Только это

Когда-то Хуа Чэн сказал, что если с тобой в доме не живут твои близкие, то на деле это не более чем резиденция. Он всегда так считал, но видеть и чувствовать, как резиденция становится домом… Ох, как же это прекрасно. Они вернулись с горы Тайцан лишь сегодня, и тем не менее одно присутствие Се Ляня во Дворце Блаженства уже заставляет Хуа Чэна наконец-то хотеть назвать это место домом. Они расположились на широкой постели, простыни которой сделаны из лучшего шёлка, а подушки набиты перьями редчайших птиц, с большой тарелкой самых разнообразных фруктов. Хуа Чэн подносит ко рту Се Ляня фиолетовые виноградины, и тот машинально обхватывает их губами, держа в руках свиток и внимательно изучая его. Виноградный сок стекает по щеке, но он так сосредоточен, что совсем не обращает на это внимания. Хуа Чэн, протянув руку, вытирает сок большим пальцем и слизывает его. На вкус — невероятно сладко. Взор Се Ляня обращается к нему — полный тепла и умиротворения. И счастья. В уголках глаз — морщинки от искренней улыбки. Губы — ярко-алые от ягодного сока. Волосы растрепались после того, как двое рухнули на кровать, целуясь. Жое свободно обвивает его предплечье и мягко колышется при любом движении, словно отражая состояние души Се Ляня — полное умиротворение. Хуа Чэн оглядывает его всего, упиваясь красотой. И ведь всё никак не может ей насытиться, словно ни за что и никогда не настанет момент, когда он подумает: хватит. Возможно, подобное могло бы произойти, если бы он больше никогда не закрывал глаза, только и делая, что рассматривая Се Ляня, но всё равно — это очень и очень маловероятно. Ведь он такой… — Гэгэ такой красивый. Се Лянь только-только вернулся к чтению, но на его лице тут же вспыхивает очаровательный румянец, едва он опять отрывает взгляд от книги и понимает, как Хуа Чэн смотрит на него. Он вытирает рот ладонью, и на её тыльной стороне остаётся фиолетовый след. — Ха-ха, Сань Лан, что ты такое говоришь? — Се Лянь приглаживает волосы, наспех поправляя причёску. — Я сегодня выгляжу как неизвестно что… — Его Высочество всегда выглядит великолепно в глазах этого скромного последователя, — как бы между прочим возражает Хуа Чэн, положа руку на сердце. Се Лянь краснеет лишь пуще прежнего, несколько секунд смотря на него, а после отводит взгляд, заправляя прядь волос за ухо. — Ты тоже очень красивый, Сань Лан. Хуа Чэн замирает, стараясь не показать своего замешательства. Что бы ни произошло, он никогда не сможет привыкнуть к комплиментам от Се Ляня насчёт внешности. Ведь где-то глубоко-глубоко внутри всё ещё прячутся голоса из прошлого — голоса, принадлежавшие тем, кто толкал его на землю, избивал, выплёвывал слова ненависти, называл «уродливым чудовищем». Монстром. Но слова Се Ляня сильнее. Они наполнены честностью, искренностью и исходят из самого сердца. Разве может Хуа Чэн ему не поверить? — Ох, — выдыхает он, уводя на секунду взгляд. — Спасибо, гэгэ. Слышится шуршание простыней, кровать слегка поскрипывает: Се Лянь внезапно придвигается близко-близко к нему, всё так же излучая тепло и нежность одной своей улыбкой. Хуа Чэн сидит скрестив ноги, и Се Лянь невольно задевает его голые ступни, став рядом на колени. Протянутые к чужому лицу изящные пальцы замирают в нескольких цунях от него. — Могу я?.. — спрашивает Се Лянь через сеть духовного общения. Хуа Чэн вздрагивает. — Гэгэ не нужно спрашивать разрешения. Кончики пальцев, подобно перу, нежно скользят по лицу. Се Лянь наклоняется, оставляя на чужих губах быстрый, но оттого не менее нежный поцелуй и отстраняется. Хуа Чэну инстинктивно хочется потянуться за теплом его губ, но всё же он сдерживается и остаётся на месте. Се Лянь продолжает изучать его касаниями, посмеивается, тыкая Хуа Чэна в нос, прослеживает кончиками пальцев форму уха, заправляет за него пряди волос, спадающие на правый глаз. Пальцы замирают, коснувшись повязки, и Хуа Чэн втягивает воздух, который совсем ему не нужен. Се Лянь, кажется, тут же замечает это. — Я… Я бы, — пытается произнести он, но не может подобрать слов. Пальцы проходятся по краю повязки. В конце концов он бормочет: — Сань Лан, ты позволишь мне? Хуа Чэн не шевелится. Он рад, что его мёртвое сердце не может выдать