вздохнул и вернул ее с громким лязгом обратно на блюдце. — Это видно уже по походке и манере вести себя. Нет, Олег, не говори мне ничего, — предупредил он, — я уверен, что смогу найти ее сразу, как увижу, с первого взгляда. Ты же понимаешь, нам нужна актриса, которая смогла бы повторить все так, будто она и есть та самая, чтобы не возникло никаких сомнений; оттого я так строг. Вот ты сам поверил бы хоть одной? Нет, я, конечно, разумеется, обучу ее всему! Но минимальные знания, минимальное понятие, как себя держать, осанка, Олег, умение улыбаться… Если Сергей начинал говорить, остановить его не получалось даже у Олега; ну, в тех случаях, когда они были наедине. Зачастую же на публике ему все же приходилось удерживать его от словесного потока, который мог бы разом разрушить всю их легенду и прикрытие. Сергей был увлечен, настолько, что не видел никаких возможных берегов; и дело было не столько в его молодом возрасте — восемнадцать лет, только выпустился и вышел в большой мир! — сколько в его натуре, яркой и эксцентричной. Олег еще в первую их встречу заметил, как тот ярким горящим огоньком выделяется среди других и, к сожалению, привлекает к себе все внимание, и хорошее, и плохое. Он бы не продержался долго, Олег был уверен. Огонек погас бы очень скоро чужими стараниями, либо был бы обращен в противную сторону. Хорошо еще, что стихов не пишет. Сумасшедшую, выходящую из всех рамок идею предложил именно Сергей, вскоре после их памятной встречи и договоренности сотрудничать — вскоре после того, как и сам Олег впервые услышал расползавшийся, как пожар, слух о выжившей наследнице. И если раньше он казался миражом, байкой, которую он сам, по неосторожности, и распустил, не сумев удержать пьяный язык за зубами, то спустя столько лет эта история из мифа начала внезапно материализовываться. И если совсем честно, то попервой Олегу было страшно. Он ведь почти смирился, что не сдержал данное обещание и предал все, что только было возможно. — Олег, ты чего замер? — позвал его Сергей, мигом выводя из омута, куда он сам себя загнал, рискуя утопиться. Он покачал головой; усмехнулся, выпрямился в кресле, хотел уже было сказать, что собирается уйти к себе, отдохнуть, завалиться и забыться тяжелым сном после насыщенного дня, как им помешали. Дверь в это крыло дворца должна была быть закрыта и — более того — скрыта от лиц посторонних, чтобы никто, даже случайно забравшись, чтобы прогуляться по пустынным и серым коридорам, не узнал, что кое-какие комнаты все-таки пригодны для жилья; однако при этом они постарались поселиться не так далеко от основных выходов, чтобы успеть, в случае чего, понять об этом приходе незваных гостей. Когда-то давно, как будто в прошлой жизни, пятнадцать лет назад, Олег знал это место со всеми его потайными комнатами как свои пять пальцев. Нужно было для работы. Сейчас он точно знал, что кроме них во дворце еще кто-то был, ночью, когда закончился прием приглашенных доверенных девиц. Олег не раз говорил, что они очень сильно рисковали, называя это место; то же, где они сейчас и временно остаются. Сергей отмахивался: в случае чего, их все равно найдут, а здесь все было бы символичнее. Идейный. Но сейчас, глядя на его вмиг вытянувшееся лицо, замершее в кресле тело, Олег снова видел в нем того инфантильного мальчишку, который сначала делал, веря в собственные идеалы и убеждения, и только потом думал. Совершенно — пока что — не приспособленный ко взрослой жизни, только вылетевший из приюта, он метался, как птенец, чуть не попался в клетку или не был попросту застрелен, но при этом продолжал из раза в раз делать одну и ту же ошибку: был слишком уверен в себе и своей исключительности. Сергей