Обратное течение

Протяжная, удивительно нежная для существа таких размеров песня кита раздавалась вдалеке, внося коррективы в привычное ледяное спокойствие океана. Словно какой-то сигнал, глубокий звук несся в пространстве, настраивал реальность на правильный лад, как музыкальный инструмент, заскучавший без рук хозяина. Мелкие рыбешки, плещущиеся в теплой воде повыше, засуетились, чувствуя неладное. В бесконечной синеве, жадно ловившей каждый лучик солнца, обитавшего где-то высоко над поверхностью, появился таинственный силуэт. Один из многочисленных подводных хищников приступил к охоте. Океан оставался все таким же опасно умиротворяющим, но атмосфера изменилась с появлением на арене нового игрока. Размеренные движения мощного хвоста, оснащенного внушительными плавниками, несли его обладателя вперед. Вода покорно расступалась, пропуская, будто слуга, смиренно кланяющийся перед своим господином, появившимся на пороге поместья. Цепкий взгляд хищника предвкушающе блестел, челюсти с острыми зубами, наточенными природой для кровавых пиршеств, нетерпеливо щелкнули. Стая рыбешек была неизбежно замечена и попала под прицел. Хищник приближался к своей добыче плавно, нарочито лениво, словно делая вид, что на самом деле не представляет никакой угрозы, и рыбы, не обладавшие достаточной хитростью, глупо и наивно подпускали его. Отсутствие резких движений не давало стае впасть в состояние паники, и она почти не двигалась, спокойно продолжая свою обычную жизнедеятельность. Вот только хищник, молодой и еще не износивший свой горячий темперамент, не выдержал, вновь щелкнув зубами и импульсивно дернув хвостом. Стая мгновенно сорвалась с места, осознав опасность, и принялась спасаться от смерти всеми силами. Принявший свой провал, хищник метнулся за ней, не замешкавшись ни на мгновение. Крепкое, но при этом гибкое тело стремительно набирало скорость, двигаясь в воде так, чтобы стая поворачивала туда, куда нужно. Нетерпеливость сыграла с охотником злую шутку, но объявлять поражение, пока у него еще оставались козыри, было рано. Бесчисленное множество подводных течений могли здорово помочь в поимке добычи, если знать, как их использовать, и на этом поприще мало кто мог посоперничать с представителями его вида. Паникующая стая с размаху влетела в четко спланированную ловушку, теряясь и тем самым предоставляя хищнику возможность. Ворвавшееся в гурьбу рыб существо двигалось резко и быстро. Челюсти разжались и уже через пару мгновений сомкнулись вновь, пуская кровь неудачливой трепыхающейся рыбе. Стая сориентировалась и вновь пустилась наутек, но, к несчастью, не раньше, чем еще две особи оказались насажены скользкими тельцами на острые когти. Хищник остановился, провожая равнодушным взглядом скрывающуюся из виду перепуганную стаю. Он получил от нее все, что ему требовалось. Оставшись наедине со своей добычей, существо мгновенно переключилось в режим поедания. Челюсти работали, разгрызая плоть и кости, пока их хозяин насыщался, поглощая все, что смог поймать. Лишь жалкие ошметки рыбьих тел, медленно опускавшиеся ко дну океана, свидетельствовали о том, что здесь недавно прошла успешная охота. Завершив трапезу, хищник довольно защелкал зубами, затрещал и с новым воодушевлением двинулся к поверхности, орудуя сильным хвостом. Погода над поверхностью стояла донельзя прекрасная. Блестящая от солнца верхушка водной толщи мерно покачивалась, и редкие облака, плывущие по ярко-голубому небу, не смели хоть на миг прерывать этот медленный, ленивый танец. Из глубины вынырнула человеческая голова и настороженно огляделась, проверяя периметр. Не найдя ничего, что могло бы ей угрожать, голова повернулась к солнцу и одарила мир над океаном счастливой острозубой улыбкой. Сытно пообедавшему тритону по имени Эрвин нравился сегодняшний день. Потратив с минуту на разглядывание другого, чужого мира, он занырнул обратно, чтобы следом выпрыгнуть из воды, подобно дельфину, и, все так же улыбаясь, начать свободно резвиться в верхних теплых водах, празднуя свою