всколыхнувшееся волнение, когда он отвечает, слабо улыбаясь: — Боюсь, гэгэ не понравится то, что он увидит. Се Лянь проводит большим пальцем по щеке Хуа Чэна, коротко смеясь. — Сомневаюсь, — тихо произносит он, но не настаивает. Вместо этого — убирает пальцы от повязки и наклоняется вперёд, оставляя поцелуй на переносице Хуа Чэна. Затем Се Лянь прижимается ближе к нему, усаживаясь между ног. И продолжает покрывать лицо Хуа Чэна лёгкими поцелуями и прикосновениями. Хуа Чэн хочет, чтобы Се Лянь всегда ощущал себя в безопасности рядом с ним, но… Нельзя не признать, что он и сам чувствует себя в объятиях Се Ляня абсолютно защищённым. Но не от опасности — как будто существовало что-то, что могло навредить ему! — а, скорее, от самого себя. Единственное, что могло сделать ему больно, — боль самого Се Ляня; и он больше ни за что такого не допустит. Се Лянь тихо смеётся над подобным приступом нежности, которой Хуа Чэн отвечает ему, и тот понимает, что видел всё. Видел Се Ляня со всех сторон: его взлёты, его падения; его ошибки, его победы; его страдания, его радость; его улыбку, его слёзы; его зажившие шрамы, его открытые раны; его тело, его душу. Хуа Чэн тихо вздыхает, утыкаясь Се Ляню в шею и проходясь по ней дорожкой нежных поцелуев. Отстранившись, он смотрит на Се Ляня и видит у того на лице тень беспокойства. И Хуа Чэн не даёт этому волнению охватить принца целиком: пальцы спускаются на чужой бок и легонько «атакуют». До смерти боясь щекотки, Се Лянь дёргается в сторону от прикосновения и лишь звонче смеётся. — Сань Лан! — журит он. Его глаза сияют, подчёркивая улыбку. Положив руку Се Ляню на бедро, Хуа Чэн улыбается в ответ. Затем ловит его левую ладонь и подносит назад к своей повязке. Се Лянь рвано вздыхает. — Сань Лан… ты уверен? — Гэгэ заслуживает знать всего меня, — произносит Хуа Чэн, отпуская его руку. Точно так же, как — я думаю — я знаю всего тебя. — Это не должно быть тем, чего я «заслуживаю». — Возможно. Но что если я хочу, чтобы это было так? После недолгой заминки Хуа Чэн чувствует, как пальцы скользят к его затылку, находя узел, и слегка тянут, но не развязывают до конца. Се Лянь смотрит на него, и Хуа Чэн стойко выдерживает этот взгляд — решение принято, дозволение дано. Так что повязка спадает. Хуа Чэн тут же зажмуривается. Он знает, как это выглядит: веко частично закрыто, пряча пустую глазницу. Это уродливо. Это недостойно. Недостойно такого, как Его Высочество, Наследный Принц Сяньлэ. От подобной мысли по коже бегут мурашки, и в этот же момент некая постыдная, глубоко похороненная часть его сожалеет, что позволила Се Ляню взглянуть. — Гэгэ… Мягкие губы прижимаются к веку осторожным поцелуем. Что бы Хуа Чэн ни собирался сказать, слова комом встают в горле, и он резко открывает глаза. Дыхание перехватывает. Там, где покоится его замершее сердце, растекается тепло — неистовое и знакомое. Оно всегда, всегда жило в нём, но… этой ночью вспыхивает, поглощая его целиком. Он вскидывает руки, обхватывая Се Ляня за плечи и утягивая в объятия. Хуа Чэн зарывается лицом ему в макушку. Чужие волосы ощущаются как шёлк и пахнут одновременно осенью и весной. Мерное сердцебиение отзывается в груди самого Хуа Чэна. Они обнимают друг друга так крепко, что кольцо на серебряной цепочке на шее Се Ляня оказывается недвижимо зажато меж их тел. — Разве я не говорил тебе? — произносит Хуа Чэн тяжёлым тоном. — Ты меня погубишь. Се Лянь отстраняется от него, на лице всё та же улыбка, в глазах — любовь. Взгляд так же нежен, как и раньше. — Сань Лан очень красивый, — повторяет Се Лянь, не открывая рта. Он вновь использует сеть духовного общения, и каким-то образом это звучит даже более искренне. Он ещё раз целует веко Хуа Чэна — нежно и осторожно. — Самый красивый. Пожалуй, хоть с чем-то мне повезло. Хуа Чэн целует его. Сперва страстно, затем чуть замедляется, когда Се Лянь улыбается ему в губы, целуя в ответ. Ему столь многое хочется сделать, но это всё ещё так ново, и хотя Хуа Чэн много знает из книг, Се Лянь — нет. Некуда спешить, если только принц не возьмёт бразды правления в свои руки. Они и правда могут не торопиться: в их распоряжении вся жизнь, которая не знает конца. Хуа Чэн скользит сзади руками по пояснице Се Ляня