сидел и смотрел на Олега, в панике ища глазами спокойствие и уверение, что все в порядке. И Олег снова и снова, сам не зная, когда и как успел так привязаться за какие-то полгода, давал ему это. — Я схожу посмотрю, — сказал он, поднимаясь из-за стола. — Сиди. Не вздумай выходить, — чуть повысил голос, потому что Сергей уже ринулся за ним, едва не запутавшись в ногах. Вдалеке, гулким эхом раздаваясь по коридорам, послышался грохот упавшей на пол вещи. Человек, если он не успел уйти далеко, наверняка находился сейчас в главном зале. И конечно, Сергей его не послушал. Вместе они прошли от комнаты всего несколько шагов, спустились по лестнице, не сговариваясь, обогнули зал с другой стороны — а когда увидели, кто же явился нарушителем спокойствия, то Олег, не сдержавшись, выдохнул. Чем и привлек к ним обоим пристальное внимание девчонки. …Валерия была невысокой, молодой девушкой, идеально подходившей по возрасту, росту и комплекции. Первое, что вслух отметил Сергей, мигом потеряв все напряжение и выглянув из-за спины Олега с жутким интересом, это то, как она себя держала — выпрямив спину и встретив их, пусть и немного испугавшись, но со стойким спокойствием. — Но волосы не подходят, — он покачал головой, — они должны быть темнее, так что, — он даже выдержал паузу, и Олег молча наблюдал, с каким выражением смотрит на него Валерия, которая едва успела только представиться, и едва сдерживался, чтобы не хмыкнуть, — мне жаль, но вы зря проделали этот долгий путь. А еще я хотел бы напомнить, сколько сейчас времени, и, Валерия, приходить куда позже заявленного срока как минимум неэтично… — Время не было оговорено, — перебила его Валерия. Олегу она нравилась все больше и больше. — Что? — Сергей растерянно моргнул. — Время не было указано, — повторила она, наклонив голову и, будто потеряв к Сергею всякий интерес, начала оглядываться по сторонам. — И еще не так поздно, поэтому я посчитала, что могу вас побеспокоить. Мм, а почему именно здесь? Почему не в здании театра, например? Сергей продолжал молчать. — В любом случае, я все же попрошу вас выслушать меня. Волосы могу перекрасить. — Теперь моргнул уже Олег. — Но мне очень, правда очень нужно в Париж. Вы говорили, сотрудничество будет очень выгодное, а вы как раз ищите актрису моего возраста. Я не профессиональная, но… Могу попробовать. Что надо сделать? Спеть? — Э… — Не надо петь, — подхватил Олег, не сдержав смешка. Взгляд Валерии тут же метнулся к нему; и вблизи, выступив вперед из тени, он увидел перед собой девушку, не так уж сильно младше его, на самом деле. Понятно стало и то, почему Сергей стушевался: взгляд у нее… Олег давно такого взгляда не видел. — Расскажите лучше о себе. Почему вам нужно в Париж? — Я… — Валерия кашлянула, на мгновение отвела голову, чтобы собраться с мыслями, затем кивнула. Стояла она аккурат перед большой лестницей наверх, как на сцене, из полузабитых окон падал лунный свет, а позади — нельзя было не заметить, она всегда притягивала взгляд — висела чудом сохранившаяся картина. Местами порванная, со следами от пуль, с трещиной на раме и холсте, но все же, через многолетнюю пыль, можно было… можно было рассмотреть их всех. Даже ту, кого Олег не спас. И Валерия, несмотря на цвет волос, то ли из-за того, что у него вконец поехала крыша, то ли потому, что «атмосфера» действительно символичная, как говорил Сергей — казалась ему похожей. Но это в любом случае не она, и точь в точь они не найдут никогда. — Я просто хочу найти своих близких, — заговорила Валерия, ступив вперед, и мираж спал, стоило ей закрыть собой часть картины. — Я… думаю, имею все основания полагать, что они в Париже. У меня есть… осталась одна вещь… Я