победу. Тепло гоняло кровь, заставляло сердце биться быстрее и будило внутри неуемное желание жить и исследовать. Покинув холодные воды в процессе естественной миграции, Эрвин следовал на юг, по пути стараясь узнать и встретить как можно больше новых вещей. И, наигравшись у поверхности, он ушел под воду полностью, разгоняясь и устремляясь вперед, к намеченной цели. Охота была лишь необходимой остановкой в его большом путешествии на много километров. Резвое, энергичное тело легко слушалось, пронося Эрвина сквозь кажущиеся бесконечными воды океана. Он, уже прошедший период глупой юности, еще был бесконечно далек от того, чтобы начать успокаиваться и замедляться перед тем, как уйти на глубину, куда не в силах прорваться солнечный свет и где сердце бьется так медленно, что кажется, будто ты уже умер. Так делали многие из его сородичей, достигая почтенного возраста – уплывали в вечную темноту, и их тела, приспосабливаясь к новым условиям, постепенно менялись до неузнаваемости. Но Эрвин, рано покинувший свою стаю и не особо жалующий всевозможные строгие правила, что она устанавливала, был живее всех живых. Он мчался вперед, ловя попутные течения, следуя одной из тех немногих вещей, которые не мог игнорировать в своей природе. Желание держаться подальше от холодных вод было вшито внутрь всех молодых особей где-то под спинным плавником. И, пусть Эрвин и не был в стае, он все равно был намертво привязан к необходимости перемещаться. Будто метко выпущенная стрела, он продвигался вперед, с каждым днем подбираясь все ближе к нужной точке, ближе к материку, и причиной тому была не только природа, но и то, что, в общем-то, отличало Эрвина от большинства других тритонов. Неуемный интерес к другому миру, там, на суше, и его обитателям, похожим и непохожим на его вид одновременно. К людям. Наверное, все дело было в его отце, питавшем точно такой же интерес к этим странным существам. В те времена, когда тот рассказывал Эрвину о них и об их мире, тот был еще слишком мал и слаб, чтобы обойтись без коллективной защиты своей стаи. Другим старшим не нравилось, что отец плюет на свою суть, наведывается к людям и склоняет молодняк к дурным мыслям. Они, в отличие от восторженного родителя, рассказывали Эрвину совсем другое: как человек все дальше пытается пробраться в их места обитания, как убивает не для пропитания, но для развлечения, как заполняет воду опасными вещами, отравляющими рыб и черепах. Эрвин слушал и боялся, а позже стал бояться только сильнее, когда отец не вернулся из своего очередного путешествия поближе к территории людей. Страх действовал, пока его самого однажды не потянуло на поверхность пересилившее любопытство, и с тех пор Эрвин заболел тем же самым недугом, что и собственный родитель. Момент, когда в утреннем тумане он впервые увидел силуэт людской огромной лодки, стал в его жизни поворотным. Путь назад с той самой секунды для него исчез. Как и все тритоны, Эрвин обладал способностью перекидываться в человека и ненадолго выходить на сушу, чем не преминул воспользоваться, как только в первый раз оказался у берега ночью. Внезапно оказалось, что такая трансформация отнимает ужасно много сил, после чего приходится тщательно отъедаться и отдыхать не один день, чувствуя ломоту во всем теле. Ходить на человеческих ногах было возможно, но крайне неудобно, собственные руки без привычных когтей казались бесполезными. Даже острых зубов в два ряда у человечьей формы не было! Все это было ужасно сложно и небезопасно, поэтому к смене формы Эрвин не пристрастился слишком сильно. Вместо этого он научился подплывать к самому берегу, прячась под кораблями и лодками, ускользать от людских взглядов и незаметно следить за человеческой жизнью из тени. Подслушивать разговоры, наблюдать, обрывать сети особо жадным охотникам за рыбой, когда те слишком надоедали, ловко снимать рыб с крючков. Оказалось, что все, что ему доводилось слышать о людях от сородичей, в той или иной степени правда – и хорошее, и плохое. Это только подготовило почву для дальнейшего