под нижние одеяния. Он делает это постепенно, медленно разводя в стороны края ткани и ясно выражая своё намерение, на случай, если Се Лянь захочет остановить его. Но тот лишь смеётся и предупреждает: — Пожалуйста, только никакой щекотки. — Никакой щекотки, — обещает Хуа Чэн. Затем его руки взбегают вверх по спине Се Ляня, прижимая его к себе и повторяя движение. Тот почти мурлычет. Хуа Чэн не может удержаться от поцелуя в линию челюсти, потом в шею, как можно ближе к ключице, прежде чем его останавливают одеяния Се Ляня. Но тот чуть отводит ворот в сторону, и Хуа Чэн с радостью принимает подобное приглашение. Когда Се Лянь дарит ему ответную ласку, Хуа Чэн думает, что пускай он и не может умереть, происходящее всё равно может убить его. — Сань Лан, твоя одежда, она… — Пускай она тебя не останавливает, — игриво, с ноткой лукавости усмехается он. Се Лянь легонько толкает его в плечо, разумеется, лишь в шутку. Он так долго возится с одеяниями, что Хуа Чэну приходится помочь ему, а затем лёгкими движениями большого пальца разгладить на лице Се Ляня морщинки смущения. Тот весь пунцовый: и от неудачной попытки снять одежду, и от банального созерцания обнажённой груди Хуа Чэна в такой непосредственной близости. И выглядит это — Хуа Чэн не может не признать — просто очаровательно. — Сань Лан, могу я спросить у тебя кое-что? — как бы между делом уточняет Се Лянь приглушённым тоном, позволяя Хуа Чэну наклониться и снять с него ночную рубашку. Хуа Чэн отбрасывает её подальше на кровать, прежде чем медленно оценить зрелище. Великолепный. — Что угодно, — уверенно отвечает Хуа Чэн. Он запечатлевает в своей памяти каждый цунь тела Се Ляня, радуясь возможности хотя бы недолго смотреть на него. Осталась только серебряная цепочка, и вот, снова оно: то самое чувство, что он находится именно там, где ему всегда было предназначено быть. Он даже почти расстраивается, когда Се Лянь вновь тянется за поцелуем, укладывая ладони на чужие плечи. Но тем не менее отвечает с той же страстью, ощущая, насколько сладостно обжигающей кажется тёплая кожа Се Ляня по сравнению с его — мертвенно ледяной. — Ничего страшного, если мы ограничимся этим? — наконец спрашивает Се Лянь, отстраняясь и восстанавливая слегка сбившееся дыхание. Он кажется немного встревоженным, и этого достаточно, чтобы заставить Хуа Чэна нахмуриться. — Разумеется. Как гэгэ пожелает. Ограничиться этим, — просит Се Лянь, так что только это Хуа Чэн и делает. Он возвращается к той ласке, которую дарил несколько мгновений назад. Но Се Лянь кладёт ладонь ему на грудь, и Хуа Чэн останавливается, испугавшись, что сделал что-то не так. Он же не мог навредить своему возлюбленному? Но Се Лянь смотрит на него всё тем же добрым взглядом. Однако теперь в его глазах проскальзывает тень неуверенности. Он прижимается поцелуем к краешку чужих губ и улыбается, словно прося этой улыбкой прощения. — Сань Лан, я правда имею в виду… ограничиться только этим. — Он вновь целует Хуа Чэна и затем прячет лицо в изгиб его шеи. Тот обнимает его, крепко, очень крепко прижимая к себе. Если бы сердце Хуа Чэна билось, то сейчас оно бы просто разорвалось от напряжения. Се Лянь продолжает: — Это нормально, если ты хочешь большего. Мы можем попробовать. Я… — Се Лянь замолкает на полуслове, вздыхая так, будто он невероятно смущён. Ох. Наконец Хуа Чэн понимает. В некоторой степени он ожидал чего-то подобного, когда узнал Се Ляня поближе. Поэтому он не чувствует разочарования. Ведь разве это должно его волновать? Разве ему стоит думать об этом, в то время как Се Лянь, единственный свет во тьме его жизни, обнимает его так крепко? Целует так смело? Смотрит на него всегда с любовью и обожанием? Этого должно быть достаточно. И этого достаточно. Это уже намного больше, чем то, о чём он совсем недавно не мог себе позволить даже мечтать. — Гэгэ, всё в порядке. Я бы даже сказал, более чем в порядке. Мы не должны делать то, что заставляет тебя чувствовать себя неуютно. Се Лянь лучезарно улыбается, и, ох, снова оно. Мне стоит принять это чувство. Осознать его. Это прекрасное ощущение из моих самых смелых мечтаний: моё любимое божество, озаряющее меня своим небесным светом. — Думаю, когда-нибудь я захочу попробовать. Просто… не