плохо помню свое детство… — она нахмурилась и резко замолкла, и Олег понял, что она не хотела дальше говорить; они, в конце концов, совсем не знакомы. А от слова про вещь его дернуло, как от удара. Через мгновение он заметил, как Сергей повернулся к нему, всем своим видом выражая один большой вопрос и встревоженность; Олег отрицательно покачал головой и отмел все ненужные лишние мысли далеко в сторону. А сам он… тоже выглядел странно; Олег еще никогда не наблюдал его таким притихшим, слушавшим каждом слово. Прикусив губу, он обнял себя руками и смотрел в одну точку, мелко кивал, пока Валерия продолжала тихо говорить, что ей на самом деле нужно, и рассказывала и про свое детство в приюте после шести лет, и про выпуск, и про годы работы швеей на фабрике… Сергей молчал, не кривлялся, не пытался перебивать, как делал со всеми прошлыми претендентками, и лицо его было такое белое, что Олегу вдруг стало неспокойно. Казалось, он сейчас свалится в припадке. — Достаточно, — остановил он ее прежде. — Спасибо, Валерия. Мы… — Но волосы не те, — проговорил Сергей тихо. Поднял голову; взгляд его забегал по стенами и остановился на картине. — Они не… те. У нее не такие. — У кого? — Валерия замерла. И Олег понял, что ситуация может выйти из-под контроля очень скоро, потому что Сергей очевидно ушел в себя и готов был рассказать все, что думал, а Валерия… ни с одной девушкой они не доходили так далеко. А это уже о чем-то говорило. — Валерия, вы не могли не слышать слухов. — Это сказал Сергей, взяв себя в руки. Олег видел: он категорически был не согласен с тем, что только что собирался сказать. Почему — вопрос. — Раз вы узнали про нас, и мы уже ведь виделись, да? Кажется, да… Не суть. Вы должны были слышать и о том, что сейчас во Франции одна очень влиятельная дама разыскивает свою пропавшую родственницу. Валерия замерла, как каменное изваяние. Олег нахмурился. А Сергей продолжал говорить, и говорить то, о чем они совсем не договаривались. — Понимаете… она обещала большую награду тем, кто сможет ее найти, — он замялся, начал нервно крутить пальцы и совсем не смотреть в глаза, как делал всегда, когда начинал фантазировать и откровенно врать. — И… ваша история… Да, мы ищем ее, эту девушку, и мне кажется… Ваша история, ваша потеря памяти… Это все очень странно и не просто так. Я совсем не ожидал такого, но, кажется… Олег, что слухи — правда? — спросил он, повернувшись к нему, а в глазах… Какой же ты плут, Сережа, подумал Олег. Он и сам на секунду поверил, что Сергей говорил искренне. А эта рыжая лиса говорила только то, что все желали услышать. — Вы думаете, что я могу… что я правда могу быть родственницей этой женщины? — переспросила Валерия. — Я… кто она? Моя бабушка… я помню, единственное, что я помню, что мы должны были уехать, но мне помешали. Вы правда можете устроить нам встречу? Она понадеялась. Поверила. — Кто она? — спросила Валерия снова. Сергей, замешкавшись всего на минуту, прикусил щеку и, собравшись, все же сказал: — Ваша бабушка, Валерия… Мария Федоровна, — совсем тихо. Будь Олег писателем, сказал бы, что в тот момент «стены содрогнулись». На самом деле не произошло ничего удивительного: Валерия только охнула, отступив на шаг, резко замотала головой, а вот Сергею, казалось, имя только придало сил. Он выпрямился, горячо заговорил, распаляясь все больше, насыпая все больше лжи, в которой сам грозил запутаться. Олегу же просто хотелось спросить про вещь — что это и когда ее ей передали. Помнит ли она… ну, нет, об этом даже думать нельзя. — Валерия, нет, погодите. Это ведь может быть правдой! Возраст тоже сходится! А ваша память… поедем, мы поедем, это точно решено, вы как раз хотели