изучения их удивительного мира. Голову не хотела покидать одна единственная навязчивая мысль: если тритоны могут обращаться людьми и выходить на сушу хоть на считанные часы, значит, их видам судьбой уготовано общаться. Язык людей, впрочем, поначалу Эрвин понимал очень относительно. Тритоны им пользовались, но редко, поскольку столь же редко выплывали на поверхность. Под водой же такой метод общения был и вовсе бесполезен – стая разговаривала щелканьем, свистением и пением, посылая по воде все необходимые сообщения. С первым же приближением к людскому обществу Эрвин понял, что у человеческого языка множество вариантов, и пройдет еще много сезонов, прежде чем он сможет выучить хотя бы часть из них. Помимо прочего, человеческий мир был очень переменчивым, и в нем постоянно появлялись новые слова, значения которых нужно было как-то понимать в гурьбе прочих или самому додумывать, с чем бы могло быть связано то или иное выражение. Это не всегда заканчивалось успешно. Но Эрвин учился, багаж знаний пополнялся, а интерес от этого только возрастал. Чем больше он узнавал, тем яснее понимал, сколько еще неизвестного в себе хранит этот чудной сухопутный народ. Однажды Эрвину довелось спасти человека. Неуклюжий некто, чью половую принадлежность ему так и не удалось определить, рыбача, свалился с лодки и почти сразу пошел ко дну. Эрвина тогда это нешуточно удивило – что, неужели все люди так плохо плавают? – но сорваться на помощь показалось самым естественным и правильным, что можно было сделать. Люди становились такими беспомощными, сталкиваясь с океаном, они не могли существовать в нем и не могли с ним бороться, но они строили лодки, мастерили удочки и снова пытались броситься в схватку, раз за разом. Это вызывало какое-то почти детское восхищение и в определенной степени уважение, если не вспоминать, сколько вреда те же люди причиняли водным просторам. В тот раз Эрвин выбрал не вспоминать, затащив неуклюжего чудного человека обратно в его небольшую лодку, тут же возвращаясь в воду. - Спасибо! – вдруг раздалось хриплое, но очень радостное с поверхности. – У меня всегда… Всегда закрадывалось подозрение, что вы на самом деле… существуете. Если ты меня понимаешь, то знай, что я никому ничего не скажу. Ты спас мне жизнь! Пораженный тем, что к нему обратились, Эрвин тихо сидел прямо под лодкой и не смел двинуться с места, словно заколдованный огоньком рыбы-удильщика малек перед неизбежной погибелью. Он мог бы всплыть и ответить человеку на его языке, но что-то екнуло внутри и остановило его. Ненавистный запрет стаи на контакт с людьми вдруг прочертил перед ним линию, которую он не смог пересечь. Нельзя, опасно, не суйся. Это ведь глупо, как подплыть раненым одному к стае оголодавших акул. - Я Ханджи, - крикнул человек, мгновенно заходясь кашлем, вероятно, оттого, что хлебнул воды. – Я не знаю, как тебя отблагодарить… Могу только угостить. Может, тебе понравится? Следом за этим в воду рядом с лодкой плюхнулось что-то, и первой реакцией Эрвина было шарахнуться в сторону, игнорируя непонятный предмет. Однако предмет продолжал тихо и мирно опускаться ниже, не представляя угрозы, и в итоге любопытство вновь пересилило, побуждая приблизиться. Спустя несколько минут тщательного изучения Эрвин уже разрывал зубами человеческую еду, которая явно была когда-то чем-то живым, судя по вкусу, но совсем не походила на вкус рыбы, на которую он обычно охотился. Не было похоже это и на моллюсков. Странный, очень яркий, но приятный вкус ударил по рецепторам, никогда не знавшим такой роскоши. И Эрвин осмелел после трапезы, разрешая спасенному человеку увидеть кусок его хвоста, выглянувшего из воды, прежде чем метнуться на глубину. С поверхности он услышал довольный хохот, то и дело переходящий в кашель, и очередные благодарности. Так у него появилась вера, что их виды могут общаться мирно, и что человечество вовсе не обязательно уничтожит их всех, если массово узнает о существовании тритонов, как учили старшие, когда он был ребенком. Так он понял, что