так быстро? — продолжает Се Лянь, и Хуа Чэн устраивается поудобнее, утягивая его за собой. — Не пойми меня неправильно, Сань Лан! Я чувствую себя так спокойно рядом с тобой. Чувствую себя самым любимым. Я просто… Столько времени прошло. Хотя, на самом деле, так было всегда. Я никогда не думал о том, чтобы нарушить свои клятвы на пути самосовершенствования. Ты первый… первый, из-за кого моё тело предаёт меня, но всё равно: у меня нет никакого желания потакать этому чувству. Помолчав, он продолжает: — Но я действительно хочу тебя, в некотором роде. Я хочу испытать всё вместе с тобой, я просто не чувствую… Ах, это очень тяжело объяснить. Мне просто интересно, каково это. Порой чересчур интересно. Се Лянь прерывается, нервно смеясь. — Прошу прощения, наверное, я слишком много говорю? Хуа Чэн отстраняет Се Ляня от себя, но тут же обхватывает его лицо ладонями, смахивает выбившиеся пряди волос и смотрит ему в глаза. — Гэгэ никогда не говорит «слишком много», — мягко произносит он. — И этот недостойный всё понимает. Гэгэ, если ты хочешь остановиться на поцелуях — будут лишь поцелуи. Если однажды ты захочешь большего — будет большее. И если никогда этого не захочешь — то не будет. — Он целует Се Ляня в лоб. — Всё, что делает счастливым тебя, делает счастливым и меня. Эти слова заставляют Се Ляня умолкнуть на время. Он обхватывает пальцами запястья Хуа Чэна, словно не желая отпускать его от себя как можно дольше. — Ты не… Ты не думаешь, что я люблю тебя меньше, если не чувствую ничего такого насчёт тебя? Хуа Чэн медленно моргает. — Разумеется, нет. Точно так же, как страсть может возникать без любви, так и любовь может существовать без страсти. Совершенно неважно как, но я всегда буду твоим, я… Гэгэ? У Се Ляня краснеют уголки глаз. Ох, неужели он только что сказал?.. Хуа Чэн не успевает ничего сделать, сказать или додумать: Се Лянь отпускает его запястья и нежно обхватывает ладонями лицо, даря глубокий поцелуй. — Сань Лан ведь знает, как сильно я его люблю? — взволнованно спрашивает он между поцелуями. Хуа Чэн смеётся, с радостью принимая поцелуи и отвечая на них с таким же рвением. — Да, он знает, — говорит он и, когда Се Лянь снова оставляет поцелуй на закрытом веке, добавляет: — Но Сань Лан совсем не считает себя достойным этого. Се Лянь качает головой, словно говоря: Нет. Он достоин. Достоин всего на свете. Какое-то время Хуа Чэн лишь обнимает его. Только это, думает он, даже просто этого будет достаточно. Когда он снова пытается отстраниться, Се Лянь издаёт тихий вздох негодования, крепче цепляясь за него. Хуа Чэн улыбается и слегка сжимает его плечи. — Ваше Высочество, если ты не отпустишь, то как ты покажешь своему самому преданному последователю, каким способом он может доставить тебе удовольствие? Се Лянь мгновенно отстраняется, и в его глазах мерцает то, что Хуа Чэн может описать разве что как звёзды. Его буквально оглаживают этим взглядом, ни разу не задерживаясь на изуродованном глазу. Се Лянь смотрит на него лишь с величайшим обожанием. Хуа Чэн «задыхается» от вставшего комом в горле чувства, когда Се Лянь снова обхватывает его лицо ладонями и глаза принца — истинное зеркало души, полной счастья, которого она так долго была лишена. — Ну, ты можешь продолжать целовать меня — вот так. И целует. — Держать меня за руку и целовать её тоже — вот так. Теперь целует тыльную сторону ладони. — Обнимать меня настолько крепко, насколько захочешь, — вот так. Тёплые руки и торс прижимаются к Хуа Чэну, близко до невозможности. — Прикасаться ко мне — вот так… Се Лянь продолжает, демонстрируя истинный характер того, что он хочет, чтобы Хуа Чэн делал с ним. Когда он замечает, что Хуа Чэну тоже нравится какая-то ласка, он возвращается к ней, только чтобы снова сделать приятно. Хуа Чэн чувствует, что получает столько же, сколько отдаёт. Он мельком бросает взгляд на свою повязку, забытую в стороне, и ощущает себя невероятно свободно от того, что может полностью открыться единственному человеку во всех трёх мирах, который имеет для него значение. И сейчас перед ним этот полный воодушевления и оттого говорящий без умолку человек буквально сияет, когда Хуа Чэн опрокидывает его на спину, выдыхая родное имя, и целует.