узнать, кто ваши родственники, а если все так и вас узнают… — Он заулыбался. «То тогда мы с тобой, Олег, уедем куда-нибудь далеко и будем жить припеваючи до конца своих дней». — Я не могу. Нет, я… вы что, ну какая я родственница, это наверняка простое совпадение… — Откуда вы знаете? А что, если нет? — А если да?! Это обман! — Да какой это обман, Лера, вы… — Сами сказали, у меня волосы не те. Нет, нет, только не… — Как же быстро сменилась ее мотивация страхом, только она услышала это имя, Олег был поражен. Наверное, осознавать, что ты и вправду можешь оказаться великой княжной, чудесным образом выжившей, трудно… а Сергей мастер по части навешивать чепуху. В которую веришь, как в неоспоримую истину. Не она, Олег знал. Не могла быть она. Он сам видел… сам не справился, не спас. — Пятнадцать лет прошло, вы были ребенком! С волосами могло случиться что угодно! Пусть она просто посмотрит на вас и узнает, и… — вдруг Сергей сделал то, чего Олег совсем не ожидал: двинулся вперед и схватил Валерию за руку. Казалось, он был в восторге. — Она просто посмотрит на вас, — повторил он. — Мы не будем врать. Но я почти уверен… Ваша походка, манеры, все выдает в вас представительницу знати, странно, как вы сами еще этого не поняли! Олег видел по взгляду: догадывалась. — … Я правда не… это все очень серьезно, я не думала, что… — Валерия, — надавил Сергей. — Я… …Уговорить ее было и вправду нелегко, на одном вечере все не решилось. Узнав «правду», Валерия сдала назад, отказавшись в страхе и от мечты о Париже, и от желания узнать, кто она на самом деле. Честно говоря, Олег даже немного понимал. Но против Сергея, если он чего-то хотел, выстоять было бессмысленно. — Давайте… давайте так! — Валерия отошла. — Я… я согласна, хорошо! Но! — Резко вставила. — Я не буду врать. Это не… я не буду играть и обманывать, вам ясно? Если все не так, вы не получите ни копейки, потому что притворяться перед людьми я не стану, не буду выдавать себя за другую! И Сергей, конечно же, согласился — а Олег по глазам видел и читал на лбу, что тот готов был сделать все, чтобы Валерия сама была убеждена в их деле так же, как и он сам в том, что хочет от этого дела получить. В течение полугода они искали девушку, хоть отдаленно похожую на Анастасию Николаевну, дочь императора, одну из пяти его детей; в течение полугода ни одна из претенденток и близко не была похожа на великую княжну, погибшую в возрасте шести лет. Погибшую практически у Олега на руках, когда он нес ее, удивительно маленькую для шести лет, по темным коридорам разрывающегося в криках и воплях дворца. Только ее — потому что остальных он не успел ни предупредить, ни вывести; ему просто всунули в руки, сказали идти, и он шел, в темноте тоннеля не видя ни собственных рук и плачущего ребенка, ни дороги впереди. А, выбравшись, попросту потерял девочку из виду, получив прикладом о голову. Единственная просьба — не приказ, а просьба, которую он даже не сумел выполнить. Из воспоминаний пятнадцатилетней давности о той темноте осталось только смутное ощущение ткани длинного детского сарафана, свое бешено стучащее сердце, попытки успокоить плачь, отвлечь, в ужасе, что их обнаружат и не пощадят. Валерия не была ей, он не верил. Или не хотел верить, кто знает. Сергей не верил тоже — просто, слишком хитрый, успел придумать план, как всем остаться в выигрыше, и не то чтобы Олег не был с ним не согласен, просто… Он ведь сам это начал, сам зажег Сергея этой идеей, а он просто перенял ее и начал претворять в жизнь. Не ему судить. Им и правда хотелось обоим просто поскорее закончить с этой историей, получить деньги и уехать куда-нибудь далеко далеко. Или Олег просто пытался себя в этом убедить.