ему нравится человеческая еда, и он не отказался бы попробовать еще что-нибудь из этого странного рациона. А сейчас Эрвин двигался в направлении небольшого городка, где уже бывал во время предыдущей смены сезонов. Ему было интересно, будут ли на месте все те же рыбаки, что и раньше, количество лодок и людей, говорящих на вариантах их языка, как частично понятных ему, так и не понятных вовсе. Ждал его и облюбованный неподалеку от городка неприметный грот, в котором он хранил вещи, потерянные людьми в океане. Украшения, которые они любили носить на своих телах, различные безделушки и вещи, которым Эрвин не знал применения. Но ему нравилось подолгу проводить время в гроте после кормежки, рассматривая свою коллекцию и гадая, что и для чего на самом деле предназначено. К сожалению, подтвердить или опровергнуть его догадки никто не мог. Даже если бы ему удалось найти или украсть то, чем люди прикрывают свои тела, после смены формы на человеческую, вопросы о простых вещах быстро выдали бы его. Поэтому Эрвин только наблюдал за жизнью людей втихую, лишь один раз решившись выйти на сушу рядом с ними – на участке берега, где люди отдыхали и плавали в воде, в кои-то веки не прикрывая своих тел. Почему-то только малая часть их общества решалась на что-то подобное. Не сбавляя скорости, Эрвин плыл, наслаждаясь самим процессом своего путешествия. Ему нравилось ощущать силу и прыткость своего молодого тела, и хотелось играться, красоваться перед своим миром, показывая, что он на своем месте, мощный и свободный делать все, что ему вздумается. Он неоднократно задумывался о том, ощущают ли люди такую же связь с землей, как тритоны – с океаном. Или, может, они нигде не чуют своего места, и поэтому отчаянно рыщут везде, куда только могут добраться? Могло ли среди них быть множество личностей, как и он, желающих лишь исследовать ради исследования и общаться? Крутнувшись, Эрвин метнул взгляд на свои когтистые руки с перепонками между пальцев примерно до середины, и вновь улыбнулся. В воде они служили ему верными инструментами, позволяя атаковать рыбу во время охоты и легко открывать ракушки. Люди тоже питались рыбой и моллюсками, он видел – вот только для того, чтобы ловить, собирать и делить на части добычу, им никогда не хватало собственных рук. Тем не менее, они всегда находили способ решить сложную, на первый взгляд, задачу, открывавшуюся перед ними. Наверное, Эрвин бы уже давно рискнул и установил прямой контакт с человеком, если бы не беспокойство за своих. Конечно, он не был первым в их роду, кого люди видели в истинной форме, он знал и сам слышал, что у них ходят целые легенды об их народе. Вот только людской мир развивался и менялся гораздо быстрее тритоньего, и самолично давать им доказательства правдивости этих легенд было безмозгло и чертовски опасно. Эрвин мог думать о человечестве что угодно, но он не должен был забывать об их виде и о том, что большинство его представителей желает жить тихо и спокойно, никогда не попадаясь людям на глаза. Но сейчас, охваченный радостью и восторгом, Эрвин полностью отдался океанским потокам и сосредоточился на ощущении того, как вода обволакивает его и помогает плыть. Тяжелым мыслям здесь не было места. Предвкушения и радости от предстоящего приключения не могло унять ничто, и он снова крутнулся, метнулся к поверхности и выпрыгнул высоко в воздух, через мгновение изящно соскальзывая обратно в воду, пока никаких лодок не было в поле зрения. Жизнь бурлила в нем, и жизнь говорила двигаться, охотиться, вертеться в воде, как хочется, и наслаждаться каждым мгновением своего существования. До прибрежных вод выбранного городка, не считая остановок на отдых и охоту, оставался примерно день пути. Там, где начнутся богатые живностью рифы, будет вольготно провести часть сезона, вдоволь отъедаясь и наслаждаясь теплыми солнечными днями. План был давно продуман и завершен - оставалось только привести его в исполнение. Периодически довольно пощелкивая, Эрвин продолжал следовать вперед сквозь водные просторы.